Час Самайна

Петроград. 1 ноября 1917 года 

Задумали мы трое — я, Аня и Таня — отправиться в юн­керское училище. У ворот училища останавливают красно­гвардейцы с ружьями. Мы долго колебались, потом вызвали через юнкера Кожушкевича и Сальцевича. Вскоре выходит другой юнкер и говорит, что Сальцевич в отпуске. Нам боль­ше ничего и не надо было, мы ушли. Представляю, как после нас к воротам выходит Володя и узнает, что никого нет, да вдобавок второй юнкер ему говорит, что нам нужен был не он, а Сальцевич. Воображаю, как он обозлился! Наверное, сразу понял, что мы издевались над ним. Так ему и нужно. Удивительно, как у меня это вышло, без всякого умысла. Я ему отомстила за то, что он начал козни против нас и «сажал в галошу». Никогда не забуду тот вечер на Яблуновском, когда мы по его милости оказались обманутыми и он один был у нас, как бельмо в глазу. Это он мстил за мое равноду­шие, за то, что я его раньше «сажала в галошу». И вообще он не может перенести, что мы познакомимся еще с каким-то юнкером. 

Удивительно, какая я непостоянная! От прежнего чувства к Володе не осталось и следа. Теперь смешно и досадно, как я могла так заблуждаться. Думаю, и тогда мне только хоте­лось удовлетворить свое самолюбие и испытать силу воли. Пока довольно об этом! 

Узнала страшную новость — Коля Чулов умер! Оказывает­ся, еще 29 октября. Произошли ужасные события в училище, и он погиб. Как сейчас его вижу живого... Оказывается, я в это время была с Таней и Аней в кинематографе. Как страшно! Мы смотрели кино, смеялись, строили планы, а он в это время умирал... Завтра же в церкви и поставлю свечку за упокой его души.

Вновь вклеена страничка.

Как сухо и просто написала о смерти Коли Чулова, словно это сводка с фронта! Не стало насмешника Коли, очень рани­мого, которому не везло с барышнями, постоянного члена на­шей вокзальной шатии, а для него в моем дневнике нашлось лишь несколько слов... В городе узнали о неудачном юнкерском восстании, как и я, на следующий день, ходили смотреть на развалины Владимирского училища. Страшные, закопченные руины, а в моих мыслях не было места о том, что там погиб весельчак и балагур Коля Чулов. Какими они были, его последние минуты? Кого вспоминал он перед смертью: гордячку Олю, недотрогу Аню или, может, маму? 

Многие люди, с которыми меня свела жизнь, умерли не своей смертью. А с чьим именем буду умирать я, если в скором вре­мени придется?..

Зоряна закрыла дневник. Позднее раскаяние за сухие строч­ки. .. Дневник начал раздражать ее скудостью и нищетой мыс­лей. Неужели, когда все переворачивалось с ног на голову и ле­тело кувырком, Женя была такой пустой и ветреной, в голове одни кавалеры и вечеринки? Даже для смерти друга, имя ко­торого встречалось почти на каждой странице дневника, не нашлось слов, только констатация факта... 

«Молодость жестока в своей слепоте, которая проходит вместе с молодостью... Не помню, кто сказал, — подумала Зоряна. — Она упомянула восстание юнкеров в Петрограде, в котором погиб Коля Чулов и которое произошло буквально через несколько дней после Октябрьского переворота. А ведь в учебниках истории об этом ничего не сказано». 

Зоряна встала и подошла к книжному шкафу. Здесь была библиотека, собранная отцом. Вооружившись справочниками и энциклопедиями, она так увлеклась, что, если бы не заблаго­временно поставленный будильник, опоздала бы на свидание. 

Быстренько собравшись, заглянула в зеркало: черная про­свечивающая блузка, розовые в обтяжку бриджи, красные «шпильки». Чего-то не хватало. Нужен был последний штрих, подчеркивающий индивидуальность. На глаза попались крас­ные бусы-закладка. Достала, примерила и осталась довольная. 

«Никто не знает, что они с кладбища. Зато как идут мне!» — подумала она и, бросив последний взгляд в зеркало, вышла из дому. 

