Час Самайна

Петроград. 24 марта 1918 года, понедельник 

В четверг у мамы была операция. В пятницу я ходила ее на­вестить. Я так волновалась, когда шла в больницу. Все время казалось, что когда я приду, то мама окажется в покойницкой. Еще больше я испугалась, когда, войдя в палату, увидела, что ее кровать пуста. Но мне объяснила какая-то больная, что маму перевели в другую палату. У меня отлегло от сердца. Пришла к маме, убедилась, что у нее все благополучно, и со спокойной душой отправилась домой. 

В пятницу я осталась ночевать в Питере. Пришла домой из больницы часов около семи. Стала заниматься хозяйством. Потом долго читала книжку «Ольга Орг». Когда уж собиралась ложиться спать, приехал Ванин вестовой и привез кое-какие вещи. Пришлось его накормить и уложить спать. В субботу нужно было остаться в Питере хотя бы до вечера, чтобы помыться и постирать. Эта мысль так сверлила мой мозг при возвращении домой, что я уже хотела преспокойненько идти на поезд: невыносимо хотелось об­нять моего Ваню, так уже успела соскучиться. 

Пришла домой, начала греть воду, потом стирать. Боялась из-за стирки не попасть на поезд и все-таки опоздала. Было досадно до слез, что не увижу Ваню. 

В воскресенье утром отправилась в Левашово. Я нервнича­ла, раздражало все: то, что поезд долго не трогается, а потом, когда тронулся, что очень медленно едет. Наконец добралась в Левашово. 

Не иду, а прямо лечу со станции. Вхожу в дом, все как будто на своих местах, даже писарь за работой. Вхожу в нашу ком­нату. Чистенько, уютно, Ваня все прибрал к празднику. Но... Вани нет: Наконец он появился. Я думала, он будет рад моему приезду. Думала, и он порядком соскучился, но он первым делом принялся меня ругать, почему я не приехала вчера, т. е. в суб­боту. Почему-то вообразил, что я была на вечере. Потом все уладилось, и мы мирно ворковали как голубки. Только одно об­стоятельство, нездоровье, очень огорчило меня и его. 

Но все-таки вчера я была очень счастлива. Сапоги для меня готовы, только не очень нравятся. Я говорила Ване о своей любви, о том, как соскучилась за эти два дня, а он сомневался и не верил.

Петроград. 1 июля 1918 года

Днем была на службе. Обратно пришлось ехать на семича­совом. Перед поездом зашла к Вере Федоровне узнать, не готово ли мое платье, но оказалось, что она его еще не начинала Просила подождать еще недельку. Приехала домой. Ваня был очень рад. Вероятно, за день без меня соскучился. Но ворвались посторонние люди и разрушили наше счастье. Как я ненавижу, когда нам мешают! Мы так редко бываем одни, вечно кто- нибудь является. Так и тут. Пришел Кряжев, потом Леднев, а затем появилась и Маруся. А Ваня почему-то все время лезет к ней. Мне это страшно неприятно. 

Я не ревную, но обидно, что ему все можно, а мне нет. Я бы ему никогда ничего не сказала. Пусть бы дурил. Ведь его от этого не убавится. И изменить с ней он не изменит, я в этом уверена. А раз уверена в нем, то из этого следует, что и ревновать не могу. Но обидно, что мне запрещается лишний раз посмеяться с кем- нибудь, пошутить, а он бесцеремонно обнимает женщин в моем присутствии. Но он уверяет, что делает это с целью поддраз­нить меня. А Маруську я прямо органически не перевариваю. Это такая хитрая бестия... Вышла замуж, а сама вешается на каж­дого встречного мужчину. Я всегда на таких женщин смотрю, как на животное, которое не может управлять своими чувствами. А я совершенно другой человек. У меня рассудок на первом плане. Ваня меня хвалит за это и всегда со мной осуждает Маруську. Хоть она и говорит, что любит мужа, но мне кажется, что вовсе не любит, а вышла за него только из интереса и при первом случае сбежит. Она так равнодушна к нему; что кажется, будто они очень давно женаты и уже успели охладеть друг к другу. Меж­ду прочим, они поженились не так давно. Она чувствует, что я ей не симпатизирую, и стала ко мне меньше лезть. Мне кажет­ся, она с удовольствием отомстила бы мне. Но ее злоба бессильна. Она знает, что я жена начальника ее мужа. 

