Гавайская петля

И снова мысли кувыркались в прошлое. Будет чем заняться на пенсии. Трактат напишет по конспирологии – «науке», изучающей влияние на ход мировой истории разных закулисных проходимцев. А уж этих проходимцев он повидал на своем веку… Звенья логической цепочки плохо стыковались. Сенатор Стэнхилл на крючке у Ордена. Вернее, он колеблется, не может принять историческое решение. Требуется срочное «хирургическое» вмешательство. И тогда он возлюбит своего потенциального противника. И падут последние бастионы между льготными траншами и снятием санкций с «Росгаза». ЦРУ обретает информацию об этих планах, но сенатор не любит ЦРУ, и некоторые силы препятствуют доведению до сенатора коварных планов Ордена. В действие вступают «ангажированные» Левиц и Горгулин. То, что в кознях Ордена ключевое значение уделяется «мастеровитому» Вердису, становится для них откровением. И скорым путем в могилу. С этим ясно. А что же нужно «Бастиону»? Устранить всех. Сенатора Стэнхилла, банкира, генерала, судью, помощника по избирательной кампании, Вердиса, наймита Ордена, которым почему-то оказалась Сьюзан Эмерсон… В сущности, занятно. В памяти всплыла старая голливудская лента «Коварный план Сьюзан». Зачем это нужно «Бастиону»? Непонятно. А хочешь узнать об этом подробнее, придется пройти еще парочку кругов ада. Ордынкина и Кошкина по-человечески жалко. Нормальные парни, откуда им знать, что в головах установки, обязанные сработать в определенной ситуации? Стертый фрагмент памяти, «раздражитель» на нужное событие. Человек – НЕ ЕГО ПОВЕДЕНИЕ. Могло не прокатить, но прокатило. Памятный эпизод в особняке сенатора, окрашенный в траурные тона. «А вот ТЕПЕРЬ мы, кажется, должны позвонить…» Именно ТЕПЕРЬ, когда известен человек Ордена – кем бы он ни оказался. А что их начальник Шандырин? Кукловод, дергающий за ниточки? Или над Шандыриным обустроился еще некто? Спасибо, Диночка. Как она тогда сказала? «Долго я в Москве не проработала, но успела обзавестись полезными связями среди приличных людей… Почему ты решил, что мы были единственными порядочными людьми в «Бастионе»?» Он дернулся – а ведь она не знает о Шандырине! – схватился по привычке за телефон. С досадой опустил обратно. Не позвонишь, как ни пыжься. Вот и получается, что на Гавайях ты сыграл не в пользу Ордена, не в пользу Левица с Горгулиным (темная им память), а исключительно в пользу бывших коллег. То есть вел себя как полный и категоричный зомби, хотя и оставался в собственном уме. Или ты считал, что остаешься в собственном уме? Кошкин и Ордынкин тоже так считали…

И зачем этот тарарам потребовался «Бастиону»? Перебить кучу влиятельных американских деятелей – это не деревню с ваххабитами взорвать. Последствия – ужасные. Для кого? А кто узнает, что это сделал «Бастион»? Вскроется личность Туманова? Мол, этот парень много лет самозабвенно трудился на «Бастион»? Так это в прошлом, дорогие господа сенаторы и конгрессмены. Орден перекупил Туманова. Пять месяцев назад. И предъявят убедительные (а главное, не фальсифицированные) доказательства, что роль Туманова в отстранении от президентства Немчинова – любимца Соединенных Штатов и прочих светочей демократии – переоценить невозможно.

Он рыл землю от негодования. Славно отыгрался «Бастион». Оттого и не стреляли по нему Ордынкин и Кошкин. Пусть хватает служба безопасности живого наймита Ордена. А застрелят – не беда, подбросим доказательства, что он был жуткой и одиозной личностью.

А ведь только ОН сможет объяснить, что было в действительности…

Кому он это будет объяснять? Соседу по братской могиле?

