Час Самайна

И какая-то неодолимая сила потянула меня к Володе, но тут в дверь начали стучать. Пришлось открыть.

В шесть часов пошли домой. Колина собака проводила нас до ворот, напрашивалась к Тане, но та не позволила. Володя и Шура пошли провожать Олю домой. Мы пришли к Тане, я легла спать, в 9 часов встала. Дома сказала, что вернулась вчера вечером, ночевала у Тани. Потом ходила в церковь. После обеда спали. Потом пошли к Лиде, но ее не было дома. Прямиком отправились в парк, затем вернулись домой.

Петроград. 7 августа, понедельник

Весь день ходила как чумная. Володя не выходил из головы. Приходила Таня Иванова, приглашала в кинематограф, но я отказалась. Решила пойти в пятницу.

Петроград. 17 августа 1917 года, четверг

Днем стояла в очередях. Вечером пошли гулять. Зашли на станцию, увидели Морозова и Носова. Пошли обычным марш­рутом. Я все вспоминала Володю. Не знаю, хватит ли у меня терпения, хотя до нашей встречи остается всего один день. Завтра пойду в кинематограф, увижу его и, конечно, «назначу». Сама не знаю, что со мной творится: когда он близко, около меня, я его не ценю и он даже перестает мне нравиться. А ког­да долго не вижу, то скучаю по нему.

Чтение утомило Зоряну: все в жизни Жени Яблочкиной, жив­шей в эпоху потрясений, было буднично, однообразно. Не было взрыва эмоций, опасных событий, непредсказуемых поступ­ков. Все постно, приглажено, как и ее желания! Единственное достоинство дневника в том, что он написан почти сто лет тому назад. Зоряна подумала, что это ведь не роман, и события, которые описывала Женя, имели ценность только для нее са­мой. Она выступала автором и единственным читателем од­новременно. Описывала свою жизнь так, как видела, выделя­ла в ней то, что считала ценным. Если судить по припискам, она сама через много лет отнеслась к нему критически. Ведь порой кажущиеся катаклизмы нашей жизни представляются другим бурей в стакане воды. Мало что-то услышать, прочи­тать — его надо пережить, и тогда событие обретет истинные очертания, откроет свою значимость.

Шестнадцатилетняя Женя хотела любить и быть любимой, а все остальное было малозначимым и не всегда заслуживало того, чтобы остаться на страницах личного дневника. Зоряна зевнула и выключила свет.  

— 3 — 

Утро следующего дня оказалось дождливым, пасмурным и на­чалось с телефонных разговоров. Заранее планируемая вылаз­ка с однокурсниками отменялась, а предложение заменить «природу» походом «на пиво» Зоряне не понравилось, и она отказалась. Она чувствовала назревающее раздражение, при­чем без видимых причин. Ничего не хотелось делать, но и дома сидеть желания не было. 

Посмотрела на себя в зеркало и решила сходить в парикма­херскую, слегка подправить прическу. Длинные волосы были маминой и ее гордостью. Раз в месяц, на растущую луну, она их слегка подравнивала. Пока прибрала в квартире, собра­лась — погода изменилась, робко выглянуло солнышко. Впро­чем, от этого настроение у Зоряны не улучшилось — ее мучи­ло странное предчувствие надвигающейся неприятности. 

Она вышла на улицу. Вымытый недавним дождем тротуар блестел на солнце. Было свежо, дышалось приятно — автомо­бильный смог еще не успел уничтожить прелесть начинающе­гося дня. Зоряна решила зайти в недавно открытый салон красоты, в котором еще не была. 

Небольшая комната с недавним евроремонтом вмещала четырех мастеров — трех парикмахеров и одну по маникюру- педикюру. На стенах висела пара абстрактных картин без видимого сюжета, на стеклянном журнальном столике лежало несколько красочных журналов, с помощью фотомоделей рекламировавших одежду и прически. Играла тихая музыку У самого окна оказалось свободное кресло, в нем скучала мастер — искусственная блондинка с «барашком» ниспадающих длинных волос, отличной фигурой, проглядывающей через розовый пеньюар-халат, и сильно подкачавшим вытянутым лицом. Зоряна вопросительно на нее посмотрела. 