Ваня был дежурным по полку и собирался идти сменять караул. Мне это очень не понравилось, потому что и так мы ужасно мало времени бываем вместе. Я просила его поскорее идти и побыстрее вернуться. Ему не понравился мой тон, и он грубо сказал, что не любит, когда я скулю, вернулся в компанию и сосредоточил все внимание на Маруське, которая в это вре­мя буянила с Ледневым. У меня так защемило сердце, что даже слезы полились из глаз. 

Вот и неизбежное пришло... Кому может не надоесть жена, которая все время трясется за своим мужем? Этих мужчин ни­когда и никто не сможет устроить. Им нравятся женщины ве­селые и полные сил, как Маруська. Но ведь и я была такой, могла даже дать сто очков вперед Маруське. Но ему не нравилось это... 

Зачем я обращаю на себя внимание мужчин? Жена должна быть серьезной и, кроме мужа, не должна видеть никого. Иначе он меня выгонит. Он добился своего и теперь отворачивается от меня. Конечно, идеальная жена скучна и назойлива. Ему нуж­на женщина, будоражащая кровь. Никогда он не будет доволен. Я это предвидела, но противиться не могла. Если он замечает, что я разошлась, то обрывает меня. А если не обрывает, то потом устраивает скандал, от которого уже не раз пострада­ла моя физиономия — если я начинаю оправдываться. И мне поневоле приходится забиваться в угол и быть идеальной же­ной, хотя мы не расписаны и не венчаны.

Петроград. 6 июля 1918 года

Какая досада! Сегодня не удалось поехать в Левашово. Еще когда я ехала на службу, поговаривали, что сегодня больше не бу­дет поездов, но что-то не верилось. Когда я пришла на вокзал после службы, оказалось, что поезд есть, да не про мою честь. Всего только один поезд, в шесть часов. В него пускали только военных и железнодорожных служащих. Многие службисты, жи­вущие по Финляндской желдороге, отправились домой пешком. А мне пришлось идти не солоно хлебавши в свою холодную квар­тиру. Я вернулась расстроенная. Было обидно, да и неизвестность мучила: долго ли еще придется сидеть в Питере? Я так разнерв­ничалась, что даже заплакала. Да и Ванюшу жалко, будет обо мне беспокоиться. Только я собралась варить кашу из остатков крупы, как в дверь постучали и входит Иван Евгеньевич, который приехал из Вятской губернии. Он меня успокоил, что голодная я не буду, дал мяса и картошки. Я сварила чудный суп. Затопили печку в комнате. Было тепло и хорошо. После сытного ужина я сладко заснула, а перед сном думала о Ване.

Петроград. 8 июля 1918 года 

Сегодня, возвращаясь со службы, зашла на вокзал и к своей великой радости узнала, что поезда начинают ходить с семи часов. На поезд идти было еще рано, и я поехала к маме в боль­ницу. У нее была бабушка. Она обижалась, почему я к ней не при­хожу. Мама поправляется и, наверное, скоро выйдет. Просила приходить почаще и принести хлеба. Я сидела у мамы недолго, торопилась на поезд. Со мной вместе ушла бабушка. Она все звала меня к себе и просила принести чечевицы на пост, по­тому что у нее ничего такого нет. 

Я села в трамвай и отправилась на вокзал, но все-таки опоз­дала. Сходила на квартиру. Получила письмо от Оли. Пишет, что очень весело гуляет, пользуется успехом, но жениха взяли в солдаты. В ожидании поезда я села в зале второго класса и при­нялась читать роман Горького «В людях». Он так ясно и прав­диво описывает всю грязь и мелочи жизни. Жизнь бедного, мел­кого народишка. И свою жизнь среди того народа. Добралась до Левашово благополучно. Вечером ходила в баню. Я так устала за день, что еле добралась до постели и заснула как убитая.

Петроград, 16 июля 1918 года 

Спали сегодня очень долго, за чай сели уже в первом часу. За чаем поругалась с Ваней из-за браслета. Я его пожурила, что так небрежно его носит, даже почернел камень, а он рассердил­ся на меня и стал говорить, что я дала его ему, а теперь укоряю. И папиросы припомнил, которые я ему когда-то подарила. Потом, мол, буду укорять. Конечно, я не думала его укорять, такой привычки у меня нет. А он все меряет на свой аршин! Он очень любит припомнить все то доброе, что для меня делает, как будто я бесчувственное животное и ничего не понимаю. Недаром он за это не понравился маме. Ругались мы долго. Ему не нрави­лось, что я не уступаю, но я не давала себя в обиду. Мне было так противно, что из-за такой дряни, такой мелочи, получа­ются такие крупные разборки. К вечеру буря улеглась, и выгля­нуло солнышко. Мой Ваня стал таким милым и хорошим! Ах, как я его люблю! Всегда любила. Не так, как он любит меня — только когда я во всем уступаю. А я всегда его люблю, даже во время ссоры. Мне хочется подойти к нему, обнять, успокоить, но самолюбие удерживает меня. Я знаю, что он меня оттолк­нет, и мне остается только сражаться.

