Час Самайна

— Ты что?! — возмутился тот, окончательно проснувшись. 

— Собирайся и уходи. Скоро весь дом поднимется. Не хва­тало, чтобы кто-то из соседей тебя увидел! Да и родители, неровен час, приедут! 

— Здесь что, женский монастырь или... — Он не успел за­кончить фразу, как снова попал под душ из бутылки. 

— Уматывай! — раздраженно прикрикнула Зоряна. — Да поскорее!

Больше, чем вода, на Илью подействовал грозный вид Зоряны, и через несколько минут он, все еще зевая, был уже за дверьми, сопровождаемый строгим напутствием вызвать лифт на два этажа ниже. 

Отправив кавалера, Зоряна прилегла на кровать, но спать не хотелось. И она потянулась к верному средству от бессон­ницы — старому дневнику.

Петроград. 7 ноября 1917 года 

Во вторник вечером, часу в восьмом, приходит Аня и зовет меня в юнкерское училище. Подходим к воротам и спрашиваем, можно ли пройти в училище. А нас спрашивают, кто нам нужен. Мы называем фамилии всех знакомых нам юнкеров, и все они оказались в отпуске. С нами разговаривали двое юн­керов и красногвардеец. На мое удивление, что он знает всех юнкеров, ответил, что и сам является юнкером. Он расстег­нул шинель и показал под ней юнкерские погоны. Аня написала Сальцевичу письмо и не знала, кому из юнкеров его отдать, чтобы передали. А те наперебой хотели его заполучить. Они начали нас стращать, хотели обыскать, отвести в карауль­ное помещение, но, конечно, отпустили, хотя и неохотно. Наконец мы вырвались, но не успели дойти и до угла Симбир­ской, как слышим., что за нами кто-то бежит. Оказывается, нас догоняют юнкер-красногвардеец Николай Ефремов и сам Сальцевич. Они нас вернули, привели в приемную. Мы устро­ились на деревянных лавках и начали болтать. Я заметила напротив барышню, сидящую с юнкером, она оказалась сослу­живицей по банку. А Сальцевич был ее хорошим знакомым. К нам подошел еще один юнкер, который бывал с нами у кос­тра. Потом вышли все вместе из училища. Сальцевич где-то застрял, и на смену ему к нам припаялся хорошенький юнкер. Проводили нас на вокзал, а сами пошли на трамвай. Не успели осмотреться, как является тот самый медик, с которым мы познакомились в воскресенье на вокзале. Подходит к нам и на­чинает болтать. Он назначил Ане свидание у себя на кварти­ре, говорил пошлости и прочий вздор. Аня решила поехать на 10:30; и мы остались с ней. Явилась Ольга. Уселась рядом с нами. Очевидно, она хотела, чтобы мы познакомили ее с медиком, но я и не думала. Я ей стала говорить, что Таня переехала и хо­чет сделать вечер. Она спросила, кого Таня будет приглашать. Я сказала, что теперь у нас много знакомых юнкеров. При слове «юнкера» Оля сделала замечательную гримасу. Очевидно, ей не по нутру, что у нас так много знакомых, да еще и юнке­ра, которыми она очень бедна. 

В половине одиннадцатого мы распрощались. Домой я шла с медиком Колей. Аня назначила ему завтра на вокзале, потому что идти к нему на квартиру не намерена. Для него это кажет­ся очень простым, потому что он вращался в кругу курсисток.

Петроград. 8 ноября 1917 года, среда

Сегодня была у меня на службе Аня. Она написала письмо этому медику. Просила его прийти на вокзал, так как она не может пойти к нему домой. Вернувшись со службы, я отда­ла письмо соседскому мальчишке Миньке, и он отнес его по адресу. Но Николая не оказалось дома. Я поехала к Тане на Удельную. Танина квартира мне не понравилась. Комнаты маленькие, неуютные. Вообще вся обстановка убогая. Да им самим квартира не нравится. Таня пошла провожать меня и по дороге я рассказала о вчерашнем приключении, просила ее поехать со мной в Петроград. Но она не согласилась.

    Петроград. 9 ноября 1917 года, четверг

    Со службы позвонила в училище. Николай Ефремов обещался прийти с товарищами на вокзал. Когда ехала со службы, то, не доезжая до Литейного моста, трамвай остановился. Приш­лось идти пешком через мост. На мосту встретила Сальцевича с вольноопределяющимися. Вечером пришла Аня, и мы пошли на вокзал, но юнкеров там не было. Но я этого и ожидала. Без инт­риг не обойдется! Завтра получу пособие, будет веселей.

