Час Самайна

И Блюмкин научился быстро и метко стрелять, хорошо владеть холодным оружием, будь то нож или штык, освоил приемы рукопашного боя. 

В мыслях Яков теперь представлял себя новым Иудой Макковеем[4], и учеба в Талмуд-Торе, нравоучения старого ребе Менделя Мойхер-Сфорим, детская несбыточная мечта об учебе в ешиботе — все оказалось в позапрошлой жизни, даже не в про­шлой. Он не раз сталкивался со смертью, убивая и рискуя быть убитым, когда участвовал в боях в составе только что сформи­рованного 1-го Одесского добровольческого «железного» отря­да. Здесь он почувствовал, что, несмотря на юный возраст, может руководить, и приписал себе два лишних года.

Его умение организовывать, думать, сохранять спокойствие и принимать решения в экстремальных ситуациях заметили другие, и скоро Яков сумел подняться до должности помощ­ника начальника штаба 3-й Украинской советской одесской армии. Затем размолвка с командующим, эсером Лазаревым, на почве экспроприированных в банке денег и уход из армии, больше похожий на бегство. В Питере в ЦК левых эсеров его приняли, особенно те деньги, которые он привез с собой и сдал в кассу. 

Вскоре он уже был начальником отдела недавно созданной, но уже грозной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контр­революцией и бандитизмом. Чувство власти над жизнью и смертью пьянило сильнее водки, да что водки — наркотиков, всего на свете! Но чувство власти пьянило не только молодых парней, впервые почувствовавших ее, но и целые партии. Омрачало только то, что эту власть надо с кем-то делить... 

Конфликт между большевиками и левыми эсерами назре­вал. «Власть» — это слово в единственном числе, и все де­мократии в истории заканчивались диктатурой. А тут еще грабительский Брестский мир, отдавший Германии террито­рию большую, чем занимала она сама. Большевики слишком легко на него пошли, подтвердив этим разговоры о герман­ских деньгах, полученных на революцию. 

На теракт Яков вызвался сам, подготовив план убийства Мирбаха, которое должно было разрушить этот позорный мир. Перед терактом, не зная, останется ли живым, он оста­вил записку: «Черносотенцы-антисемиты с начала войны обвиняют евреев в германофильстве и сейчас возлагают на них ответственность за большевистскую политику и сепа­ратный мир с немцами. Поэтому протест еврея против пре­дательства большевиками России и союзников в Брест-Литовске имеет особое значение. Я как еврей, как социалист беру на себя совершение акта, являющегося протестом». 

Многие большевики молча поддержали поступок, направ­ленный на разрыв мира с немцами, благодаря чему ему, ране­ному, удалось бежать из больницы, благополучно уходить от вялых розысков ЧК, особенно не скрываясь в Петрограде и его предместьях, а позже официально быть оправданным за убийство империалиста-капиталиста немца Мирбаха[5]. 

Блюмкин спокойно шел в сгущающейся темноте и чувство­вал себя частью ночи: уверенный и сильный не только телом, но и духом, не сомневающийся, что все, что он делает, правиль­но. По дороге решил на обратном пути зайти к Жене. Прикинул, что уже две недели к ней не показывался. То, что она любит его, не вызывало сомнений, но мало ли женщин его любили? Ему было недостаточно любви женщины. Он хотел многого. Того, чего был изначально лишен по факту своего рождения в семье бедняка-еврея: власти, денег, обожания толпы. 

Две женщины любили его сейчас: товарищ по партии эсеров Лида Сорокина и Женя Яблочкина. И у обоих не было шансов на ответное чувство. Хотя Яков и провозглашал себя интерна­ционалистом, но в душе был националистом и знал, хотел, не подвергал сомнению того, что его женой могла быть только еврейка. Следовательно, и полюбить он мог только еврейку. 

Чернобровая Лида Сорокина одолевала его своей ревно­стью. Кроме того, после их встреч оставалась какая-то опусто­шенность, словно она лишала его энергии. И он не мог найти этому объяснение. Она была настоящей красавицей. Невысо­кая, крепко сбитая, с нежным румянцем, большими черными глазами и густыми волосами, заплетенными в длинную косу. Многие хотели бы оказаться с ней в постели, да и он сам со стороны «поедал» ее глазами, но после близости наступала полная апатия и бессилие. Возможно, причиной этого была старая цыганка, предсказавшая, перед тем как он ее пристре­лил, что его смерть будут звать Лиза. А имена Лиза и Лида созвучны. Цыганка была глупая и жадная и, если бы ни эти недостатки, не умерла бы от его пули... 