Петроград, 22 июля 1918 года

В субботу после службы я не поехала в Левашово, а зашла домой. Ваня тоже приехал. Мы хотели в этот день пойти в кинематограф. Тут он обнаружил пропажу своих вещей, ко­торые украл тот инвалид, что приехал с Иваном Евгеньеви­чем, а Ваня начал обвинять в этом меня и моих родных. Это было страшно неприятно и оскорбительно слушать, потому что за своих родных я могу поручиться головой, что они чест­ны, несмотря на то, что бедны. Конечно, был огромный скан­дал, но к вечеру все успокоилось. 

Мы отправились в кинематограф, но последний оказался закрыт, поскольку не было света. Я предложила Ване прогулять­ся, но он огрызнулся и добавил ругательство, каким ломовики погоняют ленивых лошадей. Я высказала предположение, что ему со мной неинтересно гулять, а он начал утверждать, что в такую слякотную погоду не гуляют, и повторил ругатель­ство. Выдернул руку и быстро пошел вперед. Было унизительно бежать за ним, и я пошла в обратную сторону. 

Я дошла до Михайловского училища, чтобы узнать, открыт ли театр. Оказалось, что представление уже закончилось. Повернула назад, к дому. Смотрю, Иван идет мне навстречу. Он подошел и сказал, что во дворе меня отколотит! Я заяви­ла, что в таком случае не пойду домой. Он сказал, что тогда мне же хуже будет. 

Я пошла вперед, а он за мной. Когда прошла ворота, он меня остановил и потащил во двор. Он просто кипел от злости, даже задыхался. Как я ни упиралась, он затащил меня во двор и разделался по-своему. Так больно! А еще обиднее переносить подобное унижение. 

Ах, в другое время он не посмел бы меня и пальцем тронуть, а голод и нужда заставляют все терпеть! Он пришел домой и начал собираться в Левашово. Я его остановила — если бы этого не сделала, то мне было бы еще хуже. В это время пришла Анька и стала звать в Техническое училище на вечер. Я, ко­нечно, отказалась, теперь меня эти вечера совершенно не пре­льщают. Анька ушла, а мы помирились и улеглись спать.

Петроград, 31 июля 1918 года 

Ваня сделал мне приятный сюрприз, подарил шелка на три блузки. Реквизированные три чудные рубашки, почти новые, и еще кое-что. Я была очень рада, это то, что мне нужно. Но Ваня обиделся, когда я сказала, что одна из рубашек из под­кладочного шелка. Он вообразил, что шелк мне не нравится. А я вовсе так не думала. Наоборот, это чудный шелк, но все равно подкладочный. 

Вчера я поздно приехала домой. Слышу шум на чердаке. Подумала, что, наверное, кто-нибудь пошел с бельем так поздно на чердак. Я заперла покрепче свою дверь. Думаю, пусть шляются, где хотят, и делают, что хотят, лишь бы меня не трогали. Долго там стучали и не давали мне спать. На­конец я уснула. 

Снится мне, как будто в то время, когда я сплю, приходят Ваня и Степанов. Я спрашиваю, как они сюда попали, ведь дверь закрыта изнутри. А они говорят, что не могли меня добудить­ся и оборвали цепочку на двери. С этой мыслью я проснулась. Стук на чердаке прекратился, и я снова уснула. 

Утром я даже забыла про ночное происшествие. Вечером в четверг собралась гладить белье. Вдруг стучат. Это пришли соседки и сообщили, что все чердаки сломаны, в том числе и мой. Я пошла посмотреть. Большой сундук с посудой открыт, но, похоже, ничего не взяли. Пришлось всю посуду перенести домой. Часов в одиннадцать приехал Котик и привез мне дров. Я обра­довалась, что будет с кем ночевать. Забыла написать, что получила от мамы письмо и дала ответ. Потом улеглась спать.

Петроград, 14 августа 1918 года 

В субботу после службы поехала в Левашово, хотелось по­скорее обнять Ванюшу. 