— Вы записаны? — спросила мастер скучающе.

— Нет. Я в первый раз, — ответила Зоряна. Ей расхотелось стричься. Она уже знала, какой будет ответ. 

— Извините, у нас в основном по записи. И на сегодня, к со­жалению. .. Если хотите, можно договориться на любой другой день. 

Зоряна с облегчением вздохнула, но вдруг парикмахерша проявила излишнюю инициативу. 

—  У меня клиентка задерживается... Будьте добры, подо­ждите минутку — я сейчас с ней свяжусь. Присядьте, посмот­рите журнал. Может, что-нибудь понравится. 

Зоряна послушно устроилась за столиком и раскрыла пер­вый попавшийся журнал. Неожиданно всплыла мысль: «Хочешь избавиться от однообразия в жизни — поступи не так, как обычно, выйди из уже созданного алгоритма пове­дения. И тогда...» 

— Вам повезло. Клиентка не может прийти, договорились на другой день. Я к вашим услугам. Присаживайтесь в крес­ло, — прозвучало над головой. 

Зоряна кивнула и устроилась в кресле. Хотела вспомнить что-то важное, но не могла сосредоточиться. В голове тума­нилось, мысли разбегались. 

— У вас очень красивые волосы... — заметила блондинка, наблюдая за ней в зеркале. — Что будем делать? 

— Короткая стрижка... Как можно меньше волос. На ваш вкус, — ответила Зоряна одеревеневшим языком, решив, что мастер сразу грохнется в обморок, в крайнем случае будет уговаривать не делать подобной глупости. К ее ужасу, та спо­койно отреагировала на пожелание, бесцеремонно повернула ее голову из стороны в сторону и сообщила, что сверхкороткая стрижка будет не очень, а вот короткая... И неплохо бы сделать волосы темнее, с небольшим мелированием. Зоряна кивнула и закрыла глаза. 

— Вот и все, — произнесла мастер примерно через час. 

Все это время Зоряна старалась не смотреть в зеркало, авто­матически отвечая на вопросы — не больше и не меньше, чем требовалось. Ей казалось, что режут не волосы, а ее тело, и на пол падают окровавленные куски. К своему удивлению, в зер­кале она увидела не садистски ухмыляющегося палача в окро­вавленном прорезиненном фартуке, а блондинку, внимательно наблюдающую за выражением ее лица. Конечно, это был шок! 

Волос, как она и просила, по бокам и сзади было по мини­муму, зато спереди искусственно закрепленная лаком длинная прядь прикрывала правый глаз, создавая впечатление, что девушка все время подмигивает. 

— Нравится? — спросила садистка-мастер, но Зоряна не на­шла что ответить — туман снова начал заполнять голову, про­гоняя мысли и чувства.

— Ничего, привыкнете, — пообещала мастер и добила окон­чательно: — А волосы были красивые, жалко. 

«Похоже, перед тем как явиться домой с такой прической, надо вызвать реанимационную для родителей, — подумала Зоряна. — Особенно это будет ужасно для мамы! Сколько себя помню, она просто в восторг приходила, когда расчесывала мои волосы. Хорошо, что они с отцом сегодня ночуют на даче — скандал откладывается!» 

Девушка тяжело вздохнула, встала с кресла и, отойдя, по­смотрела в зеркало. Выше среднего роста коротко стриженная брюнетка... Словно чужое отражение. Зоряна заметила, что и выглядеть стала взрослее, женственнее, словно рассталась не только с волосами, а и с девичеством. Единственное, что осталось от нее прежней и служило утешением, — стройная фигура, которую подчеркивали словно влитые льняные брид­жи, а обтягивающая майка сообщала, что с грудью у нее все в порядке, и даже очень. Пожалуй, с учетом новой стрижки имидж получился откровенно-вызывающим. 