Белые пятна в рассуждениях оставались. Время вспомнить о себе – не очень любимом, но другого нет. Когда идентифицируют его личность? Спросят у Темницкого? А что о нем расскажет Темницкий? Даже имени настоящего не знает. В присутствии бизнесмена помощники Туманова ни разу не обращались к нему по имени-отчеству. Парни мертвы, а мертвых трудно разговорить. Обшарят гостиницы в Барабоа, поработают по приметам? Обязательно. Подключат полицию? Не без этого. «Снова этот тип!» – воскликнет Рональд Мури – бравый коп. Закроют аэропорты, шипованную ленту перебросят через океан…

А он еще на Патикае, и вокруг – такие непонятки…

Туманов завяз в этих джунглях, как мошка в паутине. Как удобно, что на Гавайях нет ни змей, ни крокодилов, ни прочей хищной нечисти. Но с избытком всего остального, что и полагается в джунглях. Он стряхивал с себя каких-то причудливых насекомых, отмахивался от гнуса, штурмующего открытые участки тела, вздрагивал, когда с ветвей слетали птицы с ярким оперением и дурными голосами. Какое-то время Павел двигался вдоль оврага, наблюдая за солнцем. Снова пришлось переправляться – иначе он просто не попал бы на север. Рубил дорогу в зарослях, задыхался. Желание бросить все к чертовой матери было невыносимым – лечь, уснуть, а там посмотрим. Но позволял себе лишь кратковременный отдых, переводил дыхание и снова рвался в бой. День пронесся, как товарный состав. Опомнился, когда нагрянули сумерки. Ну что ж, основную задачу он, кажется, выполнил – оторвался от погони. Туманов ломал ветки, таскал охапки папоротника – спешил соорудить себе убежище до полной темноты. Смастерил подобие детского шалаша, забрался в него, завернулся в пальмовые листья, забылся нервным сном.

Наутро, весь покусанный, с головой, исполненной всей болью мира, пытался сделать несколько физических упражнений, куда-то брел, путаясь в лианах, свисающих с деревьев. Наткнулся на ползучее растение с чашеобразными листьями, заполненными росой, жадно выпил, облил голову. Вспомнил, что в желудке больше суток не было ничего похожего на еду, и эта мысль скрутила желудок. Первая же птица, спорхнувшая с ветки, стала жертвой его мачете. Он обдирал с нее перья, а она дрожала, издавала какие-то звуки. Кровь текла по рукам – он не смог съесть ее сырой. Вышел из того возраста. Затошнило, начались спазмы. Туманов сделал костерок, насадил тушку на зеленую ветку, стал держать над костром, угрюмо глядя, как она обугливается, глотая слюнки. Потом проглотил невкусное жесткое мясо, пахнущее «химией» и испражнениями.

Мысль о том, что вторую ночь в джунглях он не переживет, стала лозунгом. Он рвался на север – погода, как ни странно, благоприятствовала.

И Бог услышал его молитвы – он вышел на дорогу.

Услышал треск мотора, повалился за пышное растение с лучевидными листьями, похожее на агаву. Местность открытая – какая-то проплешина на теле джунглей. В России такое поле заросло бы молочаем и клевером – на Гавайях оно было усыпано цветами. Из-за поворота выскочил открытый джип, похожий на коробочку, и стал приближаться. У машины были серьезные проблемы с развалом-схождением – водитель яростно крутил баранку, чтобы удержать машину на дороге. Плюс огромная «грыжа» на переднем колесе. В джипе подскакивали четверо. Ничего нового – «простые» местные парни, проходящие службу в воинстве Крэйга. Пестрые, как попугаи, вооружены чем попало – от доисторической берданки (времен, наверное, Джеймса Кука) до громоздкого бельгийского пулемета «Миними» с пристегнутой коробкой на двести патронов. И что они могли рассмотреть на такой скорости? Но, видимо, пытались – вертели головами, как сычи, а физиономии были такие сосредоточенные, что сразу было понятно – у парней ответственная миссия.

Туманов проводил их взглядом – они скрылись за поворотом. Закрыл на минутку глаза, представил, как срезает их длинной очередью, захватывает джип и начинает увеселительные поездки по острову. Приятно, черт возьми. Ну сколько можно ходить пешком?