Подхожу к нашей даче и вижу, что в окнах темно, даже у писаря нет огня. Я сразу подумала, что Ваня и писарь уеха­ли в Питер. Я вошла в дом, спрашиваю Котика и узнаю, что Ваня не уехал, а ушел в команду. В этот момент является Ваня, и у меня сердце готово было выскочить от радости. Ваня был рад не меньше моего. Он принялся меня кормить, расспрашивать, как жила эту неделю в Питере, не изменяла ли ему. Он осыпал меня поцелуями, чего давно уже не было, и я была счастлива. На другой день утром было опять все хорошо, как будто мы только что поженились. Только вышел маленький конфуз с Кряжевым, после чего мне было стыдно с ним. встречаться. Он оказался свидетелем нашей интимной жизни. Но Ваня меня успокоил, сказав, что ничего стыдного нет — всем известна супружеская жизнь. Ходила вместе с Ваней в команду. Погода была чудная. Тепло, солнце ярко светило, пахло весной. 

Когда вернулись домой, приехала Маруська. Я пошла к ней в комнату, и мы начали вспоминать прошлое. В наш разговор ввязался Ваня. Мы говорили о положении женщины как жены в двух планах — в интеллигентном и в простом, где женщины пользуются большей свободой. Когда мы вернулись в свою ком­нату, Ваня начал ругать меня, что я недовольна своей судьбой и что мне нужна еще какая-то свобода. Я стала его уверять, что мне ничего не нужно, что я всем довольна. В разговоре я не касалась личностей, говорила о женщине вообще, но он понял, что я намекаю на себя. Он заявил, что если я хочу пользоваться свободой, то и он будет вести себя соответственно, но тогда я не должна обижаться, если он на моих глазах приведет к себе женщину. Он сказал, что дает мне свободу, не понимая, что сам же ее и ограничивает. Наконец мы договорились, что ни у него, ни у меня не может быть свободы. Потом я уснула и проспала почти до 11 часов. Встала, поставила самовар, напоила Ваню чаем, и мы опять улеглись спать. На другой день я хотела уез­жать вечером. Весь день мы то ругались, то мирились. В этот раз уже на экономической почве. И опять к вечеру все уладилось. Домой мне ехать не хотелось, и я осталась до утра. Я страшно беспокоилась за свою квартиру, но все обошлось. 

Во вторник я хотела пойти в кинематограф, но он оказал­ся закрытым. Пошла к Маруське.

Петроград, 30 августа 1918 года 

Боже мой, как тяжело писать о предательстве любимого человека, о коварстве подруг! Но лучше все по порядку. Суббо­ту и воскресенье была в Левашово. Как обычно, у нас то и дело случались мелкие ссоры по пустякам, а к ночи мирились. Ваня стал еще раздражительнее. Вечером в субботу пришли на чай Кряжин и Леднев. При них Ваня начал делать мне оскорби­тельные замечания, которые я терпела, а затем не выдержа­ла и разрыдалась. Вместо того чтобы успокоить, он стал меня еще больше ругать, а когда я случайно перевернула кипяток _ему на брюки, то совсем разошелся и дал мне пощечину. Сви­детели этой безобразной ссоры, Леднев и Кряжев, вскоре ушли, оставив нас одних. Я думала о том, как буду завтра с ними встречаться, и сказала Ване, что уеду в воскресенье рано ут­ром. Попросила, чтобы он распорядился отправить меня на станцию. Это вызвало с его стороны бурю злости, и он сказал, что я уеду, когда он посчитает нужным.

В постели я не ответила на его ласки, полночи ревела, а он злился и курил. Он все-таки распорядился, и меня доставили на станцию. 

В поезде, обратив внимание на мое заплаканное лицо и крас­ные глаза, ко мне подсел командир в кожаной куртке и всю дорогу до Петрограда успокаивал. Нам оказалось по пути, и он проводил меня до самого дома. 