Прежде чем выйти из салона красоты, Зоряна еще раз огля­дела себя в зеркальной входной двери, и настроение от этого не улучшилось. Она шла по улице, терзаясь вопросом, на ко­торый никак не могла найти подходящий ответ: «Зачем было это делать?» 

Вопрос был мучительным, словно боль в расковырянном  дупле зуба. Так мы порой с вожделением орудуем зубочисткой, с замиранием сердца предчувствуя боль, а когда она приходит, лезем на стенку и спрашиваем себя: «Зачем это было делать?!»  

Погода за час в очередной раз изменилась. Начался ливень —  не по-летнему холодный и брезгливый, вызывающий депрессию чувств, дистонию желаний и аморфность поведения. 

«Наверное, небо оплакивает мои чудесные волосы!» — подумала Зоряна и, открыв зонтик, направилась в ближайшее  кафе. 

Чашка двойного кофе плюс сигарета с ментоловым привку­сом, развеяв туман в голове, вернули ее к жизни. От страданий по утраченным волосам Зоряна перешла к мыслям о Мирчике и Илье. 

«Оба разные, оба нравятся. Они словно дополняют друг дру­га и этим затрудняют выбор. И никого из них я не люблю, — размышляла она, затягиваясь сигаретой. — Илья не красавец, но и не урод, к нему очень подходит слово «средний». У него средний рост, средняя, не бросающаяся в глаза внешность — едва заметные залысины, умные карие глаза. В меру упитан, в меру говорлив, в меру уступчив. Встречи с ним приобрели регулярный характер — сродни тому, что обязательно надо ходить в институт и вовремя возвращаться домой. Нельзя сказать, что они сильно «грузят», или я им не рада, или скучно. Но так обыденно! Возможно, именно борясь с этим, я и пожертвовала волосами. Жизнь в повседневности призрачна — она есть, и в то же время ее нет. А Мирчик чудо! Главное в нем — ненадежность, и этим он оригинален. Его внешность скрывает в себе потен­циальную ловушку — дает возможность увлечься другими. Любит ли он меня? Если Ильей хочу, но не могу увлечься, то им — боюсь, стараюсь особенно не сближаться. Чувствую, что он может просто, без объяснений исчезнуть, оставив боль в серд­це. Чувства — это предательская лакмусовая бумажка, она выдает желаемое за действительное». 

Ее размышления прервал звонок мобильного телефона. Это был Илья. По голосу Зоряны он сразу понял, что что-то не так, и встревожился. 

— У тебя проблемы, малыш?! 

— Нет, все в порядке. — Об «эксперименте» в парикмахер­ской Зоряна решила пока не говорить — пусть будет «сюр­призом». 

— Я же вижу... — начал было Илья. 

— Не вижу, а слышу. Поход на природу с однокурсниками сорвался, вот и переживаю. Приглашали на пиво, отказалась. Так что свободна и не знаю, куда себя деть. 

— Я пока занят... — заколебался Илья. — Завтра должен сдать статью в журнал, сижу в библиотеке. Мы же договари­вались на вечер... 

— Можем не встречаться, если ты занят, — фыркнула Зоряна. 

— До шести я закончу. Хочу тебя увидеть. 

— Хорошо, если до вечера никто меня не украдет... 

— Тогда я приеду прямо сейчас. Ты где? 

— Я пошутила. Никто не украдет, потому что буду сопро­тивляться. Встретимся в восемь в метро, где обычно. Пойдем на дискотеку. Я за это время придумаю куда. Хочу танцевать до утра. Возражения? 

— Принимается, — со вздохом ответил Илья, по натуре «жаворонок». Ночные похождения были ему не в радость, но он терпел и молчал. 

Дождь закончился. Зоряна, выйдя из кафе, спустилась на Крещатик и пошла по направлению к метро. Было свежо, на тротуарах стояли большие коричневые лужи. 