Он совершил ошибку, увлекшись на короткое время Лидой Сорокиной, и, когда наступило охлаждение, почувствовал себя в ловушке. Он не мог ее бросить, не мог не видеться с ней, ведь она была товарищем по партии. Друзья шутливо погова­ривали, что пора бы сыграть партийную свадьбу, и Лида вос­принимала их слова всерьез... 

С Женей было проще. Яков решил, что в какой-то момент просто перестанет к ней ходить и на этом все закончится. Но тело Жени неудержимо манило его, а ее образ незримо при­сутствовал рядом, даже если она была далеко. Ее страстность и покорность привязывали к себе. От нее Яков выходил пол­ный энергии и сил, словно она подпитывала его своей любо­вью. Блюмкин тщательно скрывал ее присутствие в своей жизни — о ее существовании никто из партийного окружения не знал. И сейчас это было ему на руку.

Слишком напряженными стали отношения Якова с товари­щами по партии после того, как он съездил в Москву и добился оправдания по делу убийства Мирбаха. Там Блюмкин встре­тился с Дзержинским, который дал ему ряд ответственных поручений и вручил мандат за своей подписью. Левых социалистов-революционеров в Москве практически не осталось — похоже, они проиграли. Здесь, в Украине, они еще сохранили за собой некоторые позиции, но, видимо, ненадолго. Теперь злятся на него за близость к большевикам, косятся на его де­ятельность в объединенном центре социалистов Украины, сто­ящих на платформе советской власти, — большевиков, части левых эсеров-боротьбистов, максималистов, борьбистов, анар­хистов. Похоже, назревает разрыв с товарищами по партии. Впрочем, Блюмкин уже был к нему внутренне готов. 

Его отношение к партии левых эсеров словно отображало взаимоотношения с Лидой Сорокиной: и бросить нельзя, и поддерживать тяжело. Несколько раз он, опустошенный и обессиленный, уходил от Лиды в ночь, сославшись на неотложные дела, несмотря на ночные патрули, добирался через полгоро­да к Жене и оставался у нее. Приходил смертельно уставший и заявлял, что будет только спать, потому что день выдался очень тяжелым. Но, оказавшись в постели, чувствовал к Жене непреодолимую тягу, словно и не было перед этим опустоши­тельной любви с Лидой. У Жени было удивительно притяга­тельное тело — с нежной кожей, прохладное и одновременно горячее, страстное, мгновенно зажигающее его. А утром, пос­ле ночи с двумя женщинами, обладающими неистовым тем­пераментом, Яков шел по делам свежий и полный сил. Вчера тоже хотел уйти ночью от Лиды, но она не отпустила. В ее поведении чувствовалась какая-то странность, нервозность, словно сквозь любовь просматривалась злость и обида. Якову даже на мгновение показалось, будто она с ним прощалась. 

Теперь, вспоминая прошлую ночь, он снова явственно видел эти странные перемены настроения — от язвительной колкости до сентиментального плача... Она с ним прощалась! Да и Бог с ней... Ходили слухи, будто к ней неравнодушен Арабаджи.

Сумерки уже сгустились, когда Блюмкин оказался на ка­толическом участке Байкового кладбища. Место и время для встречи было выбрано символично. Направился к польско­му склепу с двумя ангелами, по привычке шел в обход. Вро­де все было тихо. Арабаджи и Поляков курили, рядом стоя­ла Лида Сорокина. Ее присутствие и крепкий дым самосада подействовали на Блюмкина успокаивающе. Он расслабился, потерял бдительность, и под ногой предательски хрустнула ветка. Незаметно подойти с тыла не удалось. Мужчины вско­чили как на пружинах, в руках наганы. Блюмкин успокаива­юще помахал им. 

— Здравствуй, Живой, — неприязненно сказал Арабад­жи. — Как бы ты сейчас махал руками, если бы мы пульнули сразу? Пришлось бы менять кликуху на противоположную. 

— Мертвяк, — радостно подтвердил Поляков. 

— Ладно, — примирительно сказал Блюмкин. — Замнем. Не забывайте, дорогие товарищи по партии, что я стреляю гораздо лучше вас. Но перейдем к делу... 

— Можно и к делу, — согласился Поляков. — Только давай сначала погутарим о другом. Тебе не кажется, что в последнее время у нас слишком много провалов? Много наших товари­щей забрала ЧК. 

— Много, — согласился Блюмкин, насторожившись. — Сла­бая конспирация. Вот, например, сегодняшняя встреча обя­зательно должна была быть на кладбище поздно вечером? Ведь возвращаться придется во время комендантского часа. Можем напороться на патруль, да и хозяйке квартиры подозрителен жилец, который шастает по ночам. Мы могли бы спокойно встретиться в более людном месте, днем — тогда меньше шан­сов «зарисоваться». 