Понедельник, вторник, среду я была сама не своя на службе и дома. Получила замечание от комиссара банка. Вечером пошла к бабушке, но легче не стало. В четверг раздумывала, поехать в Левашово на выходные или подождать, пока Ваня сам надума­ет приехать ко мне. Решила ехать. С этими мыслями пошла в кинематограф, там встретила Аньку. Та удивилась, увидев меня одну, и сказала, что вчера видела Ваню с Маруськой в Пет­рограде. Я возмутилась, и после кинематографа мы пошли к этой змее подколодной. Та открыла двери, и, как она ни упиралась, мы вошли в комнату, потому что я заметила на вешалке шинель. Ваня оказался там, без гимнастерки и сапог. Он вначале испугал­ся, заметив меня, а потом начал кричать, что где это я шляюсь по ночам. Оказывается, его вчера командировали на несколько дней в Петроград, а он не нашел моей записки и ключей от ком­наты, поэтому ему пришлось остановиться у Маруськи. Я не по­верила, так как Маруська знала, что эти дни я ночевала у ба­бушки. Я разрыдалась и ушла одна домой. Вскоре пришел он. У нас был серьезный разговор, и Ваня обещал больше не общаться с Маруськой. А я вдруг подумала: могу ли я по-прежнему любить его? На следующий день вечером он уехал в Левашово. 

В субботу я все же приехала к нему. Он был удивительно спокоен и даже не придирался ко мне, как обычно. Но все равно во мне словно что-то умерло. Может, в том, что произошло, я сама виновата, ведь мы до сих пор живем с Ваней не венчан­ными? Но он этого не хочет. 

По дороге назад снова встретила командира, как и в прош­лый раз. На этот раз он был в простой шинели. Всю дорогу весело болтали. Оказывается, он из Одессы и, несмотря на молодость, уже успел повоевать в Украине на высоких долж­ностях, а еще недавно служил в Москве. Здесь лечится после ранения. Я заметила, что он прихрамывает. С ним было весе­ло и легко. Он гораздо выше и крупнее Вани, очень веселый. Он проводил меня домой и пообещал, что в следующий раз загля­нет на чай. Но это он шутил, так как знает о Ване.

Петроград, 10 сентября 1918 года 

После службы зашла к бабушке, узнала о ее здоровье и по­ужинала у нее. Она снова стала одолевать меня всевозможны­ми просьбами, рассчитывая, что Ваня все может и поможет. Но после того вечера в наших с Ваней отношениях образова­лась трещина. Он ведет себя по-прежнему, как будто ничего не произошло, впрочем, иногда, заметив мой угрюмый вид, сры­вается. А с чего мне радоваться? Маруську с тех пор не видела, хотя внутри клокочет огонь, который может обрушиться на нее при встрече. Специально к ней идти не хочу, пусть это будет случайная встреча. Хотя, возможно, к тому времени костер перегорит. Бабушка предложила переночевать у нее, но я спешила домой — надо снять белье, развешанное на чер­даке, не оставлять же его там на ночь.

Прошла по Литейному. Изменился облик города, его жители, другой стала и я сама. Вспоминала недавние девичьи куражи, прогулки по паркам, поездки в Удельную, Галич. Теперь все это для меня в прошлом, к которому нет возврата. Жаль стало того времени, тех веселых вечеров, походов нашей вокзальной шатии Неужели так стремительно проходит молодость? Мне еще неполных восемнадцать лет, а кажется, что за прошедшие несколько месяцев я стала старше на добрый десяток лет. 

Когда уже подходила к двери своего дома, за спиной услышала негромкое; «Женя!» Обернулась и растерялась. Это был зна­комый по поездке из Левашово, который меня успокаивал и смешил. Вспомнила, что его зовут Яков. Вид у него неваж­нецкий. Он был какой-то бледный и, похоже, очень нервничал. Совсем не похож на того, прежнего. Одет он в старую шинель, небрит. Выглядел он гораздо старше своих лет, и, встретив его на улице, я могла бы пройти мимо, не узнав. 

— Я пришел напроситься на чай, — криво улыбаясь, сооб­щил он. 

Я растерялась, представив, как мы сидим, чаи гоняем, а тут приезжает Ваня. Картина будет, как в водевиле, за исключе­нием того, что мне станет не до смеха. Он понял мое состо­яние, словно прочитал мысли. 

— Извините, Женечка, — сказал он. — Похоже, я некстати. Не хочу нагружать вас своими проблемами, но так получилось, что мне некуда идти. Может, подскажете, где я мог бы снять комнату на несколько дней? 