Она любила главную улицу столицы с ее всепогодной толчеей, сказочно красивую всегда, а не только тогда, когда цветут каш­таны. Девушка шла в толпе людей, похоже, ни на что не обращая внимания, а на самом деле искоса наблюдая, как идущие навстре­чу мужчины «фотографируют» ее взглядами. Это улучшило на­строение, и в метро Зоряна вошла полностью успокоившись. 

Вернувшись домой, она устроилась на диване и достала старый дневник с красными коралловыми бусами вместо за­кладки. Особого желания читать у нее не было, но это давало возможность скоротать время.

Петроград. 18 августа 1917 года, пятница 

Вечером зашла к Тане, Ане и пошли в кинематограф. Сели в самую заднюю ложу. Впереди сидел Шурка Длинный с Катей и Маруськой. На вторую часть приходит Володя. Садится с нами. Пришел Шурка Кожушкевич, но ему не хватило места с нами, и он сел рядом с Шуркой Длинным. Вышли из кинемато­графа вместе: я, Таня, Аня, Шура, Володя, Коля и Регина. Мы с Во­лодей немного отстали от компании. Он пригласил меня на спектакль 21-го числа, дал свою визитную карточку. 

Пришли на станцию: Аня попросила проводить ее до Удель­ной. Было 11 часов, поезд отправлялся в 11:30, а обратно в 12:18. Я сначала заколебалась, а потом решила, что наплевать, все равно. А поехать было так соблазнительно! Я и Володя прошли на платформу, немного прогулялись. Он спросил, была ли я в воскресенье. Я ответила, что дождь помешал прийти. Он сказал, что в тот день ждал меня целый час. Пошли к поезду. Осталь­ная компания была уже там. Регина и Володя поехали отдельно в вагоне 2-го класса. Шура стал просить меня сказать ему, что я хотела. Ответила, что сегодня не могу. Тогда он начал спра­шивать, когда я ему все скажу. Назначила на воскресенье, опять там же. Приехали на Удельную. Проводили Аню до дома и от­правились обратно на станцию. Регина и Володя шли вместе. 

Я заговорила о самоубийстве. Просила у Коли револьвер. Володя меня уговаривал, просил объяснить, что меня толкает на самоубийство. Я ответила, что до воскресенья он ничего не узнает. 

Поезда долго не было. Мы все время ходили по платформе: Таня с Шурой, я с Региной, Володя пошел искать дежурного, чтобы узнать, когда будет поезд, а Коля был один. Он все вре­мя приставал то к нам, то к ним, жаловался на свое одино­чество и подтрунивал над нами. Пришел Володя. Коля Чулов подошел к нам и спросил: 

— Господа, вы любите друг друга? — Володя ответил утвер­дительно, но Коля не унимался: — Так докажите свою любовь — поцелуйтесь! 

Володя пошутил над ним и отправил к Оле. Коля обиделся и замолк. Наконец подошел поезд. Мы с Володей сели отдельно. Всю дорогу ворковали как голубки, пока не добрались до Пет­рограда. 

Мама ругалась, когда открывала мне двери. Половина вто­рого ночи. Я долго не могла уснуть, все думала о прошедшем вечере, о том, как хорошо мы провели время. Уверенная, что Володя любит меня, я уснула. 