— 4 — 

Опоздав на положенные десять минут, Зоряна издали увидела Илью, стоящего на платформе и нетерпеливо посматриваю­щего на часы. Медленно направилась к нему. Он мельком взглянул и отвернулся. 

«Неужели все так плохо?» — в панике подумала Зоряна, остановившись в двух шагах. Встретилась с молодым челове­ком взглядом и увидела, как зрачки у него расширились от удивления. 

— Зоряна, ты? — спросил пораженный Илья. Он что-то мямлил о погоде и прочей ерунде, не сводя глаз с ее прически. Зоряна расстроилась. 

«На его месте я бы просто спросила, все ли в порядке у меня с головой», — подумала она. 

Наконец вопрос прозвучал, но какой-то вялый, неловкий. 

— Тебе что, моя прическа не нравится? — сразу бросилась в атаку Зоряна. 

— Да нет... Вполне современная стрижка. Тебе идет ... — Но дальше не удержался и все испортил: — А с длинными волосами было гораздо лучше. 

— Мешали они, слишком много шампуня уходило! — со злостью в голосе заявила Зоряна, и Илья благоразумно пере­вел разговор на другое. 

Весь в мигающих огнях, грохоте музыки зал был полон мо­лодежи. Все столики были заняты. Оглушительная музыка ис­ключала беседу, притягивала, даря полный «драйв». Диджей Клиника, худощавый парнишка в оранжевой майке, дергался за пультом, словно через него пропускали триста восемьдесят вольт, и хрипел какие-то пошлости. Музыка была сплошной «банзай», и Зоряна очертя голову окунулась в веселье! В танце она отрешалась от мира, словно впадая в экстатическое состо­яние, в котором, не замечая никого и ничего вокруг, сливалась в единое целое с музыкой. Она знала, что привлекает внимание окружающих, и гордилась этим. Зоряне часто делали компли­менты, говорили, что она очень пластична, и девушка отшучи­валась, ссылаясь на увлечение художественной гимнастикой.

Зазвучала любимая композиция «Armin Van Buren», и она словно окунулась в другой мир. Вернул ее пробившийся сквозь грохот музыки голос Альки, подружки. 

— Зоряна, привет! — крикнула Аля, дергаясь в такт музы­ке. — Ты обалдела?! Что ты сделала с головой?! Я тебя еле узнала! 

Зоряна не ответила, лишь загадочно улыбалась, а на душе скребли кошки. Она не нашлась, что сказать, чтобы не стать посмешищем в глазах других. Настроение испортилось, музы­ка перестала завораживать, но Аля пришла на помощь, потянув к себе за столик, чтобы продемонстрировать кавалера в дорогом темном костюме в полоску. Мужчина явно давно перешагнул сорокалетний рубеж, у него были седые виски и вальяжная внешность. Он представился Петром Андреевичем, Алька зва­ла его Питом. Ему было явно не по себе, но он не сдавался, сыпал анекдотами, не всегда смешными, чаще сальными, и заказывал дорогую текилу. Мексиканская водка вскоре оказала свое чудесное действие. Компанией овладело веселье, и молодые люди снова ринулись на танцплощадку, прихватив с собой Пет­ра Андреевича. Цветные блики метались по танцующим, и Зо­ряну вновь унес низвергающийся водопад музыки. 

С дискотеки ушли во втором часу ночи. Спать не хотелось. Пит остановил такси, и вскоре компания оказалась на набе­режной Днепра. Завлекая, мигал облитый разноцветными огнями теплоход-двухпалубник, стоявший на вечном прико­ле. Это было казино — место, где искушают судьбу в тщетной надежде ухватить ее «за рога». Но разве у судьбы могут быть рога? Тогда это будет черт, а не судьба! 

Разгоряченный Пит повел компанию мимо гордо замерше­го на постаменте обвитого цветными лентами темно-синего «форда» — главного приза в розыгрыше сегодняшней ночи. Хмурый охранник внимательно ощупал их взглядом. 