Несчастный вид Якова растрогал меня, и я рискнула пригла­сить его к себе, пока буду думать, где ему устроиться. Чай у меня ненастоящий, морковный, зато было немного сахара и хлеба. Пока я хлопотала с самоваром на кухне, он заснул, сидя на сту­ле. Я не стала его будить — знаю, что в такой позе долго не по­спишь. Интересно только то, что он представлялся при встре­че, будто занимает очень ответственный пост, и вдруг такой несчастный вид и эта просьба. Что у него приключилось? Ре­шила подробно расспросить, когда проснется. Пошла на чердак, сняла белье, возилась на кухне, а он никак не просыпался. Ситу­ация была двусмысленная. Было уже довольно поздно, мне хоте­лось спать, но не буду же я ложиться, когда в комнате за столом дремлет мужчина. Кроме того, он просил куда-нибудь опреде­лить его на ночь. Можно к бабушке, у нее две комнаты, да и от денег она не откажется, хотя лучше продуктами. Но что сей­час делать: составить компанию Якову и отвести его к бабуш­ке, а потом мучиться с ней вдвоем на кровати или возвращать­ся ночью одной? Подбросила дровишек в печку, полюбовалась немного разгорающимся пламенем. Решилась и постелила Яко­ву на полу, но будить не стала. Сама, не раздеваясь, прикорнула на кровати. Снился какой-то сумбур, много событий и знако­мых лиц. Сон забылся, как только проснулась. 

Было раннее утро. Яков сидел на корточках перед печкой и под­брасывал в нее дрова. Заметив, что я проснулась, извинился, что потревожил шумом. Он мне кого-то все время напоминал, и только сейчас я поняла, кого именно. Володю Кожушкевича. Такой же рослый, крупный, только гораздо выше ростом, с ши­роким круглым лицом, темными глазами и детскими пухлыми губами. Исключительно вежливый и обходительный. Интерес­но, как бы повел себя Ваня, ночуя в одной комнате с незнакомой девушкой? А как он поступил, когда я, поверив его словам, впус­тила вечером к себе? Лучше об этом не думать — себе дороже. Встала, нагрела самовар, напоила Якова чаем и отправилась с ним к бабушке. По дороге все время думала: если бабушка не за­хочет взять его к себе, то куда еще определить?

У Люды тоже две комнаты и отсутствие всяческих комп­лексов, но что-то мне не хочется вести его туда. Как ни странно, бабушка согласилась, но устроила форменный допрос: кто, откуда и почему? Яков сказал, что работал в Московской ЧК, а сейчас переведен в Петроград, и даже махнул перед ее носом каким-то мандатом. После ранения ему разрешили не­сколько дней отдохнуть, восстановиться. Говорил он очень убедительно, а страшное слово «ЧК» так подействовало на бабушку, что она стала чрезвычайно обходительной. Не знаю, кто он и что, но только он говорил неправду. Если бы он ра­ботал в ЧК, то проблем с тем, где поселиться, у него не было бы. Я оставила ему свой служебный телефон, предупредила, чтобы не пугал меня больше неожиданными визитами, и ушла, раздумывая, кто он на самом деле.

Петроград, 20 сентября 1918 года 

Наверное, я дура. Похоже, что я... — дальше следовало сло­во, старательно зачеркнутое. — Надо прекратить наши встре­чи — они ни к чему хорошему не приведут.

И вновь вклеенные листочки.

Тогда я не доверила дневнику все то, что узнала от Якова, неожиданно вторгшегося в мою жизнь. С этого времени даже в своем дневнике я не могла свободно высказаться, как, впрочем, и вся многострадальная страна. С этого момента я его писа­ла уже не для себя, а для других — тех, которые могли в любой момент бесцеремонно вторгнуться в мою жизнь, все переина­чив по своей тайной задумке или и вовсе оборвав ее. 

В тот сентябрьский вечер 1918 года мне, романтической девчонке, одной ногой еще стоявшей в прежней жизни, глубоко оскорбленной изменой близкого друга, открыл свою страшную тайну незнакомец, нашедший приют у моей бабушки. Не при­поминаю, что предшествовало этому. Помню только треск сосновых поленьев в печурке, горящую свечу на столе и себя, лежащую в постели с ним, Яковом Блюмкиным. Трудно сказать, что тогда толкнуло меня в его объятия: желание отомстить Ивану за измену и перенесенные мною унижения, а может... Впрочем, нет. Только не любовь. Да, Иван два дня как уехал со своей пулеметной командой на передовые позиции против Юде­нича. С тех пор он исчез из моей жизни. Навсегда. 

— Моя фамилия Блюмкин, — внезапно сказал Яков, когда мы отдыхали после бурного секса. Я была в противоречивых раз­думьях, верно ли поступаю. Я, конечно, понимала, что поступаю неправильно, но не всегда правильно то, что правильно. 

— Хорошо, я запомню. А моя фамилия Яблочкина, — про­стодушно ответила я. 