— Возможно, ты и прав, Живой, но похоже, что среди нас завелся провокатор. Последний арест группы Ирины Кахов­ской[6] наводит на размышления. Уж Ирину не назовешь не­бдительной — сколько германская контрразведка, гетманская «варта» и петлюровская ни пытались ее изловить, ничего у них не получалось. 

— И это не исключено. «Сколько на свете чудес, мой друг Гораций...» — согласился Блюмкин настороженно, с аппетитом чихнул и полез в карман за платком. Руки Арабаджи и Поляко­ва сразу оказались в карманах, где топорщились наганы. Блюм­кину стало ясно — место и время были выбраны неслучайно. А Лида знала об этом и, когда он засомневался, идти ли на встре­чу, горячо убеждала, что пойти надо обязательно. Непонятно только ее присутствие здесь. Она вроде не из тех, кто любит присутствовать на эксах, тем более любимого человека. 

Неужели старая цыганка была права и рядом стоит его смерть, с которой он еще недавно делил постель? Теперь по­нятно, что в конце разговора последует приговор товарищей по партии. Револьвер за поясом, под пиджаком, но, похоже, при неосторожном движении они начнут стрелять. Надо как- нибудь отвлечь их внимание. 

— Ты это о чем? — недоуменно спросил Поляков. 

— Это Шекспир, мой необразованный друг. Классику надо знать. 

— Стишки пописывать, — насмешливо сказал Поляков. — И не только... 

— Может, объяснишь, с чем был связан твой демонстратив­ный приход в ЧК в апреле и весь этот балаган вокруг твоего оправдания большевиками? — спросил Арабаджи с видом чело­века, который знает ответ на поставленный вопрос. — Весь этот шутовской революционный суд в Москве, который тебя оправ­дал. Странно только, что товарища Александровича и еще трис­та членов нашей партии, активно участвовавших в июльских событиях в Москве, расстреляли, Попова заочно приговорили к смерти, а тебя как одного из убийц германского посла Мирбаха лишь заочно осудили на три года, а сейчас и вовсе оправдали. Ты вроде член нашей партии социал-революционеров, а за­игрываешь с большевиками, дружишь с максималистами, вы­полняешь поручения борьбистов. Наш пострел везде поспел. 

— Я работаю на революцию. А с кем и как, выбираю сам. Цель оправдывает средства. 

— Не все средства и пути хороши, — вмешалась Лида, до этого молча стоявшая в сторонке. — Есть недостойные сред­ства, которые бросают тень на нашу партию и подрывают ее авторитет. А есть действия, которые вообще ведут к уничто­жению партии. 

— Что ты хочешь этим сказать? Говори прямо, глядя мне в глаза, — разозлился Блюмкин, но взял себя в руки: ситуация была не та, чтобы давать чувствам волю. 

— Она хочет сказать, что провокаторов развелось видимо- невидимо, все они из ведомства товарища Дзержинского и их надо давить, как крыс, — снова вмешался Арабаджи. — Еще после июльских событий, когда вроде вся ЧК сбилась с ног в поисках тебя, нам донесли о странной фразе Ленина в адрес Блюмкина и Андреева — «искать и не найти». Мы тогда не при­дали этому значения, поскольку ты для нас был героем! 

— И это ты говоришь мне, добровольно вызвавшемуся со­вершить теракт против германского посла и рисковавшего жизнью? Мне, прибывшему в Украину для подготовки терак­та против гетмана Скоропадского? Если бы не технические неисправности бомбы, он был бы успешен! А то, что я, попав в руки к петлюровцам, чудом избежал смерти? А моя деятель­ность как члена подпольного Совета рабочих и солдатских депутатов во время гетманщины и петлюровщины? А подго­товка вооруженных выступлений против петлюровцев в селах Киевщины и Подолья?! 

— Товарищ Гамбург тебе знаком? — спросил Арабаджи, демонстративно поигрывая в кармане наганом. 

— Речь идет о Кудельском? Да, он мне знаком еще по Одес­се. Работал журналистом в газетах «Одесский листок» и «Гу­док», я там печатал свои стихотворения, — ответил Блюмкин, без малейшего волнения изучая и анализируя обстановку. 

«Лица напряжены. Понятно, они ждут, когда я с возмуще­нием начну спрашивать, уж не подозревают ли они меня как провокатора. Тогда они достанут наганы, сунут мне их под нос и будет поздно что-то предпринимать. Надо как-нибудь от­влечь их внимание». 

—  А тебе известно, что он сейчас работает в киевской «чрез­вычайке»? — продолжал допытываться Арабаджи. 

—  Известно. Ну и что? 