Петроград. 20 августа 1917 года, воскресенье 

     С самого утра начались приключения. Я у Тани гладила платок. В дверь тихонько постучали. Таня подошла к двери с ложкой, потому что мешала кашу. Услышала голос и поняла, что пришел Коля. Таня не знала, куда деться, чем прикрыть свою грязную кофту. Чуть было не надела пальто, да попался пере­дник, и им прикрыла свой «роскошный» наряд. Пришлось впус­тить гостя. Он был не один, а с Гришей. Пришли ко мне на кухню. Коля стал подкалывать, что я глажу. Мы с Татьяной страшно боялись, чтобы не услышала мама, что Николай у нас, но, слава богу, они сидели тихо. Коля хотел вместе с нами пойти завтра в театр, и мы договорились, что он будет ждать в половине седьмого. Наконец они ушли. Мы пообедали, и Таня пошла спать, а я принялась штопать чулки. Пришла Аня и разбудила Таню. Стали болтать. Аня рассказала, что вчера Оля с Анатолием провожали трактирщика Костю на позиции, а она ходила на миниатюры в Народный дом. Там были Володя и Шура. Она все время подтрунивала надо мной. Раскритиковала Володю так, что у меня пропала всякая охо­та идти на свидание с ним. Я ушла домой пить чай. 

Было 35 минут седьмого, когда мы пришли на станцию. Таня пошла на поезд, а Володя ожидал меня на платформе. Мы с ним устроились в отдельном купе. Он снова начал признаваться мне в любви. Наконец мы доехали до Удельной и отправились в парк. Забрались далеко в лесную чащу. Володя расстелил шинель, и мы уселись. Сначала я говорила, что не верю ему, потом оказалось, что поверила. Он был так уверен в моей любви, что этой уве­ренностью и я стала заражаться, хотя его вовсе не любила. Мое чувство уже не то, что на вечере у Коли. Ту ночь я никогда не за­буду! Самые прекрасные минуты в моей жизни! Тогда я была так довольна, что моя мечта исполнилась. Я не хотела большего и не рассчитывала на повторную встречу. А затем мне захо­телось испить чашу до дна, и последовали еще встречи. Теперь это уже не так интересно. Но Таня советует мне «поволынить», и я продолжаю играть роль. Удивляюсь, как это искрен­не выходит: ни у кого нет и капли подозрения. 

Володя просил сказать ему, что я хотела. Я долго колебалась, но потом пришлось сделать его своим другом и посвятить в нашу семейную тайну. Он принял такое горячее участие во мне! Его интересовало мое положение. Он просил пока потер­петь, а когда закончит учиться, то я стану его женой. Что же, пусть мальчик помечтает, а мы еще посмотрим. А все- таки я его ценю. Правда, как друга и человека, но не как воз­любленного. Я совсем не ожидала, что он так серьезно влюбит­ся, — всегда считала его ветрогоном. Время шло. Пора было на поезд, и мы пошли на станцию. Распрощались до завтра.

Петроград. 21 августа 1917 года, понедельник 

В условленное место пришли поздно, Коля не дождался и ушел. Поехали в театр втроем: я, Таня, Люда. Коля и Володя были уже там. Повели на наши места. Начали смотреть. Артисты Народного дома играли недурно. Пьеса «Бог Мести». Я сидела рядом с Володей, только в разных ложах. Нас разделял лишь барьер, и мы были очень близко друг от друга. Он все время жал мне руку, и Николай делал ему замечания. На второе действие появились Оля, Толя и Аня, расположились рядом в ложе 7. При­шли с фасоном и конфетами. Оля поздоровалась с гримасой. Но мы с Татьяной им не уступали и тоже держали фасон. Николай подсмеивался над их красными платками. В театре была Володина мамаша с какой-то дамочкой. Я заметила, что она на меня обратила свое «благосклонное» внимание. Когда проходили мимо меня, то раз десять обернулись и оглядели с ног до головы. Мне тоже было интересно на нее взглянуть, и я обернулась. Интересно, какое я произвела на них впечат­ление? Вернулась в ложу. 

Во время представления Володя, ни на кого не обращая вни­мания, не оставлял меня в покое. Коля все время делал ему замечания. Таня вовсю кокетничала с вольноопределяющимся визави. Было очень весело! После представления отправились домой. Решили пойти до Удельной, а оттуда, кому нужно на Петроград, поездом. Вначале хотели идти парком. Хотя мне­ния разделились, но большинство отстояло парк. Только Оля и Аня остались при своем мнении и отправились на «лыже». 