Петроград. 10 ноября 1917 года, пятница

Аня пришла ко мне на службу, и мы решили позвонить в учи­лище и спросить, были они вчера на вокзале или нет, —якобы мы не были. Позвонили. Аня говорила с Ефремовым. Тот сказал правду, что не был, будто бы у них была очень важная лекция. Одним словом, причина нашлась. Аня сказала, что мы квиты, так как тоже не могли попасть на вокзал. 

Аня дала мне письмо для медика. В нем она назначала ему свидание на вокзале. Я пришла со службы и послала письмо с Минькой. Тот приносит обратно ответ, что медик просит Аню прийти к нему домой. Будет ждать в восемь часов. Аня пришла ко мне, и мы вдвоем отправились туда. Позвонили. Николай открыл двери сам. Был довольно интересный в сту­денческой тужурке. Очень мило нас принял. Просил нас раздеться, но мы не могли этого сделать, так как у Ани была гряз­ная блузка. Все время очень весело болтали, хохотали, потом случилась оказия и нашего веселого настроения как не бывало. Николай вырвал у Ани проездной билету где была ее фотогра­фия. Она начала его отнимать, произошла возня, и хозяйка сделала замечание. Конечно, сразу испортилось настроение. Мы ушли. Он обещался через несколько минут нас догнать, потому что хотел объясниться с хозяйкой по поводу инциден­та. Мы пришли на вокзал. Сели на скамейку. Подошел Коля Петрову потом Костя. Студента долго не было, и я уже реши­ла, что он не придет. Но он пришел, сердитый и расстроенный. Сказал, что в объяснении с хозяйкой зашел очень далеко и чуть было ее не убил. Что глубоко оскорблен замечанием, потому что для него гость священная особа и т. д. Потом он все вре­мя молчал. Мне стало скучно, и я уехала.

Петроград. 17 ноября 1917 года, пятница 

Весь день шила, ходила на Финляндский вокзал. Звонила к Еф­ремову, но мне сказали, что он в отпуске. Вечером пришла Аня, и мы отправились в юнкерское, а маме я сказала, что пошли к Аниной тетке на Сергеевскую. Пришли в училище. Послали юнкера за Ефремовым, а сами прошли в приемную. Там сидел Киргейм с еще одним юнкером и барышней. Он сейчас же подсел к нам. Вскоре пришел Ефремову сказал, что наверху портняжничал. Я послала его за Олениковым. Тот пришел, уселся с нами, потом появился Кожушкевич. Володя опять мало говорил. Я угостила всех папиросами, потому что у меня была с собой коробочка. Когда юнкера пошли пить чай, Володя опять испарился. Ефремов попросил мой телефон. Я дала ему свою визитную карточку и написала на ней номер телефона. Нас познакомили с забавным юнкером шотландцем. Он так быстро говорит, что ничего не поймешь. Олеников стащил со стола мой портмоне, начал рассматривать и, конечно, утилизировал мою визитную кар­точку. Потом начал листать мою книжечку, нашел там мой локон, показал Герману. Ефремов подарил мне стихотворение «О забавном». В конце концов наши мальчишки так расшалились, куда с добром. Только надо было идти домой. Герман взялся проводить Аню на станцию. При прощании Олеников вытащил у меня из кармашка вуаль, примерил ее и положил обратно. Ко­нечно, здесь главную роль играла не вуаль и не кармашек, а его месторасположение. Ефремов принялся жать Ане руку, и та тотчас же запищала. Когда он стал жать руку мне, то приложил все усилия, а я и глазом не моргнула, чему он очень удивился. В две­рях снова встретили вольноопределяющегося, его фамилия Федо­ров. Он пошел нас провожать. У Финляндского вокзала я с ними распрощалась и пошла домой, а они на вокзал. Когда ложилась спать, то долго думала, кто из юнкеров мне больше всех нравит­ся. Удивительно то, что они все одинаково симпатичные, даже интересные, ни одного нет несимпатичного. Сначала, с первого знакомства, мне больше понравился Федоров, но теперь, пожалуй, Олеников. Вообще я люблю такие типы. Еще у костра я обрати­ла на него внимание. Мне кажется, что он страшный нахал, а я люблю нахалов. Не думаю, что на этот счет я обманусь. Не обманулась же в Володе. Попробуем испытать свои силы.