—  А были у тебя с ним встречи в последнее время? И с то­варищем Лацисом, твоим знакомым по Москве, ныне возглав­ляющим киевскую ЧК? 

—  Были, — спокойно ответил Блюмкин и выпустил платок, который держал у носа. Как он и ожидал, их взгляды на долю секунды отвлеклись, чтобы проследить путь платка до земли. Да и неправильно держать наганы в карманах — прицельно не выстрелишь, а чтобы их достать, нужна еще доля секунды. Этого времени Блюмкину хватило, чтобы рвануться в сторону, под прикрытие гранитных надгробий, на ходу выхватить из-за пояса револьвер и наугад выстрелить. Это дало ему небольшую фору во времени, но сзади уже пришли в себя, началась пальба. Блюмкин больше не стрелял, чтобы не выдать свое передвиже­ние. Пули то и дело рикошетили рядом по каменным надгро­биям, но темнота и, самое главное, удача были на его стороне. Пока оторвался от преследования, насчитал восемь выстрелов. Решил, что домой возвращаться нельзя, там может ждать заса­да. Очередной раз похвалил себя, что правильно поступил, не «засветив» Женю и ее квартиру. Теперь у него было место, где можно выждать время. По крайней мере, эту ночь. 

— Кто там? — почти сразу отозвалась Женя на осторожное постукивание в глухое окно. Словно ожидала его. 

—  Кудлатый, рыжий, бездомный пес, ищущий приют и хо­зяйку. 

— Яша, ты?! — радостно вскрикнула она, и послышался скрип двери. 

Блюмкин на мгновение прислушался к темноте. Было тихо — лишь где-то вдали побрехивали собаки, шумел ветер в деревь­ях, — и осторожно подошел к крыльцу. Лязгнул запор, открылась дверь, и показалась Женя, держа в руках горящую дрожащим неуверенным огоньком тоненькую церковную свечку. Блюмкин поднялся на крыльцо, заставил ее посторониться, и с похолодевшей спиной, ожидая выстрела сзади, быстро прошел внутрь. Лишь прикрыв дверь, почувствовал себя в относительной бе­зопасности. В глубине дома глухо закашляла хозяйка, словно подавая знак, что его приход не прошел незамеченным. 

Женя приоткрыла свою дверь и пропустила его вперед, в полумрак комнаты, освещенной такой же свечкой, какую держала в руках. Она, как всегда, была рада его приходу. Сто­яла в ночной сорочке, смотрела счастливым взглядом серых глаз и куталась в теплый шерстяной платок. Блюмкину полу­мрак комнаты, где в темном углу могла спрятаться смерть, вдруг показался враждебным. 

«Лида предала меня, вдруг и эта предает?» — подумал он, нащупывая рукоятку револьвера за поясом. 

— Ты одна? Никого у тебя нет? — напрягшись, шепотом спросил он и увидел, как девушка болезненно вскинулась, намереваясь резко ответить. Это его успокоило. А Женя, овла­дев собой, сдержанно ответила. 

— Никого нет и быть не может. Я жду только тебя. 

Блюмкин, пройдя в комнатушку, все же обвел ее взглядом. Здесь даже при желании трудно было спрятаться, разве что в углу, за одеждой, но там было явно пусто, и он убрал руку с револьвера. 

— Не возражаешь, если я перебуду у тебя несколько дней? — спросил Блюмкин, и глаза Жени засветились счастьем. Она, не спрашивая, бросилась накрывать на стол, хотя стояла ночь, а он ее не остановил. Нехитрая закуска в виде нескольких холодных вареных картофелин «в мундире», полфунта серого, словно замешанного на пепле хлеба и четверть мутноватого самогона. 

«Сегодня смерть восемь раз мчалась вдогонку, но не догнала. Пару стопок водки будет в самый раз», — подумал Блюмкин. Нервное напряжение постепенно покидало его, оставляя взамен дрожь внутри. Ему захотелось поскорее выпить, почувствовать, как на смену огню, подаренному самогоном и разносящемуся кровью по телу, придут покой и расслабленность. Блюмкин сел на табурет и снял сапоги, давая отдых ногам. Вытащил револь­вер, дослал патрон и спрятал оружие под подушку. Подумал — внутренний дверной крючок не внушал ему доверия — и под­страховал его веревкой, а заодно поставил перед дверью пустое ведро. Женя, слегка побледнев, спросила: 

— Яша, неужели все так плохо? Знаешь, а я чувствовала, что ты придешь сегодня. Ждала, не могла уснуть. 

— Женечка, радость моя, напротив, у меня все очень хоро­шо, — рассмеялся Блюмкин. — Хотя бы то, что я жив и здоров. А это так, на всякий случай. 