Мы шли парком. Я с Володей под руку, Таня с Толей, а Люда с Колей — правда, держались друг от друга на расстоянии. У них что-то не «клеилось», поэтому Коля то и дело пристра­ивался к нам. Брал меня под руку, шептал разные «романти­ческие дыхания», а потом расхрабрился и обнял за талию. Володе поведение Коли не понравилось, и он его все время пы­тался отослать, но тот не обращал на него внимания. Одним словом, наша прогулка была «куда с добром», только мешал дождик. Проводили Люду домой и отправились на станцию. Поезда долго не было, а когда пришел, то распрощались с Ана­толием. Двумя парами прошли в дальний вагон в поисках мест. В 1-м классе нашлись свободные купе, уселись по парам от­дельно. Конечно, Володя сорвал поцелуй. Все время целовал мне руки и просил назначить свидание. Я сказала, что если хочет меня видеть, то пусть каждый день приходит к восьми часам на вокзал, а я когда-нибудь приду. Он с радостью согласился. Пришла домой. 

Мама сердито открыла мне дверь и отругала. Я уснула спо­койная и довольная.

Петроград. 25 августа 1917 года, пятница 

Стояли с Таней в очереди на Симбирской, в городской лавке. Юнкера здорово зашпандокивали из окон.

Вечером были в кинематографе. Пришли Оля и Нюра, звали нас к себе в ложу, но мы не согласились. Пришел Коля с Шуркой Длинным, в их ложе оказалось два свободных места, и они при­гласили нас. Мы согласились. Здорово мы поддразнили Олю! Не знаю, как это им понравилось: к ним не пошли, а к Коле Чулову пошли. Потом пришли Шурка и Володя. Шурка Длинный ушел, и Шурка сел на его место, а Володе поставили стул. Итак, мы сидели в фасонном окружении, а Оля с Нюрой оста­лись с носом. 

Нам было уже пора уходить, но пожалели мальчиков, иначе они бы ушли вместе с нами, ничего не посмотрев. Мы посмот­рели дивертисмент еще раз и решили идти домой. Мальчиш­ки собирались было смотреть еще драму, но Володя заявил, что ходит в кинематограф не для драмы. Мы уговаривали их остаться, но ничего не помогло. А Оля и Нюра, конечно, не смог­ли остаться — не досмотрев, ушли вместе с нами. По дороге Таня проговорилась, что мы завтра идем на Геслеровский тан­цевать, и все согласились прийти тоже. Мы с Колей пошли домой, а Шура и Володя отправились провожать барышень.

Петроград. 26 августа 1917 года, суббота 

Выбрались из дому без особых затруднений. Пришли на Геслеровский. Увидели там двух молодых людей — Яшу и Брони­слава. Мы с ними познакомились на вечере у Оли, но они нас не узнали. Через некоторое время появились Вовочка, Шурочка и еще один гимназист Витя, с которым они нас познакомили. Конечно, они не оставляли нас ни на минуту. Витя вскоре после прихода получил письмо от какой-то барышни № 35, которая желала с ним познакомиться. Мальчики нашли ее и приклеили ярлык старой мегеры: говорили, что этой барыш­не семнадцати лет не хватает до ста. Действительно, ба­рышня была пожилая. Володя пригласил ее танцевать, а потом сплавил Вите, и тот не знал, как от нее избавиться. Пришло время идти домой. Вите было неудобно провожать свою ба­рышню. Он занялся нами и как будто забыл о ней, а затем незаметно сумел удрать не попрощавшись. Она с недовольной миной ушла одна. 

Я говорила Володе, зачем он навязывает жалких особ, кото­рые ему самому не нравятся. Он смеялся и подтрунивал над Витей. Я встала на защиту Вити, и мы вместе, разговаривая, пошли домой. Я разрешила Виктору взять меня под руку. Сза­ди шел Володя и грозил: 

— Ладно, Витечка, мы с тобой еще посчитаемся. 