Он осмотрелся. За поворотом, отрыгнувшим эту каракатицу, дорога уходила, вероятно, на север. Не асфальт, в который закатаны дороги на южной стороне – для удобства передвижения людей из приличных сословий, – рваная колдобистая грунтовка, по которой проехать может только джип. За дорогой, в месте поворота, громоздились скалы, чуть правее – надоевший лес, напичканный лианами-паразитами. Вдоль опушки порхали огромные бабочки удивительных расцветок. Попугаи перелетали с ветки на ветку, орали, трещали, гугукали.

Это было именно то, о чем мечтает любой российский турист. Не стоило выходить на дорогу. Если это северное направление, то можно отправиться параллельно дороге. Туманов допустил, таким образом, серьезную тактическую ошибку. Он шел через заросли, они смыкались у него за спиной, пропало небо, он чувствовал себя в каком-то замкнутом пространстве. Несколько раз он порывался вернуться на дорогу и каждый раз твердил себе: еще немного, еще чуть… Он был той самой классической коровой, которую еще можно заставить подняться по лестнице, но вот заставить спуститься – уже никак. А когда заголубел просвет, Павел, забыв о том, что хотел минуту назад, принялся яростно рубить просеку, вывалился на опушку…

И с задумчивой грустью признал, что все не так и раньше надо было думать. Судя по всему, его занесло в окрестности вулкана. Найти его в небе было невозможно – джунгли взбирались на гору, скалы висели уступами. Если присмотреться, можно было различить на склонах серые потоки застывшей лавы и участки леса, окруженные этими потоками. А внизу под горой пейзаж был воистину марсианский. Лавовые реки, стекшие с горы, образовали у подножия вздыбленное «озеро». Щетинистые наросты, причудливые горбатые изгибы, а чуть дальше – целая горная композиция из застывшей вулканической лавы. В воздухе пронзительно пахло серой. Местечко действительно было адским. По инерции Туманов подался вперед – надеясь форсировать это несчастье. Пробирался по узким тропкам между «ручьями», но когда пришлось перелезать через гряду, он испытал поистине первобытный страх. Застывшая лава оказалась очень хрупкой, треснула под ногами, и он провалился по колено. Начал выбираться – и провалился еще глубже! Застыл, перевел дыхание, начал медленно вытаскивать ногу, чтобы не пораниться об острые края, похожие на битое стекло. Вылез из западни, облегченно вздохнул и начал отступать, кляня себя за полный географический и биологический кретинизм.

Он сломал свою гордость через колено, спустился пройденной тропой на дорогу. Машин не было. Дорога поворачивала на север и какое-то время не петляла. Теперь он двигался так, чтобы не терять ее из виду, и все же пришлось несколько раз углубиться в чащу, чтобы не маячить на открытом пространстве.

На привале Туманов стянул с себя куртку, чтобы просушить ее. Загремели выстрелы. Мигом оделся, залег за косогором. Выстрелы звучали отнюдь не за горами. Странные лающие звуки, сопровождаемые дребезжащими раскатами, – видимо, стреляли из насквозь проржавевших ружей. Настала тишина – затем еще два выстрела и крики. В голосе крикуна звучала неподдельная радость. Павел заработал руками и пополз на просвет. Жахнуло еще раз… и вдруг лес наполнился рычанием и топотом! Туманов в страхе юркнул за ближайшее дерево, вскинул автомат. Но тому, кто рвался через джунгли, самому было страшно. Тряслись кусты, обрывались лианы, трещали и гнулись молодые деревца. Что-то рычащее, невнятных очертаний, пронеслось через гущу древовидных папоротников, сшибая их, как стебли мятлика, – метрах в пятнадцати от Туманова. И вскоре топот затих. Отпустило. Он перевел дыхание, забросил автомат за спину, стиснул зубами обушок мачете и пополз на свет.