— Ты не поняла? Моя фамилия Блюмкин. Вспомни, ты долж­на была ее слышать. — Его голос напрягся. Мне даже показа­лось., что он немного обиделся. 

— Извини, но я ее никогда не слышала, — честно призналась я.        — Я даже редко газеты читаю, мне из-за этого комиссар в банке сделал замечание. 

— Ты потрясная простушка! — рассмеялся он, а я задума­лась, обидеться на «простушку» или нет. Слово обидное, но в его интонации звучал неподдельный восторг. Решила все же обидеться. 

— Конечно... — начала я, но он меня прервал: 

— Я Яков Блюмкин, человек, который совершил убийство германского посла Мирбаха! Убийство эрц-герцога Фердинанда в Сараево вызвало мировую войну, но последствия моего тер­акта не менее важны. Хотя партия социалистов-революционеров, в которой я состою, сейчас в опале, ряд руководителей арестован, а меня разыскивает ЧК, то, что я совершил, боль­шевикам на руку. Им больше всех выгодно, точнее, только они получили выгоду от этого убийства. Теперь у них развязаны руки. По логике, они должны были меня наградить, а не пресле­довать. Среди их руководства многие это понимают, поэто­му я до сих пор на свободе. Но обстоятельства меняются... Я получил известие от надежных людей, что мне опасно здесь оставаться и надо срочно исчезнуть. Поэтому обратился к тебе, а не воспользовался своими партийными связями и яв­ками. Завтра я уеду в Украину. Мне свыше это предназначено, я чувствую. Я уже вошел в историю, но это только начало.Предлагаю тебе отправиться вместе со мной. Что тебя дер­жит? Твой возлюбленный, который бьет тебя, подбрасывая взамен немного продуктов и дров? Ты еще не видела жизни, а мир огромен и многогранен. Здесь ты держишь себя в добро­вольном карцере, а там дорога в мир! Я еврей, может, не совсем правоверный, но мечта каждого еврея совершить паломниче­ство в Иерусалим, прислониться к Стене плача, пройтись по последнему пути Спасителя на Голгофу. И я там буду! Я обещаю открыть тебе дверь в мир, в котором ты найдешь себя и об­ретешь свет, вырвешься из забитости и дикости. 

— Хорошо. Я подумаю, — сказала я, в душе замирая со стра­ха. Покинуть эту милую квартирку, город, в котором вырос­ла, где много друзей, мама, бабушка, и отправиться в никуда, не зная зачем? Даже Иван с его грубостью казался милым и род­ным. Для чего я сказала, что подумаю? Неужели я смогу все бросить и отправиться... к черту на рога? Наверное, это я специально сказала, чтобы не сразу произнести «нет». — За­чем я тебе? Ведь ты меня не любишь, да и я тебя не люблю. По крайней мере, сейчас. 

— Чувства — это пережиток прошлого. В новой жизни мы должны быть свободны от всего этого, подчиняясь лишь целе­сообразности. Ты мне нужна, очень. Ты будешь моей тенью — всегда неотрывно рядом и никогда слишком близко. 

—Я не понимаю. Объясни! 

—Придет время, сама все поймешь. Я пойду к твоей бабуш­ке, надо кое-что забрать. Скоро вернусь. Утром независимо от решения дождись меня. Обязательно дождись. А пока прощай. 

Он собрался и ушел, оставил меня со своими думами. 

Я сказала ему неправду. На самом деле я была влюблена в него, достаточно было тех нескольких встреч. Я вообще очень влюбчива, но знаю, что это чувство быстро проходит. Володя Кожушкевич, Ваня... Оба внушали мне сильное чувство. Но проходило время, и у меня над чувствами главенствовал разум. Хотела ли я остаться с Иваном? Наверное, нет. Ниче­го хорошего в будущем с ним меня не ожидало. 

Но я по-настоящему влюблена, очарована, безумна, готова следовать за Яковом на край света. Всю прошлую жизнь я жда­ла именно его — авантюрного и осторожного, самоуверенного и внимательного, витающего в облаках и приземленного, му­жественного и трепетного. За этот неполный месяц я узнала его так, как не знала тех, с которыми общалась годами. 

Жизнь с Ваней была кошмарным сном. Я была его наложницей, рабой, и он все время это подчеркивал. Ему нужно было только мое тело, душа его не интересовала. Он покупал меня за дрова, пайки, отрезы материи. Неужели я так дешево стою? 