Они сошли по трапу и попали в ярко освещенный зал с мно­жеством игральных столов, покрытых зеленым сукном, и руле­ток. Для столь позднего времени здесь было довольно многолюд­но. Радостно улыбающиеся девушки-официантки, которым только работать моделями, разносили напитки. Встали в очередь за фишками. Впереди молодой человек в светлых брюках и ру­башке небрежно взял двадцать фишек по тысяче долларов каж­дая. Зоряна, взглянув на Илью, заметила, как тот начал бледнеть и трезветь. Выручил Пит. Он взял девушкам и себе по пять фи­шек, каждая по двадцать долларов. Илья с расстроенным видом купил лишь одну. Зоряна незаметно сунула ему три фишки из своих. Пит с Алькой направились к покерному столу, Зоряна с Ильей — к рулетке. Минут десять наблюдали за игрой и наконец решились сделать ставки. Зоряна выбрала «чет», Илья «нечет». 

— Ставки сделаны! — объявил крупье, и на вращающемся колесе с цветными квадратиками заскакал шарик. Колесо остановилось. 

Зорянина фишка исчезла у крупье, а Илья оказался в небольшом, но выигрыше. Следующий поворот колеса, и Зо­ряна расстается с последней фишкой, а Илья снова в выигрыше. Он предложил фишку Зоряне. Она отказалась. Но удача отвер­нулась от Ильи, и через десять минут он был «пустой». 

— Я сейчас, — лихорадочно шепнул он, глядя в сторону кассы с приторно улыбающейся девушкой и нащупывая бу­мажник. Но Зоряна его задержала. — Я понял систему... Перед этим совершил ошибку, потому и проиграл... — бормотал Илья, порываясь пойти к кассе. 

— Мы уходим, — твердо заявила Зоряна и потянула его к выходу, не слушая рассуждений о теории игры. Разыскали Алю и ее кавалера. Они играли на одну руку, и, судя по горке фишек, Питу везло. 

— Аля, пока! Нам пора, — сказала Зоряна. 

— Подождите с полчасика, мне чертовски везет! Перейдем в другой зал, послушаем музыку, — предложил разгорячен­ный Пит. 

— Посмотрим стриптиз, — добавила Аля. — Здесь так здо­рово! 

— Спасибо, но мы пойдем. Пока-пока! 

Зоряна и недовольный Илья сошли по трапу на берег, по­кинув мир иллюзий и разочарований. 

Молча прошлись по каменной набережной. Где-то внизу плескалась река. Оба находились под впечатлением вечера и мысленно вели диалог с воображаемым собеседником, ко­торый лишь отдаленно соотносился с идущим рядом. 

Зоряна спустилась по ступеням к воде. На противополож­ном берегу светились огни вечно празднично отдыхающего гидропарка. Вдруг небо осветило зарево, взлетели разноцвет­ные ракеты, беззвучно взорвавшиеся фонтаном огненных брызг. Салют. Они остановились, завороженные красочным зрелищем. 

— Какая густая тишина... — тихо сказала Зоряна, и, словно в опровержение ее слов, с набережной донесся гул автомоби­ля, за ним еще одного. И снова наступила тишина. 

Илья притянул девушку к себе и начал целовать. Она отве­чала вяло — было скучно, хотелось просто любоваться ночью. Очарование нарушилось. Свежесть от воды и легкий ветерок вызвали легкий озноб. Из арки тянуло устоявшимся запахом мочи, вокруг был мусор... 

— Уходим! — потребовала Зоряна, вырвавшись из объятий. Поднялись наверх и остановили такси. Молча устроились на заднем сиденье, и Зоряне показалось, что ее спутник обижен. У дома, несмотря на возражения, Илья отпустил такси. 

— Мне сейчас нельзя появляться дома, — объяснил он. — Родителям не нравятся мои ночные прогулки по городу. Вол­нуются, как бы чего не вышло. Я сказал, что иду на день рож­дения к товарищу и останусь там ночевать. Ты не беспокойся. До рассвета только два часа, погуляю по городу, дождусь, пока откроется метро, и домой, — сказал Илья с несчастным видом, и Зоряне стало его жаль. 