Посреди поляны что-то происходило. Суетилась молодежь – подростки лет шестнадцати-семнадцати, в длинных рубахах, в штанах, подвернутых на коленях. Их было четверо. У двоих за спинами болтались охотничьи ружья. Они возились в высокой траве, оживленно болтали. Павел не мог понять, что они там делают. Потом от группы отделился быстроногий парнишка, побежал к облезлому пикапу, стоящему на краю поляны. Забрался в кабину, завел мотор. Переваливаясь через кочки, грузовичок задом подъехал к группе людей. Паренек спрыгнул с подножки, кинулся помогать своим. Парни подняли толстый шест, к которому ногами была привязана большая, покрытая грязной шерстью свинья, начали перегружать ее в кузов. Двое вскарабкались на борт, приняли конец палки. Последний рывок – туша шмякнулась на настил, охотники радостно завопили.

Не походили эти пацаны на наймитов Крэйга. Простые деревенские парни. Он где-то слышал (возможно, от Кошкина с Ордынкиным) – на островах переизбыток диких свиней. Их расплодилось столько, что они наносят нешуточный вред экологии и природному балансу. Разрыли все джунгли. Местные власти всячески поощряют ликвидацию «лишних» особей. Даже деньги какие-то за них платят – а местной босоте никакие деньги не роскошь.

Парни попрыгали в кузов, грузовичок зафырчал, окутал поляну едким смрадом и запрыгал к дороге. Туманов проводил его глазами, перебежал поляну.

По всему выходило, что он пешком пересек остров с юга на север. Через четверть часа он лежал на вершине обрывавшейся в бездну скалы. Открывался панорамный вид на северную оконечность Патикая. Идиллическая красота распростерлась под Тумановым. Море меняло цвет с пронзительной лазури в прибрежных водах до насыщенного темно-синего вдалеке от острова. Ленивые волны облизывали стекающие в воду скалы, песчаные пляжи, изогнутую косу на северо-западе. Спуск к морю был долгим, порядка двух, а то и трех километров. На пологом участке теснились горки скал, похожих на шлемы английских полицейских, разрозненные островки джунглей, отдельные пальмы, скопления усыпанных белоснежными цветами кустарников. Дорога змеилась между скалами, просматривалось что-то вроде развилки, за ней одна ветвь грунтовки уходила вправо, карабкалась на скалы, обрывающиеся в море, а другая упиралась в крохотный рыбацкий поселок, приютившийся на краю бухты. Кучка жалких лачуг, какие-то сараюшки, причал на высоких сваях, у причала несколько суденышек не самых изящных очертаний. На волнах в паре кабельтовых от берега покачивался баркас, оснащенный треугольным латинским парусом. На палубе суетились крохотные фигурки.

Это было именно то, что он жаждал увидеть. А теперь сомнения зашевелились в душе. Выйти в полной красе, собрать людей, поинтересоваться, не найдется ли пара смельчаков, чтобы подбросили его до Хавы? Продемонстрировать кучку мятой наличности?

Возможно, и не все здесь бандиты. Но нужны им неприятности?

Опасения подтвердил молодцеватый внедорожник цвета маренго, показавшийся в поле зрения. Он возник далеко справа, на гребне далекой скалы. Вероятно, дорога, убегающая вправо от развилки, тянулась у пропасти. Туманов не видел, кто сидел в салоне, но явно не один человек. Джип петлял, повторяя извивы дороги, сделался ближе, больше и от развилки ушел в сторону поселка. Внезапно остановился, выгрузились несколько человек, и все повернулись в сторону Туманова. Мысленно ахнув, он уронил голову, начал отползать от края, но тревога оказалась ложной. Послышался рев двигателя, и по дороге метрах в тридцати от его скалы протарахтел еще один джип. На него и смотрели. А этот был старым знакомцем – облезлый, ржавый, с «грыжей» на колесе. Вояки что-то кричали, тыкали пальцами вниз. Джип уверенно катился под откос, объезжая препятствия, добрался до развилки и встал. Экипаж спешился, две группы людей смешались. Туманов пожалел, что не обзавелся биноклем. Прошло не больше трех минут. «Совещание» закончилось. Видимо, охотники пришли к выводу, что охота как-то не задалась, расселись по машинам и в колонну по одному потянулись в поселок.