Налил полную граненую стопку, одним глотком выпил ее, не закусывая, и увлек Женю на кровать, чувствуя через тонкую полотняную рубашку пылающее внутренним огнем желанное тело. 

— Видишь, я не заставил тебя долго ждать, — шепнул он сбрасывая одежду и припадая к девичьему телу. После им овла­дело удивительное спокойствие и желание спать, внутренний голос подсказывал, что этой ночью ничего не должно про­изойти. Женя попыталась заговорить с ним, но Яков уже не на что не реагировал. 

Следующий день он провел в комнате, не выходя из дому. Валялся на кровати, сочинял стихи, рифмуя слова: ночь, клад­бище, стрельба, предательство. Яков решил немного выждать. Возможно, Арабаджи и Поляков действовали по собственной инициативе, не информировав руководство о своих планах, и теперь лихорадочно ищут его по городу. Не найдя, занерв­ничают, начнут допускать ошибки. 

Женя, отпросившись с работы, вернулась домой рано, рас­считывая вечером сходить с Яшей в какой-нибудь непримет­ный ресторан. Однако Блюмкин не захотел никуда идти и дал Жене денег, чтобы она купила продукты на ужин. 

День взаперти подействовал на него угнетающе, а выпитая за ужином бутылка водки не принесла успокоения. Яков то и дело «срывался» на Жене, словно она была виновата в том, что он сидит здесь, словно зверь в норе. Женя обиделась, за­молчала и принялась раскладывать пасьянс «Пиковая Дама», задумав, что если он получится с первого раза, то у нее с Яшей все будет хорошо. 

Полураздетый Яков лежал на постели и хандрил. Ему было душно и тоскливо в добровольном заточении в этой малень­кой комнатушке с глухим окошком. Энергия его требовала выхода, он напоминал скакуна, который застоялся в конюшне. Блюмкин смотрел на Женю, такую хрупкую, задумчивую, очень домашнюю и близкую, поглощенную раскладыванием карт на столе, и сравнивал ее с Лидой — внешне более эффект­ной, прямолинейной, бескомпромиссной. 

В том, что Лида его любила, Яков не сомневался. Но ведь переступила через любовь, даже не намекнула, чем должна закончиться встреча на кладбище! Если бы не удача, наверное, сидела бы сейчас возле его тела и лила слезы в три ручья. Ин­тересно, чем она занимается? Мучается угрызениями совести, что чуть не помогла убить любимого, или принимает активное участие в его поиске, чтобы довести начатое ночью до конца? И то, и другое было бы вполне в ее характере. Трудно отдать предпочтение чему-то одному. 

Женя, говорил ему внутренний голос, не такая. Она сдела­ла бы все, чтобы спасти любимого, переступила бы через свои убеждения, через мнение других, через высокие цели. На нее можно опереться, с ней очень хорошо в постели, она заботли­вая и хозяйственная. Такая может стать прекрасной женой... но она не еврейка. 

Блюмкину стало скучно, он поднялся, смахнул карты со стола и, нетерпеливо стягивая с Жени одежду, увлек ее на кровать. 

— Рано. Хозяйка... — прошептала Женя, уступая жарким губам и рукам Якова. 

— Дверь на запоре ... — сдерживая дыхание, успокоил он и навалился на нее всем своим сильным телом. 

На следующий день Блюмкин решил выйти из дому. Пред­варительно через окно изучил обстановку на улице. Все спо­койно. Светило яркое летнее солнце, давило жарой и духотой, вызывая тоску по прошедшему неделю назад дождю. Воздух был напоен зноем, пылью, потом и вонью конских яблок. Редкие прохожие — хмурый ремесленник с деревянным ящи­ком для инструментов, круглолицая толстая баба с испитым лицом, несмотря на жару закутанная в цветной шерстяной платок, девчонка-молочница с плутоватым взглядом голубых глаз в простеньком легком платьице, пьяный инвалид солдат на костылях и с гармошкой за плечом, — очумевшие от жары брели по грязной улице, словно спеша спрятаться от солнца и от взгляда Якова. 

Блюмкин, внутренне напряженный, в расстегнутом пиджа­ке, чтобы иметь доступ к револьверу, по привычке заткнутому за пояс, вышел на улицу. У него на этот день заранее было намечено несколько встреч. Недавнее покушение при свете дня выглядело каким-то несерьезным. 

«Возможно, это отсебятина со стороны Арабаджи, с кото­рым давно уже не складывались отношения. Вот только при­сутствие Лиды настораживает. Что это было: фанатизм рево­люционерки или ревность женщины? Но разве я давал повод для этого? — подумал Блюмкин. — О существовании Жени она не знает, иначе эсеровские боевики были бы уже здесь. Правда, было несколько случаев с другими, о чем до нее могли дойти слухи. Хотя бы красавица Ребекка из Чернобыля или Улита из Житомира...» 