— Ладно. Но только в виде исключения... Родители на даче, побудешь у меня, пока откроется метро. Но это в первый и по­следний раз. Мои принципы ты знаешь... Просто я, как и твои родители, волнуюсь, чтобы ты во что-нибудь не влип по дороге. 

Они поднялись в квартиру, где Зоряна жила с родителями. Она постелила в разных комнатах, но легли они в одну постель. После непродолжительного секса Илья заснул крепким сном, даже слегка всхрапывал. Зоряне спать не хотелось.

«Лучшее средство от бессонницы — неинтересная книга. А что может быть скучнее старого дневника? — подумала она и реши­тельно перешла в другую комнату. — Почему я так отношусь к Жене? Она жила в свое время и хотела радоваться жизни как могла. И она не виновата, что революция вторглась в ее жизнь, заставив заметить себя. Живи она сегодня, проводила бы время, как мы. Впрочем, чем мое времяпрепровождение отличается от ее? Лишь уровнем технической мысли. Каждое время диктует свои законы, и горе тому, кто их неправильно истолкует». 

За этими размышлениями она незаметно заснула.  

— 5 — 

Хроника Плачущей Луны 29 октября 1917 года

Большой зал Михайловского технического артиллерийского училища постепенно наполнился взбудораженными ранним подъемом юнкерами. Здесь же присутствовали и дежурные офицеры. Громко строились различные предположения. 

— Господа! Я понимаю ваше возмущение столь ранним подъ­емом, но для этого есть чрезвычайно важные причины. Я послан к вам из Владимирки, меня здесь многие знают, — еще форми­рующимся басом выкрикнул низкорослый юнкер Николай Чулов из Владимирского пехотного училища, отыскивая в толпе знако­мые лица. Увидев братьев Кожушкевичей, Владимира и Алексан­дра, Сальцевича, приветственно махнул им рукой. Встреча с дру­зьями придала ему уверенности, голос окреп. Он не был оратором, не претендовал на роль заводилы и еще несколько минут назад не знал, с чего начать. Теперь необходимые слова появлялись сами, в основном почерпнутые из недавно прочитанной ре­дакционной статьи эсеровской газеты «Дело народа». — Госпо­да юнкера! Большевики Петрограда вопреки воле революцион­ного народа 25 октября арестовали Временное правительство. Насилие над правительством революционной России, совершен­ное в дни величайшей опасности от внешнего врага, — неслы­ханное преступление против родины. Мятеж большевиков наносит смертельный удар делу обороны и отодвигает желанный мир. Гражданская война, начатая большевиками, грозит вверг­нуть страну в кошмар анархии и контрреволюции, сорвать Уч­редительное Собрание, которое должно упрочить республикан­ский строй и навсегда закрепить за народом землю. В связи с этим образован Всероссийский комитет спасения родины и револю­ции, который призывает всех граждан встать на защиту родины и революции! Нам оказана большая честь... — Он сделал паузу, чтобы придать значительности своим словам. — Но вначале раз­решите зачитать приказ № 1 войскам Петроградского гарнизо­на. — И продолжил дрожащим голосом: — «Петроград, 29 ок­тября, 2 часа утра. По поручению Всероссийского комитета спасения родины и революции я вступил в командование войс­ками спасения. Приказываю: во-первых, никаких приказаний Военно-революционного комитета большевиков не исполнять; во-вторых, комиссаров Военно-революционного комитета во всех частях гарнизона арестовать и направить в пункт, который будет указан дополнительно; в-третьих, немедленно прислать от каждой отдельной части одного представителя в Николаевское военно-инженерное училище (Николаевский инженерный замок). Все, не исполнившие этот приказ, будут считаться измен­никами революции, изменниками родины. Командующий вой­сками Комитета спасения генерального штаба полковник Пол­ковников. Полковник Халтулари». Я этой ночью не сомкнул глаз и спешу вам доложить: восстание против власти большевиков началось! Уже выступили Владимирское и Павловское пехотные училища, захвачен Михайловский манеж с находящимися в нем бронеавтомобилями, телефонная станция, военная гостиница. В ближайшее время должны присоединиться Николаевское ка­зачье училище, самокатчики Петропавловской крепости. С Пул­ково на Петроград движется Керенский с верными казачьими частями генерала Краснова. Власть господ большевиков пошат­нулась и должна пасть от наших объединенных усилий! 