Яша открыл мне глаза, дал возможность вдохнуть полной грудью, не дал мне прожить подобно мышке-норушке. Мы с ним родственные души, оба любим искусство: я петь, он писать стихи. Вместе много раз ходили на поэтические вечера в Пет­рограде. 

В июле была заваруха в Москве [1] , отблески которой донеслись и до Питера. Так Яков был первопричиной этого! Убить чело­века не по-христиански, но ведь сейчас война?! И не корысти ради, а за идею! Ведь за идею можно?! Его тоже пытались убить, даже ранили. Хотели арестовать, расстрелять, но он сумел спастись. 

Яша доверился мне, поняв, что я не предам. Сейчас ему оставаться в Питере никак нельзя. Ему об этом сообщили друзья. Иначе... 

Он едет в Украину. Я видела, как он мечется, словно тигр в клетке, не находит себе места. Даже рядом со мной, с люби­мым человеком. Центр революционных событий сейчас там — так он считает. Чувствую, что он задумал что-то великое и в то же время ужасное. Я поеду вслед за ним! 

Ване оставлю записку, все объясню. Слава Богу, мы с ним не венчаны! Прощай, Питер! 

Когда куда-то уезжают, расстаются с прежней жизнью, то берут самое дорогое, что у них есть. Я оставляю Петроград, друзей, дом, Ваню, лживую Маруську, бабушку, подружек, раз­меренную, относительно спокойную жизнь и забираю с собой только дневник.

Киев. Осень-зима 1918 года 

В Киев добралась в середине октября. Дорога сюда заняла больше недели и измотала до предела. Я не один раз себя руга­ла за то, что предприняла путешествие в столь тревожное время. Наслушалась рассказов, как бандиты, которых разве­лось множество, останавливают поезда, грабят пассажиров, убивают строптивых, уводят с собой молоденьких девушек. Под впечатлением этих рассказов намотала на себя по-бабьи теплый платок и перестала мыть лицо. «Николаевки» спря­тала на себе подальше, «керенки» поближе — в случае чего все равно надо будет что-нибудь отдавать. 

Как-то ночью проснулась. Поезд стоял на станции. Вдоль вагонов двигались четверо немецких солдат в стальных ост­роконечных шлемах и тонкий, как глист, офицер в отутю­женной зеленой шинели. Было странно смотреть на него, на такого чистенького и выхоленного, после того, что пришлось увидеть в дороге, особенно когда проезжали места, где еще недавно бушевала война, дымились пепелища. Слова Якова «Украина теперь у немцев, они там хозяева, получили ее по Брестскому миру» обрели реальность. Вспомнила, что Яша как раз и боролся против этого позорного мира, пускай явно нехристианскими методами. Сердце сжалось: получается, он бежал из огня да в полымя! Ведь если немцы здесь его поймают, то разговор будет короткий: припомнят ему посла, убитого в Москве. Большевики заочно осудили его на три года исправи­тельных работ, а здесь верная смерть. 

И зачем его сюда потянуло? Разве мало мест, где спокойно можно было переждать, пока в стране установится порядок? В Сибири, или, лучше, у тех же чухонцев в Финляндии, спокой­нее и ближе. А тут прямо к волку в пасть... 

Доехать удалось только до Фастова. Там немцы без лишних разговоров реквизировали наш паровоз для собственных нужд, а вагоны загнали в тупик. Из Украины они эшелонами гонят в фатерлянд продовольствие, зерно, и им требуется все боль­ше вагонов и паровозов. До Киева двое суток добирались с ос­тальными пассажирами на скрипучих подводах, запряженных изможденными лошаденками.

Я очень переживала, что не найду Яшу. Денег почти не ос­талось, потратилась в дороге. В город попали вечером, почти перед комендантским часом, но все обошлось. В сумерках город показался мне мрачным и таинственным, затаившимся. Опас­ность, казалось, скрывается за каждым углом. Улицы были полупустые, а если кто и попадался, то военные или в полуво­енной одежде, в основном мужчины. По указанному адресу в трехэтажном облупленном доме на Большой Васильковской Яши не оказалось. Дверь открыла пожилая женщина со стро­гим лицом — видно, что из барынь. 

— Здравствуйте, я Мира, младшая сестра Яши, приехала из Одессы, — сказала я, как он научил меня в Питере. 

— Здравствуйте, барышня! Яков о вас предупредил. Прохо­дите, будем чай пить. Меня зовут Ольга Илларионовна. Вещи кладите пока здесь. Как Одесса?