Петроград. 20 января 1918 года, воскресенье 

Вот уже больше месяца я саботирую записи в дневник. Мно­го событий произошло за это время, и я никак не могла со­браться, чтобы хоть кое-что записать.

На Рождество Анька устроила у себя вечер, потому что ее мечтой было видеть юнкеров у себя. Как она ни звала, никто к ней не приехал, кроме одного летчика. Пошли все в клуб на маскарад. Мы с Таней были в маскарадных костюмах, и было довольно весело. Шатия Булыгиных все время к нам пристава­ла. Потом нам надоели маски, и мы пошли домой, сняли кос­тюмы, надели платья и пришли без масок. Почему-то стало еще интереснее. Мы познакомились с Анатолием Булыгиным. Ивановы со своей компанией все время вертелись перед нами, а в конце вечера вдруг исчезли. Мы решили, что они ушли до­мой. Через некоторое время вдруг подбегает Аня и зовет нас к себе. Мы пошли, о чем потом пожалели. Было скучно, пото­му что Аня плохая хозяйка, не умеет сделать весело. 

После праздников Таня поступила на службу в кинемато­граф. Мы с ней задумали назло Ивановым устроить вечер, но только не такой, как был у них, а гораздо лучше и чтобы на нем обязательно были юнкера. Мы все хорошо обдумали и ре­шили устроить его 16 января.

Несколько вклеенных страничек сообщают, что дальше сле­дует приписка и разъяснение.

Здесь на страницах дневника я пытаюсь обмануть себя, ста­раясь пройти мимо события, которое в дальнейшем повлияло на мою судьбу. В декабре 1917 года я познакомилась с Иваном, командиром пулеметной команды красногвардейцев, стоявшей в Левашово. Он совсем не соответствовал моему идеалу возлюб­ленного: был круглолиц, коренаст и даже полноват, светловолос, простоват в обращении. По привычке я по-прежнему называю юнкерские училища, хотя на тот момент они уже не сущест­вовали, а были созданы военные школы, курсы красных коман­диров. Часть юнкеров была отчислена, часть бежала, чтобы вступить в формирующиеся отряды белой гвардии. Однако значительная доля их осталась. Так уж получилось, что почти все мои знакомые продолжали здесь учиться, называясь уже не юнкерами, а слушателями, курсантами. Изменился и их об­лик — исчезли шпоры и погоны. Иван проходил обучение на краткосрочных двухмесячных курсах красных командиров при бывшем Павловском училище. По сравнению с моими знакомы­ми, теми же братьями Кожушкевичами, он резко проигрывал. Однако я его недооценила, как и себя. Отсутствие качеств, которые, как я считала, должны быть у моего любимого, ком­пенсировалось его неуемной энергией, граничащей с наглостью. В первый же вечер нашего знакомства он признался мне в любви, но не робко, с надеждой на ответное чувство, как мне до этого приходилось слышать, когда я могла манерничать и заставлять мучиться, а просто и почти грубо. В ответ на мой смех он прямо сказал: «Смейся не смейся, а будешь моей!» 

Таня была в ужасе от его манер и просила, чтобы его не при­глашали на наши встречи. Но он о них узнавал и приходил. Он старался не показывать свой настоящий нрав, учась вежли­вости и корректности. Словно волк примерял овечью шкуру. Интуитивно я это чувствовала, но разум был глух. 

Я старалась его не замечать, но он упрямо добивался моей благосклонности. И когда ночью он мне приснился, я испугалась. Испугалась себя и его наглости. Наверное, поэтому о нем в моем дневнике в тот период нет ни строчки. Я старалась, как могла, мучила его, заявляя, что между нами пропасть, которую не пе­рейти. Однажды так получилось, что мы вдвоем провожали Нину и, возвращаясь, шли мимо Летнего сада. Помню, как он был тогда нежен со мной. А когда мы шли через мостик Фон­танки, он взял меня за талию, приподнял, уверяя, что бросит в воду, но потом бережно отпустил и сказал, что ему меня жалко. Я вполне понимала его: ему хотелось избавиться от меня как от своей мучительницы и жаль было меня, потому что любил он свою мучительницу. У него не было и мысли утопить меня. Все это была только шутка, но шутка очень правдивая. 