Он хотел продолжить, рассказать об избиении юнкеров и на­силии над женщинами во время взятия Зимнего дворца, о рас­стреле девушки перед зданием Думы, но поднялся невообра­зимый шум, крики, кто-то свистел. В этой какофонии звуков Николай не мог понять, поддерживает его большинство при­сутствующих или категорически не согласно. Когда шум начал стихать, прозвучало несколько хаотичных выступлений — как в поддержку Комитета спасения родины и революции, так и против. Точку поставил старший преподаватель капитан Плотников Ростислав Иванович, фронтовой офицер, лишь недавно начавший преподавать в училище после тяжелого ранения, но пользующийся любовью и уважением юнкеров. 

— Господа юнкера! — Его громовой голос перекрыл шум в зале. Наверное, так он командовал батареей во время боевых действий на фронте. — Не кажется ли вам, что вас толкают в братоубийственную авантюру, которая должна привести именно к гражданской войне? Правительство Керенского своей политикой спровоцировало развал армии на фронтах, поощ­ряя так называемые солдатские комитеты. А пресловутый Комитет спасения революции принадлежит к эсеровской пар­тии, которая около восьми месяцев правила Россией и трави­ла нас, офицерский состав, как контрреволюционеров, а те­перь распустила слюни и требует от нас помощи. Так за кого и во имя чего мы должны проливать кровь? Поэтому, господа, я предлагаю занять выжидательную позицию. Вы знаете, я не трус и мои боевые награды тому подтверждение, но идти воевать, чтобы взять власть у одной партии для другой, уже показавшей свою несостоятельность... 

Поднялся невообразимый шум. Из выкриков, выступлений Николай понял, что юнкера не выступят из училища и будут соблюдать нейтралитет. Никто из товарищей его не под­держал. Оставаться здесь было бессмысленно. Ясно, что юнкера Михайловского училища будут следить за развитием событий, сидя в казарме, в то время как судьба революции решается на улицах города. 

Никто из товарищей к нему так и не подошел, и он, махнув рукой, поспешил прочь. И как раз вовремя, чтобы не столкнуть­ся с приближающимся отрядом матросов и красногвардейцев. Переждав, он поспешил дальше. Город просыпался. Открылись булочные. Показались прохожие, которые, не обращая на дале­кую россыпь выстрелов никакого внимания, спешили на служ­бу. Николай заметил людей, столпившихся возле театральной тумбы. Его сердце забилось, когда, подойдя, он увидел свеженаклеенную листовку: «Воззвание Комитета спасения родины и революции, Петроград, 29 октября. Войсками Комитета спа­сения родины и революции освобождены все юнкерские учи­лища и казачьи части. Занят Михайловский дворец. Захвачены броневые и орудийные автомобили. Занята телефонная стан­ция, и стягиваются силы для занятия оказавшихся благодаря принятым мерам совершенно изолированными Петропавлов­ской крепости и Смольного института — последних убежищ большевиков. Предлагаю сохранять полнейшее спокойствие, оказывая всемерную поддержку комиссарам и офицерам, ис­полняющим боевые приказы командующего Армией спасения родины и революции полковника Полковникова и его помощ­ника подполковника Краковецкого, арестовывая всех комисса­ров так называемого Военно-революционного комитета. Всем воинским частям, опомнившимся от угара большевистской авантюры и желающим послужить делу революции и свободы, приказываем немедленно стягиваться в Николаевское инже­нерное училище (Инженерный замок). Всякое промедление будет рассматриваться как измена революции и повлечет за собой принятие самых решительных мер. Председатель Совета республики Авксентьев. Председатель Комитета спасения ро­дины и революции Гоц. Комиссары Всероссийского комитета спасения родины и революции при командующем армией спасения; член военного отдела Комитета спасения родины и ре­волюции Синани и член военной комиссии Центрального ко­митета партии социалистов-революционеров Броун». 