Дневная жара действовала одуряюще, но он не прятался от солнца, заставляя себя не думать о нем, не замечать, словно вызвав на поединок «кто кого» и держа тело в расслабленно­тревожном состоянии. Он был молод, силен, умен, хитер, вы­нослив и хотел покорить мир. Он любил женщин, деньги, власть и, не сомневаясь в успехе, уже начал восхождение на вершину. Он был рад, что живет в это время, очень опасное и одновременно привлекательное безграничными перспекти­вами для людей предприимчивых, энергичных, лишенных сомнений, морали и привязанностей. 

Что ожидало бедного еврейского паренька, отучившегося в Талмуд-Торе и Техническом училище, в то, старое время, когда незыблемым казался царский трон? Ничего хорошего: работа за гроши до седьмого пота! Поначалу ему захотелось славы, и он стал писать и печатать стихи. Но это был слишком долгий и тернистый путь, надо еще уметь прогибаться, а он этого не хотел и не умел. Яков желал независимости, но неза­висимость стоила больших денег, и он стал «делать» деньги, подделывая «белые билеты», дающие освобождение от армии. И чуть было не попался! Чудом удалось уйти от суда и тюрьмы. Наступало новое время, и он его почувствовал, связал свою судьбу с социалистами-революционерами и отправился от них агитатором в далекий Симбирск. 

За что он ни брался, ему во всем сопутствовал успех, и Блюм­кин был уверен в безграничности своих сил. Вот только левые эсеры отжили свое, в их деятельности было слишком много от прошлого, много априорий, которые не выдержали испы­тание временем, но от которых эсеры не хотели отказаться, напоминая язычников с их идолами. Он попытался их спасти, вдохнуть новое в их деятельность, но они не поняли этого и ре­шили его уничтожить. Если это так, то он с ними расстанется, и это будет не бегство с тонущего корабля, а вынужденная мера самосохранения. 

Яков прошел Полицейский садик, взял извозчика на Боль­шой Васильковской, возле костела Святого Николая, и направился на Европейскую площадь. Двуколка тарахтела по давно не ремонтированной из-за частых смен власти мостовой. Боль­шинство лавочек были закрыты глухими ставнями. 

«Удержатся ли здесь большевики надолго? Хотелось бы, хотя особой поддержки у населения они не имеют. Перебои с пи­танием, дневная норма обеспечения хлебом упала до фунта, народ ропщет. Многие лавки закрыты, из-за постоянных облав на рынок ходят с оглядкой, по той же причине селяне боятся везти в город продовольствие. А товарищ Раковский устанав­ливает памятники деятелям революции — Ленину, Троцкому, Свердлову. Впрочем, не забыл он и о Марксе с Энгельсом, — неодобрительно думал Блюмкин. — Очень много болтовни и недостаточно действенных мер». 

Двуколка въехала на Крещатик, проехала мимо Бессараб­ского рынка, цирка. Везде царило запустение. Обычно много­людная, нарядная улица была почти пустынная и серая, словно припавшая пылью. Среди прохожих были преимущественно люди в солдатских шинелях. 

Бывшая Думская площадь оказалась гораздо оживленнее. Здесь стояла серая масса людей, местами пестревшая красным кумачом: красные повязки и платки, плакаты с лозунгами, флаги. Видно, собирался очередной митинг. 

Блюмкин вышел напротив бывшего дома Гинзбурга, само­го нарядного в городе, впечатляющего великолепием своих восьми этажей, украшенных художественной лепкой и мно­жеством изящных балкончиков. Сейчас его красота была до неприличия броской, выделяющейся, напоминающей о бур­жуазии, пока еще существующей, затаившейся. 

Встреча у Якова была назначена гораздо дальше, на Евро­пейской площади, но он решил пройтись пешком, осмотреть­ся: а вдруг его ждет засада «друзей», которые решили закон­чить начатое ночью дело при свете дня? Обычно для встреч Блюмкин выбирал места, где была возможность осмотреться, заметить опасность издалека, хотя он уже не был в подполье — в противовес многим товарищам по партии эсеров. 

Он прошел мимо трех серых семиэтажных домов, словно слитых вместе, отличающихся архитектурой, но при этом по­хожих, словно братья, резко выделяющихся среди малоэтажек- лилипутов, и вышел на площадь. Блюмкин внимательно смот­рел по сторонам, но пока не заметил ничего подозрительного. На Европейской площади, посреди неухоженной клумбы, был установлен гипсовый бюст Тараса Шевченко, сменивший на пьедестале памятник Николаю II. Здесь Яков собирался встре­титься с Левой Броницким, который мог пролить свет на со­бытия на кладбище, поскольку был не последним человеком в партии левых эсеров. 