А вот это, очевидно, надолго. Павел перевернулся на спину, закрыл глаза. Начал погружаться в царство Морфея – все поплыло, закружилось. Ему приснился сон, что он хочет проснуться, потому что спать нельзя, но даже во сне отказался от этой затеи…

Он проснулся от треска моторов. Участники «пробега» нанесли визит вежливости в деревню и теперь возвращались всей толпой по одной дороге. Туманов повернулся на бок, с интересом наблюдал за ними. В гору машины поднимались медленно, двигатели работали на износ. Первым протащился внедорожник цвета маренго – вполне приличное транспортное средство с эмблемой «Мерседеса», не для голытьбы. Верх опущен, пассажиры чинно сидели. В субъекте, расположившемся рядом с водителем, он узнал Олеху. Возможно, подручный Крэйга еще не был в опале, но, судя по зеленой от злости физиономии, уже сегодня мог в ней оказаться. Олеху сопровождали плечистые парни в защитного цвета одеянии и с невозмутимыми физиономиями. Элита Крэйгова воинства?

За головной машиной проследовала вторая. У парней, сидящих в ней, головных болей, похоже, не было. Они курили, хихикали, какой-то хохмач пытался развернуть в сторону товарища неповоротливый бельгийский пулемет, чтобы понарошку его застрелить, и все время попадал водителю по затылку.

Туманов мысленно пожелал им счастливой дороги на юг и, едва затих шум, спустился со скалы и припустил к деревне. Лучше уж сразу, чтобы не терзаться сомнениями. Поначалу он оглядывался – не поедут ли обратно, но потом начал глазеть по сторонам. Вдоль дороги тянулись низкие скалы, прореженные очажками растительности. Павел перебрался через каменный мостик – под ногами журчал ручей в глубокой расщелине, вышел на открытый участок, заторопился, чтобы не мерцать тут. До развилки, похоже, оставалось немного.

И надо же – сподобился обернуться! Липкий пот побежал по спине… Снизу хорошо просматривалась скала, служившая ему наблюдательным пунктом, а также весь гребень, соприкасающийся с небом. Метрах в семидесяти от скалы, взгромоздившись на обрыв, стоял тот самый черный джип, а возле него – человеческая фигура с широко расставленными ногами. Человек смотрел в бинокль.

Удушливый страх – не двигайся, не шевелись! А вдруг не заметит? Но уже заметили, пытались разглядеть, что это движется там по дороге. Не уехали! Остановились – полюбоваться живописной панорамой, заодно проверить, не пропустили ли чего… Туманов плавно повернулся, тронулся своей дорогой. Мерзла спина, покрывалась гусиной кожей. Не выдержал, оглянулся, сделав несколько шагов. Наблюдатель, бросив свой бинокль, бежал к машине, махал кому-то рукой. Туманов побежал, вписался в поворот, снова посмотрел назад. Машины неслись по склону, весело подпрыгивая. Ну все, теперь можно паниковать. Он помчался, как заяц, и вскоре выбежал на развилку. Заметался между тремя пальмами. В поселок? Готовая западня, лучше не придумать. Побежал вправо – метров сорок по дороге, идущей в объезд скалистой северной оконечности, потом слетел с обочины, погрузился в высокую траву (не такую высокую, чтобы его не заметили), припустил к островку леса, до которого было метров сто. Подвернул ногу, завалился, встал, побежал, прихрамывая. Трудно крутить извилинами в такой ситуации, но он старался. Доберутся эти черти до развилки и что станут делать? Дорога ведет в два конца. Разделятся – одни поедут в поселок, другие прошвырнутся по этой дороге? Не найдут никого – вызовут подкрепление, обложат все подходы и подлазы.