На меня это произвело громадное впечатление, от нахлынув­шего незнакомого чувства закружилась голова. Мило воркуя, мы шли все дальше до набережной. Там на скамейке, несмотря на сырость и холод, сидела влюбленная парочка. Ваня предложил и мне посидеть немного. Мы сели и принялись мечтать. Он обжигал меня поцелуями и спрашивал, почему я не согласна стать его женой. Было уже часа три ночи, а в шесть Ване нуж­но было идти на пост. Было тихо-тихо, лишь изредка проезжал автомобиль. Мне хотелось спать и не хотелось уходить. Было так хорошо! Ваня просил позволения пойти ко мне и подождать у меня, пока ему надо будет идти на службу. Но я отказывала ему так как знала, зачем он хочет пойти ко мне.

Я боялась, что не устою. Я не призналась, что угадала его мысли, а только сказала, что буду ему плохой собеседницей, потому что хочу спать. Он говорил, что это не мешает, что я могу спать в его присутствии, но я все-таки отказала. Ночь так действовала на меня, и я боялась... 

Я пришла домой и, счастливая, улеглась на кровать. Так при­ятно было чувствовать, что я любима... Но себе я не могла дать отчет в своем чувстве. Я не знала, люблю ли его. Казалось, что не люблю, но все-таки что-то меня к нему тянуло. 

Иван заставил меня привыкнуть к себе, усыпив мою бди­тельность видимостью подчинения мне. А затем взял меня ласками и силой в февральскую ночь, перед тем как окончить курсы, привязав этим к себе. Но довольно уходить в воспоми­нания, возвращаюсь к дневнику.

Зоряна оторвалась от чтения и задумалась. 

Интересно, для кого делала эти приписки Женя Яблочкина? Похоже, дневник становится интересным: чуть ли не детские ухаживания юнкеров, людей воспитанных, и приписка о крас­ном командире, который взял ее силой и наглостью, словно символизируя наступившее новое время.

Петроград. 20 февраля 1918 года 

Давным-давно забросила я свой дневник, а сколько у меня было всяких приключений с тех пор и одна страшная тайна, о которой из стыда я не могу никому поведать... 

В четверг я с Маруськой ходила в Михайловское училище. Была очень довольна, не пожалела. Как только вошли, встрети­ли старых знакомых из вокзальной шатии. С Марусей стало твориться что-то несуразное. Встретила свою прежнюю лю­бовь, ну, конечно, настроение сразу переменилось. Встретили техников. Был Руяцкий, Володька и много других. Я расстрои­лась, что у меня нет кавалера, — не хотелось этого показывать Володьке. Наконец судьба сжалилась надо мной. Поднимаясь по лестнице из танцевального зала в гостиную, я встретила зна­комого курсанта. Но это был знакомый, которого вовсе не было оснований считать таковым.

Когда-то летом я случайно познакомилась с ним на улице. Он меня проводил до дома, спросил мое имя и адрес. Тем и окон­чилось наше знакомство. С тех пор я с ним не встречалась, а если и виделись, то не здоровались. Итак, он ко мне обраща­ется с такими словами: 

— Мне кажется, мадемуазель Яблочкина? 

Я дала утвердительный ответ, хотя была поражена: что его заставило вдруг вспомнить, что мы знакомы? Как это не было странно, мы разговорились. Он оказался не курсантом, а помощником лекаря. Мы с ним мило разговаривали. Он угостил меня конфетами, пригласил пить чай. Я познакомила его с Ма­рией, и мы втроем пошли пить чай. Потом Мария заявила, что хочет есть, и он предложил своего хлеба, но за ним нужно было идти на квартиру. Он пригласил меня в спутницы. Пришлось идти через спальню курсантов. Это длинная комната, по обе­им сторонам кровати. На некоторых уже спали юнкера. Он привел меня в докторский кабинет, где и оставил. Он вскоре вернулся, и мы отправились обратно. Стали пить чай, уже с хлебом. 