Прошло полчаса, а Левы все не было, и Блюмкина это на­сторожило. 

«Лева человек пунктуальный, и для его опоздания должны быть сверхвеские причины. Не мог он не слышать о позавче­рашней стрельбе на кладбище. Он должен был быть здесь со словами осуждения действий Арабаджи и Полякова, а его нет. Выходит, Арабаджи действовал не самостоятельно, а имел на это полномочия — поэтому Лева не пришел. На меня объяв­лена охота... Посмотрим, кто кого! Больше стоять здесь нет смысла, да и опасно», — решил Блюмкин.

Следующая встреча у него была назначена через два часа на Софиевской площади, возле монумента-шпиля Октябрь­ской революции, с товарищами из партии анархистов. С рос­том и успехами армии батька Махно на юге Украины эта пар­тия все больше набирала вес и силу. Недаром большевики заключили союз с крестьянской армией батька Махно. 

Перед новой встречей Блюмкин решил немного прогулять­ся, выпить пива или кваса. Пройдя мимо заколоченного зда­ния Искусственных минеральных вод, он увидел возле дома бывшего Купеческого собрания, а ныне Пролетарского дома искусства, столики открытого кафе и подумал, что из-за желания товарища Раковского установить строгий контроль везде подобные заведения стали редкостью. 

Яков направился к столикам, предвкушая запотевший бо­кал знаменитого пенистого киевского пива завода на Подоле. Рядом прогрохотал трамвай, отправившись по Владимирско­му спуску на Подол. Показалась группа музыкантов. При виде их Блюмкин вспомнил, что сегодня воскресенье. Возле гости­ницы «Европейская», расположенной у подножия Владимир­ской горки, установили импровизированную сцену. Похоже, ближе к вечеру здесь будут читать агитки и исполнять музы­кальные произведения под политические лозунги. 

Блюмкин устроился за столиком, нетерпеливо махнул по­ловому и изобразил в воздухе бокал. Тот кивнул и исчез в па­латке. Тотчас из нее появился еще один половой с перекину­тым полотенцем через одну руку и бокалом пива в другой. Он неторопливо направился к Блюмкину, глядя прямо ему в гла­за. Нехороший, пристальный взгляд, который, казалось, го­ворил: «Смерть!» Блюмкин еще не успел оценить ситуацию, как его рука уже нырнула под пиджак и выхватила револьвер. Но поздно! Из полотенца полыхнул огонь, предвестник свин­цового шквала. Первые оглушительные выстрелы Блюмкин еще слышал. Он почувствовал, как раскаленные прутья протыкают его грудь, затем что-то взорвалось в голове, и свет для него померк.

Часть 2. В борьбе обретешь ты право свое!

 — 8 — 

Начало лета 1919 года выдалось в Киеве очень жарким и сухим Возможно, в этом были виноваты горячие речи, провоз­глашаемые перед жителями древнего города новой властью, установившейся в апреле. Но киевлян они не зажигали. Гораз­до сильнее действовал рост цен на продукты и массовое за­крытие мелких лавочек. Селяне прекратили везти продукты в город на рынок, так как их объявили мешочниками и при­меняли к ним жесткие меры военного времени. Непродуман­ная ценовая политика чуть было не парализовала торговлю в городе. Неоднократная смена власти в течение последних двух лет научила жителей молчать и ждать. Правда, неизвест­но, чего именно ждать, так как к каждой новой смене власти подходило выражение: «Из огня да в полымя». Молчать было разумно, потому что власть без репрессивного аппарата су­ществовать не может, как и репрессивный аппарат — без но­вых жертв, которые оправдывают его существование. Проще было подавлять, чем убеждать: словам уже не верили, а дела оставляли желать лучшего.

Неделя безветренной, душной, жаркой погоды превратила комнатку с глухим окошком на Батыевой улице в настоящее чистилище — не хватало только чертей-надзирателей, но и за ними бы дело не стало в то неспокойное время. Возвратившись из больницы, Женя допоздна просиживала на скамеечке в не­большом саду, примыкавшем к дому — к вечеру здесь было немного свежее — и с трудом заставляла себя идти на ночь в душную комнату. Ночевать в садике было опасно, так как по ночным улицам, несмотря на комендантский час, шаталось немало разного люду. Иногда по ночам раздавались выстрелы... А сколько кровавых историй ей пришлось выслушать в очередях или от всезнающих соседок!