Тот отвечал, что всем хватит места и он может идти рядом с нами. Но Володя ждал этих слов от меня, а я ничего не говорила, делая вид, как будто он нам мешает. Все время приятно беседовали. Мы шли по одной стороне, а Таня и Шура по другой. Таня звала Володю к себе, но тому хотелось при­строиться к нам. Когда он приближался, я умолкала, как буд­то мы говорили о том, чего он не должен был слышать. Мне страшно хотелось подразнить «товарища», отомстить за «кисаньку», которую он пригласил на танец. 

Ему так и не удалось к нам пристроиться, и он пошел с Та­ней и Шурой. А мы шли с Витей, весело болтая. У самых ворот Володя отозвал меня на пару слов и спросил, пойду ли я в по­недельник в кинематограф. Я сказала, что нет, и он печальным тоном произнес: 

— Что делать, повинуюсь вам. 

Мне было так его жаль! Я знала, что он надеялся увидеть меня в кинематографе, а я отказалась. Что делать, я не могу так часто ходить в кинематограф, да и «финансы поют ро­мансы». Мы попрощались.

Петроград. 30 августа 1917 года 

Пришла к Тане. Мы приоделись. У нее все так ухоженно, все прибрано. Мамаша ее занималась стряпней. Я пошла на стан­цию встречать гостей. Поезда долго не было. Мне пришлось ждать около часа. На станцию пришла Ольга. Мы ее не звали на вечер, и она, видно, хотела посмотреть, кто к нам приедет. Подкатилась ко мне мелким бесом, сказала, что встречает подругу. Пришел поезд. Никакая подруга к ней не приехала. Смотрю, вышли из вагона Севочка, тут же Шура Длинный и Саня, Жорж, Вовочка, Шурин товарищ Копя. Подходят ко мне Таня и Нюра. Я была разочарована. Я ждала юнкеров, а ни­кого нет, кроме Кожушкевичей! И мы отправились к месту назначения. Вовочка пристал ко мне, но потом его место занял Жорж, и Вовочке пришлось пристраиваться к Ольге. Приходим к Тане, а она сообщает, что меня уже ждут: Коля Чулов при­ехал, а с ним два товарища — Миша Михайлов и Митя Рауб. Оказывается, они поехали вместе с Аней, и она довела их до дома. Радости моей не было конца. 

Но что это? Кожушкевичи исчезли! Оказывается, они ушли к Ольге. Эта змея их заманила к себе! Таня послала Ольге при­глашение с Маней, потому что нам не хотелось быть перед ней в долгу. Наконец появляются Оля и Аня, а за ними Кожушкевичи. У нас начались танцы. 

Юнкера такие славные ребята, так хорошо себя держат, просто не налюбуешься на них. Во время танцев трое молодых людей ускользнули незаметно, потому что им надо было домой. Это были Саня, Жорж и Коля. Начали играть в «почту». 

Сразу получила письмо от Володи. Спрашивает, почему мое отношение к нему изменилось. Я пишу в ответ, что это так кажется — я все та же Женя. А он отвечает, что не отрица­ет, что я все та же Женя, но мое отношение к нему абсолют­но изменилось. Тогда я пишу, что мое отношение к нему оста­ется прежним. Он спрашивает: осталась ли я его верным другом? Я ответила утвердительно. И он стал уверять меня в своей любви. 

Миша Михайлов все время за мной ухаживал. Играли в «поч­тальона». Я вызвала его, он долго торговался, но я все равно два поцелуя от него получила. Он притворялся таким наив­ным, будто ничего не понимает. За столом все время сидел со мной и ухаживал. Володя с грозным видом сидел напротив, ни с кем не разговаривал, только все время косился в нашу сторону. 

Потом начались танцы. Оля с Шурой Кожушкевичем пере­шли в большую комнату. Там было темно, и они устроились на оттоманке. Володя позвал меня туда, мы уселись на пле­теном диванчике, поговорили и задремали.