Потом Мария оставила нас одних. Мы пошли в гостиную Нашли укромный уголок и уселись. Мария сидела за роялем. Воз­ле нее собралась кучка курсантов. Один из них аккомпанировал, а Мария пела. Было так хорошо и уютно! А собеседник развле­кал рассказами и все время жал мне руки. Мы сидели близко друг к другу. Плечо к плечу. Его близость так приятно ласкала меня. Вообще он мне понравился. Нравились его черты. Он темный шатен или даже брюнет, красивый рот, мягкие черненькие уси­ки. Мне страшно хотелось его поцеловать. Все время вспоми­нался Иван, и воспоминания казались кошмаром. Да и Марусь­ка подготовила почву к этому. Еще в буфете, когда он ходил за чаем., она сказала, что Саша гораздо лучше Ивана и очень хо­рошо себя держит. И если я не живу с Иваном, то она совето­вала бы отказать ему. Мне стало обидно, что Иван с моей честью забрал у меня и свободу. И за что я все это отдала? Ведь я очень редко слышу от него ласковые слова, да и те какие-то грубоватые, совсем не то, что мне хочется услышать. Он так груб и, наверное, будет бить меня, если я выйду за него замуж. 

Итак, мне стало жаль себя и свою разбитую жизнь. И зачем я только встретилась с Иваном и села не в свои сани? Этого не случилось бы, если бы я поменьше доверяла ему. И все это произошло потому, что я слишком мало видела людей и никог­да не встречалась с подобными личностями. 

Я сидела с Александром и думала об Иване, сравнивала одно­го с другим. А может, и этот такое же золото? Впрочем, я очень мало его знаю. Да и вообще ни о чем серьезном и не думаю. Просто поволынить я не прочь. Сидела как в угаре, так хотелось хоть немного отвести душу. Может, музыка на меня подей­ствовала? Я сама не могла определить свое душевное состояние. Душа так и разрывалась на части от жалости к себе. Так хо­телось плакать и выплакать всю душу! Боже! А что ждет меня впереди? Гибель, гибель! Или же я вознесусь, буду иметь хорошее материальное положение, или упаду совсем низко. 

Шура что-то рассказывал, а я все думала. Пора было домой, но он не отпускал меня. Пошли в зал. Там все еще танцевали.

А времени было около шести. Потом он пошел надеть пальто, а я принялась искать Марию. Искала, искала и нигде не могла найти. Пришел Шура в пальто, и мы продолжили поиски. На­шли ее в буфете. Она сидела с юнкером в сторонке, так что их было трудно заметить. Мы пошли домой, а Шура нас про­водил и обещал навестить. 

Пришла домой как в угаре. Легла поспать пару часов и вста­ла под впечатлением вечера. Шура не выходил из головы. И на службе сидела и думала о нем. Иван казался кошмаром, не хо­телось думать о том, что он существует.

Дальше следует поздняя приписка.

Позднее, через несколько лет, я часто вспоминала тот вечер и неожиданное внимание со стороны Александра. Ведь до это­го мы неоднократно встречались, но он не проявлял ко мне такого интереса, как тогда. Думаю, это судьба предлагала мне выбрать более верный путь, чем тот, по которому я шла. Ведь я догадывалась, что ожидало меня в совместной жизни с Иваном, и, зная свой характер, понимала, что буду это тер­петь до поры до времени. А я не заметила знака судьбы, не вос­пользовалась ее подсказкой и пошла по пути, который привел меня в этот поезд, летящий в НИКУДА.

Петроград. 25 февраля 1918 года 

В пятницу прямо со службы я поехала к бабушке и осталась там ночевать. Мама тоже была там. Мне невыносимо хоте­лось спать, я даже заснула на стуле. Получила письмо от Ива­на. Оно порядком растрогало меня, таким теплом от него веяло. Он так ласково ко мне обращался, что мне даже стыд­но было того, что я думала о нем. Иван, как бы он ни был груб, все-таки любит меня. И любит так, как больше никто не полюбит.

Какой он милый и родной! И мне жаль, очень жаль было бы с ним расстаться. И сразу образ Шурки потускнел! 

В субботу пришла домой. Мама уже уехала. Квартира пустая и разваленная. Я первым делом выстирала кое-что, вымыла пол на кухне, а уборку комнаты оставила на воскресенье. Кто-то постучал, но я даже не подошла к двери. Не хотелось, чтобы кто-нибудь помешал моей работе и одиночеству. Так хотелось заглянуть поглубже в себя. Все думала, люблю ли я Ивана. И мне отвечало два голоса. Один говорил, что вовсе я его не люблю и что моей любви он не стоит, что я могу найти более подходящую пару. А другой голос уверял, что лучшего друга, чем Иван, мне не найти. Что любить меня больше его никто не будет. И вооб­ще он очень хорошо ко мне относится, а кроме него у меня уже никого не может быть. Я старалась прислушаться к второму голосу, заставить себя следовать только ему. Досадно, что я не могу укрепиться ни в одной мысли. Например, задаться целью выйти замуж за Ивана и стараться всеми силами исполнить это. 