Подошел патруль из красногвардейцев и солдат с красными повязками, и люди начали расходиться. Высокий солдат с пе­рекошенным от злобы лицом сорвал листовку, в то время трое других задержали юнкера Пажеского училища, совсем еще мальчишку. Коля пожалел, что его выпустили из училища без оружия, а лезть с голыми руками на вооруженных солдат было глупо и бессмысленно, и поспешил уйти, пока не заметили его юнкерскую шинель. Уже на самом углу улицы он обернулся. Солдаты повалили юнкера на землю и избивали его ногами. Кровь застучала у Николая в голове, но он пересилил себя, сдер­жался. На подходе к училищу он услышал впереди выстрелы, изменил маршрут и вместо главной проходной поспешил в хо­рошо знакомый тупичок, где стена была не такая высокая и ко­торым пользовались тогда, когда надо было уйти из училища незамеченным. Дальше он прошел к черному входу на кухню, через который и попал в здание. Стрельба усилилась, послы­шалась пулеметная очередь. Поднявшись на второй этаж, Коля увидел вооруженных юнкеров, которые вели перестрелку с не­видимым противником. Пулеметная очередь прошила оконный проем, брызнули стекла, посыпалась штукатурка. Юнкер у окна, охнув, выпустив винтовку и повалился навзничь. Коля бросил­ся к нему. Пуля, попав юнкеру в челюсть, прошила голову на­сквозь, вывалив кусок черепа. В густой крови плавали белова­тые кусочки, и Коля понял, что это мозг. Его стошнило. 

Он знал этого юнкера, тот был старшекурсником и на сле­дующий год готовился к выпуску. «Смерть — это когда ниче­го нельзя изменить! — пришло Николаю в голову. — Этот юнкер уже не пойдет на лекции, не получит офицерский чин, не будет встречаться с барышнями. Он упокоится на глубине двух метров в сырой земле и единственными его соседями будут белые черви, напоминающие маленькие слизистые ша­рики в кровавой луже, расползающейся из-под головы». Надо было прикрыть юнкеру глаза, но где взять силы, чтобы про­тянуть руку к залитому кровью лицу? 

— Чулов?! — услышал он и, обернувшись, увидел Егора Ба­тюшкина, однокурсника. — Вы уже ничем не можете ему по­мочь. Скорее к окну. Они идут! 

Николай поднял винтовку убитого юнкера, передернул за­твор, дослал патрон в патронник и занял место у окна. Пачки с патронами лежали на полу. 

Ворот на проходной не было. Точнее, они валялись на зем­ле, сорванные с петель, и по ним, вдавливая в грязь, бежали серые фигуры в шинелях. Черными пятнами выделялись мат­росские бушлаты. Броневик во дворе непрерывными очере­дями бил по окнам. В ответ послышались винтовочные вы­стрелы со стороны училища, которые опрокинули первые ряды наступающих и заставили остальных искать укрытия. Пулемет на броневике замолк. В это время атакующие пред­приняли новую попытку прорваться к училищу. Коля прице­лился, выстрелил в матроса в черном бушлате, но тот продолжал бежать, размахивая наганом и гранатой. Юнкера охватила злость, и он продолжал посылать в эту ненавистную фигуру пулю за пулей, пока матрос не упал. Теперь он, успокоившись, удобнее взял винтовку и стрелял точно, как в тире. Почти после каждого выстрела серая или черная фигура опускалась на землю. Ожил пулемет на броневике, но атака захлебнулась, и красногвардейцы отступили за ворота, оставив на земле несколько десятков убитых и раненых. Вдруг раздался взрыв гранаты возле броневика, за ним другой. Впрочем, они не на­несли ему вреда. Броневик уже не стоял на месте, а двигался вдоль здания училища, держась на расстоянии чуть больше броска гранаты. Вскоре к нему присоединился еще один бро­неавтомобиль, и атаки красногвардейцев возобновились. 