Комнатка Жене нравилась. Из нее можно было сразу попасть в сени, а оттуда, минуя хозяйскую половину, на улицу. Это об­стоятельство было ценно тем, что когда Блюмкин ее навещал, то мог это делать незаметно.

В ночь на пятнадцатое июня к ней пришел Яша, но на этот раз он был очень встревожен. Скупо сообщил, что в очередной раз избежал смерти — в него стреляли его товарищи, однопартийны эсеры — и теперь несколько дней проживет у нее, скры­ваясь. За это время она должна подыскать две квартирки — одну для него, другую для себя, и они снова будут жить порознь. Женя, которая давно готовилась к разговору о их отношениях, заметив его нервное состояние, решила отложить обсуждение этого деликатного вопроса на потом.

В то утро, когда Блюмкин решил отправиться в город, у нее было плохое предчувствие. Она просила Якова не выходить, по­быть еще несколько дней в комнатке. И с хозяйкой уже догово­рилась, чтобы никому о нем не рассказывала. Хозяйка женщина добрая, понятливая, все сделает как надо. Женя рассказала Яко­ву, что видела во сне его окровавленного у себя в больнице. Блюм­кин только смеялся над ее страхами, как она ни настаивала, как ни упрашивала, даже из-за этого с опозданием ушла на работу.

Предчувствие беды не отпускало Женю. И когда в Георгиев­скую больницу привезли тяжело раненного Якова, она внутренне была готова к этому. Он получил четыре пули в упор, одна из них по касательной в голову, — чудом было, что он до сих пор жив.

Женя упросила Ивана Григорьевича Матюшкина, лучшего хирурга больницы, оперировать Якова. Операция продолжа­лась три часа. После ее окончания Иван Григорьевич сообщил, что больной будет жить, что в нем, как в кошке, заложено семь жизней, и поинтересовался, кем этот мужчина ей приходится. Женя помедлила с ответом... Заметив ее смущение, хирург ушел, не мучая ее вопросами.

Женя вернулась к Якову и ни на минуту не покидала его. Предчувствие беды ее по-прежнему не отпускало, и она знала, что это будет связано с больницей. Она терялась в догадках, откуда возникла такая уверенность. Вечером ее смена закончи­лась, но она не пошла домой, оставшись возле Якова. Он пришел в себя, но был очень слаб, ласково с ней разговаривал, даже пытался читать стихи. Жене было так хорошо! Как тогда, при первых встречах в Питере.

Третьи сутки Женя безотлучно находилась в больнице, каж­дую свободную минуту навещая Якова. Ночевала тут же, ря­дом: главный врач разрешил занять свободную кровать.

Кровать Якова стояла у окна, которое было постоянно от­крыто, так как жара не спадала. Ранним утром, когда кроме него в палате находились еще трое больных, лежащих у противопо­ложной стены, Женя собралась пойти на кухню и принести что-нибудь поесть. Предчувствие беды в то утро было особен­но сильным, и она никак не могла оставить его одного. Неожи­данно в распахнутое окно влетел черный сверток и упал прямо на кровать, противно шипя и издавая неприятный запах. Женя не успела испугаться, как Яков, несмотря на свое состояние, вскочил и с силой дернул ее за руку, увлекая за собой. Они пе­рекатились через соседнюю кровать и оказались у следующей, под которую заползли. Грянул взрыв, больно ударив по ушам. Жене на мгновение показалось, что она потеряла сознание. Палата была затянута отвратительным дымом, так что ничего не было видно. В дыму кашляли и ругались больные. Услышав их голоса, Женя обрадовалась: значит, живы. Она взглянула на Якова и испугалась. Глаза у него закатились, изо рта показалась тоненькая струйка крови. Он был без сознания. В палате по­явился испуганный Иван Григорьевич с санитарами. Кровать Якова оказалась развороченной — если бы он так быстро не среагировал, ему и Жене пришел бы конец.

Якова переложили на другую кровать, привели в чувство, и Иван Григорьевич, отозвав Женю в сторону, сказал:

— Мадмуазель Яблочкина, кхе-кхе, я все сделал, чтобы этот больной выжил. Но если в него бросают бомбу, то тут уж меди­циной не обойдешься... Да и это смертельно опасно для других больных... Так что, мадмуазель Яблочкина, если он вам дорог, потихоньку забирайте его и лечите дома. Так ему будет спокойнее, да и больнице тоже. У меня есть знакомый извозчик, который поможет его перевезти, а вы можете три дня не выходить на работу, находиться рядом. Лекарствами я вас обеспечу, да и сам буду наведываться, если не возражаете. Состояние у больного стабильное, он идет на поправку. Необходимо только время.