Но, думаю, успею еще пожить семейной жизнью, хотелось бы немного «попорхать». Все еще не верится, что крылышки уже обожжены. Ну почему я никого не люблю? Если бы любила, то знала бы, что делать: выходить замуж по любви или по рас­чету? А теперь не знаю. У меня есть немного любви и немного расчета. Кажется, так. Но так боюсь себя: а вдруг я кого-нибудь другого полюблю? Ведь я быстро влюбляюсь и быстро забываю.

Петроград. 27 февраля 1918 года 

Вчера послала письмо Ивану. Захотелось хоть какое-нибудь общение с ним иметь. Написала, что приеду в субботу Не знаю, как дождаться субботы, так соскучилась по нему. 

Вчера со службы приехала домой, открыла свою комнатку. Так мне дома понравилось. Пахнуло таким уютом. У бабушки хоть и большая комната, но ничего не стоит. Как-то холодно и не­уютно. Пошла в кооператив, получила хлеб и картошку. Хлеб съела, так как была страшно голодна, а картошку привезла ба­бушке. Она меня накормила, напоила, и часов в восемь мы с нею завалились спать. Хорошо, если бы так все время продолжалось: приходила бы к готовому обеду и встречала бы меня бабушка, которая накормит и напоит, уберет все за мной. Да только это недолго будет продолжаться — бабушкины запасы уже истоща­ются. 

Сегодня встала рано, но на службу все-таки опоздала. Очень волновалась. Никак не могла попасть в трамвай, так много желающих ехать. Я зашла в какую-то контору, позвонила на службу, чтобы сдали мою карточку. Слава Богу, все обошлось. 

В прихожей встретила сослуживицу, которая недавно верну­лась из отпуска. Я сказала, что она поправилась и очень хорошо выглядит. А она ответила, что теперь у нее есть дочка. Значит, я не ошиблась, когда думала, что она была в интересном положе­нии до отпуска. Позавидовала ей. Мне страшно захотелось быть на ее месте. Такая молодая и уже мать. У нее есть теперь близкое существо, ребенок, и муж. А разве можно мне считать Ивана близким? Ведь он слишком близок в моих мыслях и слишком далек в своем Левашово. Сейчас три часа, скоро четыре. Поскорее хо­чется к бабушке, пообедать и заняться работой. А сейчас, пока нечего делать, напишу Тане. Давно я ей не писала.

Петроград. 1 марта 1918 года 

Вот и суббота. Сегодня надо ехать к Ивану. Но почему-то у меня пропало всякое желание туда ехать. И видеть его не хо­чется. Опять кажется, что я его совсем не люблю. И представ­ляется он мне очень далеким. 

Отчего это: забыть не могу, потому что связана с ним не­разрывными узами той ночи, или из-за того, что все-таки люб­лю? Иногда так хочется, чтобы он был рядом. Одним словом, я скучаю по нему. Из этого могу заключить, что Ивана все-таки люблю, потому что больше, чем о нем, ни о ком не думаю. 

Иной раз меня привлекает семейная жизнь. Хотелось бы иметь свой уголок заниматься хозяйством. А жизнь, которой я теперь живу, ничего не стоит. Живешь только настоящим днем, как будто перед смертью, когда иного исхода нет, как только выйти замуж. 

Но такой же заманчивой мне кажется и другая жизнь. Шум­ная, веселая, полная наслаждений. Хотелось бы играть роль в обществе, а не прозябать, как теперь. У меня есть талант и не хотелось бы его зарыть, но придется, если выйду замуж, потому что муж не согласится, чтобы его жена училась петь и стала артисткой. При своем ревнивом характере этого Иван не допустит. Впрочем, даже если я не выйду замуж, то все равно не придется учиться, потому что обстоятельства не позволяют. Ах, если бы мы жили все вместе, как в прошлом году, тогда я могла бы исполнить свою мечту! И была бы чест­ной, порядочной девушкой, а не тем, что я теперь! 