Коля, к своему удивлению, ничего не чувствовал от того, что убил несколько человек — ни радости, ни сожаления, ни рас­каяния. Среди юнкеров тоже были значительные потери. Ране­ных переносили в столовую, убитых — в учебные кабинеты. Полковник Куропаткин, возглавивший оборону училища, пос­тоянно был среди юнкеров, подбадривая, вселяя уверенность. По рядам юнкеров пробежал слушок, что из Михайловского замка получено сообщение по телефону: к ним на помощь от­правили бронеавтомобиль. Настроение сразу повысилось, по­слышались шутки и даже смех  — хотя, может, немного нервный. 

Стрельба по наступающим красногвардейцам теперь стала для Коли привычным занятием. Прицелился, выстрелил, перезаря­дил. Снова прицелился, выстрелил, перезарядил. Он уже даже не считал, сколько человек упало после его выстрелов. Другое дело, все время надо было быть настороже, не пропустить момент, когда раскаленный ствол пулемета на броневике повернется в его сторону. Стрельба красногвардейцев была не столь эффективна и в основном направлена на защитников первого этажа, которые и несли основные потери. Когда очередная атака была отбита и стороны вступали в беспорядочную перестрелку, Коля, как правило, в ней не участвовал, считая это лишним расходом пат­ронов, количество которых катастрофически уменьшалось. 

К двенадцати часам дня броневик для поддержки юнкеров не появился. Красногвардейцам подвезли два трехдюймовых орудия, которые установили на прямую наводку, и началось... Первые два снаряда с оглушительным грохотом взорвались на втором этаже, разрушив толстые стены, до этого дававшие ощу­щение безопасности, и количество потерь среди юнкеров резко возросло. Грохот взрывов, от которых болели перепонки, а на губах ощущался пресный привкус штукатурки, еще стоял в ушах У Коли, когда он, поддавшись чувству самосохранения, оказал­ся на лестнице. Орудия продолжали вести методичный обстрел верхних этажей училища. Раненых поспешно опускали в подвал. 

Правда, там оказались тела первых из погибших юнкеров, и это вызвало приступ истерии, выразившейся криками и моль­бой о помощи. Грохот взрывов сюда едва проникал, лишь чув­ствовалось, как дрожат стены. Вдруг все стихло. 

Послышалась команда: «Все, кто может стрелять, срочно на­верх!», и Коля оказался на первом этаже. Вместе с ним у окна встали четверо юнкеров. Во двор училища влилась новая толпа красногвардейцев, кто-то скомандовал: «Пли!», и смертоносный залп положил на землю первые ряды. Выстрелы следовали бес­прерывно и остановили нападающих всего в десятке метров от стен училища. Атакующие вновь откатились за ворота. Несколь­ко раненых на земле попробовали отползти к своим, но послы­шались одиночные выстрелы и они затихли. 

Коля возмущенно выкрикнул: 

— Господа, зачем же так? Это ведь раненые! Имейте состра­дание! 

— А они будут иметь к нам сострадание, когда окажутся здесь? — хмуро бросил долговязый курсант, стоявший рядом с Колей у окна. 

— Их здесь не будет! Мы этого не допустим! — твердо за­явил Коля. 

Со стороны ворот показалась делегация из двух человек — матрос и молодой парень в кожаной куртке с красной повязкой на рукаве, державший белый флаг. 

— Парламентеры! — прошелестело по рядам. — Идут дик­товать условия сдачи! 

Прогремело несколько выстрелов, матрос упал. Кто-то за­кричал:

— Не стрелять! Это парламентеры! 

Парень в кожаной куртке бросился назад и скрылся за во­ротами. 

— Полковник Куропаткин убит, отсюда и беспорядки. Каж­дый делает, что хочет, — сказал юнкер справа. 

—  Куропаткин убит? — переспросил Коля. — Кто же нами командует? 

— Один Бог знает. Наше дело стрелять и не допустить вра­га в училище. Но долго мы не продержимся! 

Прогремел орудийный залп, за ним другой. Снаряды, про­шелестев, взорвались на втором этаже. С потолка посыпалась штукатурка. 

— Все вниз, оставить только дежурных! — раздалась коман­да, и юнкера поспешили в подвал. 