В воскресенье я прибрала все как следует. Стало так уют­ненько, хорошо в квартире, и я была довольна, что нет Ма­руськи. Жаль только, что не придется мне больше жить здесь. И опять я вспомнила Ивана. Была бы я его женой, была бы эта квартирка нашей... Я не променяла бы ее ни на какую другую. Она такая маленькая, уютная. У меня был бы добрый, хороший муж. И строили бы маленькое счастье, и было бы у нас тепло и уютно. А теперь мне приходится жить у бабушки, но она не больно гостеприимная. Или у нее такой характер? 

Моя соседка Эльза Карловна все плачет. По всему видно, о женихе. Бедная! Она, наверное, сильно его любит. А он далеко, может, в белой гвардии. Как бы я хотела любить так, как она. Порой мне кажется, что я могла бы полюбить, но не Ива­на. Если бы я любила Ивана, то была бы счастлива. 

Господи! Что это со мной делается? То люблю его, то не люблю! Когда-нибудь что-то определенное я решу? Сегодня шла на служ­бу и мечтала, как приеду к Ивану и категорически заявлю, чтобы он готовился к свадьбе. Заказывал себе френч и тому подобное. Представляла, как в наряде невесты буду садиться в автомобиль. Как соседи станут глазеть из окон. В особенности сестры Реб­ровы с завистью будут смотреть на меня. Ведь им давно уже пора замуж. Но напрасно они будут мне завидовать... 

Я буду далеко не счастливая невеста. Ах! Если бы на месте Ивана был бы кто-нибудь другой, тот, кого я рисовала в своих девичьих грезах. Высокий стройный брюнет, миловидный, бла­городный, воспитанный, чуткий. Который следил бы за каждым движением моей души, читал в каждом моем взгляде. Мне нуж­но то, что называют родством душ. Наверное, следствием этого будет любовь. Но у нас с Иваном этого и близко нет. 

Ах! Если бы Иван был хоть немного понежнее, хоть на ка­пельку больше джентльменом. Я знаю наперед, что буду его стесняться. Наружность у Ивана удовлетворительная, един­ственное — у него не хватает манер. А он не хочет этого признавать, не хочет исправляться. Ну выйду за него замуж, а что дальше? Жизнь, полная мучений. Замучает меня своей ревностью, грубостью и наконец опротивеет как собака. Ах, если бы был иной выход! Хоть какой-нибудь. Я бы ухватилась за него, как утопающий за соломинку! Удивляюсь своему спо­койствию! Почему я ко всему так спокойно отношусь? Другая на моем месте иссохла бы вконец. А мне хоть бы что. Удиви­тельные нервы! Ведь я знаю наперед, что моя жизнь разбита, и равнодушно смотрю на это. Пожалуй, я охладела к жизни. 

Если бы мне сказали, что я сейчас умру, я бы очень спокойно отнеслась к этому, только пожалела, что придется умирать без покаяния. Такое уже было. Когда Иван тогда сказал, что сейчас убьет меня, я первым делом подумала: «Это избавле­ние!» А потом: «Какой будет страшный скандал, если он убьет меня!» Но в ту минуту я пожалела, что он не убил меня, по­тому что оскорбление было так велико, так смертельно, что его могли выдержать только стальные нервы. Я начала биться, как раненый зверь. Спазмы сжали мое горло, потом я разры­далась. И Иван понял свою ошибку, но не знал, как ее загладить. Другой бы на его месте вымолил прощение! А Иван находит унизительным просить прощение и даже рассердился, когда я стала его отталкивать. Это было все равно что властелин в гареме: сначала отколотил свою рабыню, потом приласкал, и рабыня должна быть бесконечно счастлива. 

Но я была далеко не счастлива. Скрепя сердце я уступила его объятиям. В ту минуту я не знала, что бы с собой сделать. Я хотела убить себя, чтобы избавить от мук оскорбленное самолюбие. Я искала пистолет у него за поясом, но увы — его там не было. Он лежал на стуле у письменного стола, и нужно было встать, чтобы взять его, но тогда Иван понял бы все. Тяжелое, тяжелое воспоминание! И никогда я не прощу ему оскорбление. Главное в том, что чем я ему доказывала свою любовь, свое доверие, то он и кинул мне в лицо! 

Сегодня будет жалованье. Надо бабушке дать деньжонок, а то она жалуется на бедность. Только что меня вызывал к себе ко­миссар, пробирал за вчерашнюю историю: вечером я удирала из банка по черному ходу, охранник меня узнал и наябедничал. Ко­миссар меня здорово пробрал и пригрозил, что это мне зачтется.

Зоряна вздохнула. Женю терзали вопросы, актуальные, на­верное, во все времена.

«Что лучше: стабильность, определенность брака по расче­ту или любовь — с неопределенностью статуса и будущего? Впрочем, что это за настойчивые мысли о замужестве? Я еще молода и впереди меня ожидает встреча с ним».

И Зоряна вернулась к дневнику, точнее — к очередной вкле­енной приписке.

Удивительно, что сейчас, вспоминая об Иване, я не переживаю никаких эмоций, а ведь он был моим первым мужчиной! И страш­ное оскорбление, которое он бросил тогда, что у меня в жизни были мужчины до него и, возможно, сейчас есть, так как он находится далеко и не может проследить, сегодня кажется дуростью ревнивого самца. А тогда я несколько дней не могла в себя прийти, искала, как доказать, что он не прав. Не пони­мала, что это такой человек: что ему ни говори, ни доказывай, он будет думать по-своему. Он сыграл в моей жизни роль черта, который заставил меня свернуть в сторону со своей дороги. Выйди я замуж за Володьку Кожушкевича, моя жизнь могла сло­житься по-иному. Хотя кто знает: на жизненном пути много тропинок, но большинство из них ведут в ад.

Петроград. 8 марта 1918 года

В субботу поехала к Ивану на шестичасовом поезде. При­ехала в Левашово, но никто не изволил меня встретить. Ре­шила пойти пешком, но прежде надо было узнать, там ли находится пулеметная команда. Когда проходила по вокзалу, было темно, хоть глаз выколи. Какой-то красноармеец ходил взад-вперед. Лица нельзя было рассмотреть, а по фигуре и по походке он был очень похож на Ваню. Но я решила, что оши­баюсь. Раз здесь нет лошади, то и Ивана быть не может. По­шла в штаб и спрашиваю, где стоит его команда. Сказали, что все там же, на Черной речке. Я отправилась в путь. С вооду­шевлением зашагала по дороге. Мне так хотелось поскорее его обнять, моего Ванюшу! Воображала, как он будет рад и удив­лен, если не получил моего письма.

Долго я шла при свете луны. Бесконечная лента шоссе среди полей и лесов. Я была совсем одна, но, как ни странно, не боялась. Вдруг впереди я заметила какую-то кучу, присмотрелась. Похоже на автомобиль. Но откуда здесь может быть автомобиль, по­нять не могу. Подхожу поближе. Действительно, броневик с фур­гоном. Иду дальше. Слышу сзади скрип полозьев, оборачиваюсь — санки. Обгоняют меня два чухонца. Иду, иду... Наконец узнаю Черную речку, мостик. Уже близко цель моего путешествия. Но вдруг в голову пришла мысль: а что, если застану его с женщиной? Как я тогда поступлю и как поступит он? Я, конечно, сразу бы вернулась домой и больше никогда не приехала сюда. 

Вхожу в деревню. Вижу свет в какой-то избе. Там много солдат, и все они кричат. Иду дальше. Вижу большой красный флаг, это пулеметная команда. Еще осталось пройти с пол­версты. Наконец знакомая дача. Вхожу. В комнате сидит ор­ганизатор, двое солдат, которые были раньше, и еще новень­кий — молоденький, совсем мальчик. Я спрашиваю, где Иван, а мне говорят, что он в Петрограде. 

Это был такой удар! Вот тебе и радостная встреча. Что же, ничего не поделаешь, придется ждать. Я расположилась как дома. Солдаты приготовили чай, дали мне сахару и хлеба. Потом разрешили лечь спать, и все ушли из комнаты. Даже телефонист не стал дежурить. Но мне почему-то спать не хотелось. Читала, потом прилегла, но спать не могла. Усну­ла лишь поздно ночью. 

Утром меня накормили блинами. Потом один из солдат по­ехал встречать Ивана, а я осталась. Ожидание было томи­тельным. Я читала, спала, опять читала. Моему приезду Иван несказанно обрадовался, был нежный и обходительный, как ни­когда. Чудесно провели время! Иван любит меня, а я его. Не хо­телось возвращаться в Петроград, но службу не оставишь.