Артиллерийский обстрел длился долго, и в результате об­рушилась крыша. Практически остался только первый этаж, все остальное превратилось в руины. Но и первый этаж силь­но пострадал. Воздух казался пропитанным гарью и порохо­вым дымом. 

— Все наверх! — послышалась команда. 

Коля был как в тумане, его сознание отключилось, он словно наблюдал за происходящим со стороны. Машинально стрелял и перезаряжал винтовку, особенно не целясь. Рядом свистели пули, но пока они его щадили. Из четырех юнкеров, прежде стоявших с ним у окна, невредимым остался лишь один, тот самый долговязый курсант. Остальные были ранены и спусти­лись в подвал. И на этот раз атака была отбита, однако патроны были на исходе. После атаки обычно следовал артиллерийский обстрел, но на этот раз было относительно спокойно. Велась вялая перестрелка, но и та вскоре стихла. По рядам юнкеров пробежало: «Ведутся переговоры! Нами отправлены парламен­теры обговорить условия сдачи». 

«Капитуляция? Значит, все жертвы напрасны? Где обещанная Полковниковым помощь из Михайловского замка? Где войска, идущие с Керенским, которые ранним утром были в Пулково? Ведь оттуда до Петрограда рукой подать!» — терялся в догадках Николай. Поступила команда сдать оружие, и он выполнил ее, не испытывая сожаления, что расстается с винтовкой. 

Безоружные юнкера начали выходить во двор, навстречу отрядам красногвардейцев. Те шли, ощетинившись штыками, под охраной двух броневиков, готовые при малейшей опас­ности открыть огонь. Вдруг послышался шум. Группа красно­гвардейцев бросилась вперед и принялась колоть штыками безоружных юнкеров, но командиры быстро навели порядок. Проходя возле того места, Коля увидел пять неподвижных окровавленных тел в юнкерских шинелях, распластанных на земле. Двор перед училищем был усеян телами погибших крас­ногвардейцев — их было очень много, больше сотни. 

Угрюмая колонна юнкеров под конвоем красногвардейцев вытянулась длинной извилистой змеей. Многие в окровавленных бинтах, тяжелораненых несли на носилках. Коля шел почти в са­мом хвосте колонны. В голове пустота, страха за свою жизнь не было. Когда колонна проходила по набережной вонючего ка­нала Мойки, из переулка показался отряд красногвардейцев. Они с яростными криками вклинились в колонну, отрезав группу юнкеров, в которой находился и Коля. Он увидел матро­са с дико вращающимися белками глаз, который с криком «Это тебе за братка Андрея!» вонзил в него штык. Коля почувствовал, как огнем опалило живот, и время для него остановилось. Пови­нуясь штыку и напору матроса, он сделал несколько шагов назад и, схватившись за рану, увидел и почувствовал, как штык с болью выполз из раны, освободив место струе крови. Сознание поки­нуло его. Когда он пришел в себя, то увидел, как небо стремитель­но уносится вверх, и почувствовал, что падает. Ледяная вода встретила его, на мгновение успокоив боль. В следующий миг, борясь с удушьем, Коля открыл рот, и зловонная вода ринулась в легкие, изгнав сознание и жизнь теперь уже навсегда. 

Из редакционной статьи «Позиция нашей партии» эсеров­ской газеты «Дело народа», 29 октября 1917 г.: 

«Целый день по всему городу происходили стычки между юнкерами и красногвардейцами, битвы между броневиками...

Залпы, отдельные выстрелы, резкий треск пулеметов слыша­лись повсюду. Железные ставни магазинов были опущены, но торговые дела шли своим чередом. Даже кинематографы с по­тушенными наружными огнями работали и были полны зри­телей. Трамваи ходили, как всегда. Телефон действовал...» 

— 6 — 

— Вставай, лежебока! Уже шесть часов утра, — разбудила Зо­ряна Илью. Тот присел на кровати, глядя на нее невидящим взглядом пытающихся закрыться глаз. Но Зоряна, предполагая подобную реакцию, захватила бутылку с холодной водой, из которой щедро плеснула на парня.