Он упал на колени, пригнул голову. Джип с громоздким пулеметом промчался прямо – в поселок (да и слава богу – не боец он против крупного калибра). Второй остановился на развилке. Все, кто в нем сидели, уже стояли, зорко смотрели во все четыре стороны. Вот он! А на что рассчитывал? Что за суслика примут? Олеха пронзительно верещал, некультурно тыкал пальцем в его сторону, джип сдал назад, взревел, как носорог… А Туманов уже мчался под защиту спасительного леска. Влетел в это скопище больших и малых форм – и упругие лианы отпихнули его обратно. Ходят тут всякие… Занес мачете, начал рвать, рубить упругие толстые стебли, втиснулся в прохладную тень. И что тут, спрашивается, спасительного? По сути, одно раскидистое дерево – вроде баобаба в африканской саванне, – а к нему прилепились несколько ветвистых кустов, и все это несчастье оплели вездесущие лианы. Но внизу просторно. До ближайших веток дерева метра два, а внизу под ними – энное количество кубометров свободного пространства. И что ему до этого пространства? Павел дернулся, чтобы бежать дальше, но – надо же! – дальше ничего не было! До соседней кучки зелени метров двести, а за ней вереницы скал, формирующие монолит, в который множество веков колотится море…

«Мерседес» съехал с дороги, из него уже кто-то выпрыгнул, побежал, пригнувшись, в обход лесочка. Проехал по равнине, высадил еще одного – этот побежал в другую сторону, перекрывая дистанцию между «баобабом» и скалами. Третьим высадился Олеха – после остановки джипа. За Олехой – шофер. С трех сторон будут брать, догадался Туманов. Это хорошо, что тянут с обстрелом. На выстрелы подтянутся те, что с пулеметом рыщут по поселку, и тогда можно гарантированно могилу копать – можно, кстати, и при помощи мачете.

Но в целом приятного было мало. Четверо сжимали полукруг – без суеты, без спешки. Огонь не открывали – занимали выгодную позицию, а уж потом… Отстреливаться смысла не было – пока расправится с одним, другие его в лохмотья изрешетят. Да еще эти ветки со всех сторон в глаза лезут, не дают прицелиться.

Вариант был один (имелся еще связанный с «почетной» капитуляцией, но, подумав, Павел его отверг). Причем работать следовало быстро, пока противник не займет позицию. Живым брать не будут – это точно. Как его взять живым, если не видно ни хрена в этой чаще? Туманов закинул автомат за спину, мачете положил под деревом, присыпал сгнившими листьями. Подпрыгнул, ухватившись за нижнюю ветку, подтянулся, схватился за следующую…

Он карабкался, как обезьяна. Страх колотил по заднице. Старался не шуметь, не ломать ветки. Павел не боялся, что его увидят со стороны – в такой-то гуще листвы? Он стремился подняться как можно выше – начнут поливать огнем, нижние ветки зацепят. Старался изо всех сил. Фиксировал себя на одной ветке, подтягивался, забрасывал ногу, не замечал, как хлещут по лицу стебли и отростки вьюнов. Берег только глаза. Туманов лез все выше. Он уже не понимал, где находится, казалось, еще чуть, и его голова воспарит над макушкой кроны…

Павел удивился бы, узнав, что восхождение заняло от силы полминуты. Внизу прозвучал визгливый выкрик. Туманов зажмурился, обнял ствол. Ударили с трех направлений – чтобы своих не перебить. Свинцовый торнадо встряхнул лесок, посыпались ветви, обрывки лиан. Он слышал, как где-то с треском отвалилась ветка. Затем еще одна, практически под ногой. Стреляли долго, наверняка. Дважды перезаряжали и по командному выкрику открывали огонь. Потом все стихло. Как узнать, что это ВСЕ? Где гарантия? «А ты подумай! – вскричал внутренний голос. – У всех вояк (про исключения мы не говорим) боевой комплект составляет четыре магазина – включая тот, что в автомате. По три отстрелялись. Не могут они истратить последние боеприпасы – это глупо и… еще раз глупо. Да и кого валить еще в этом лесочке?»

Павел начал спускаться – осторожно, выискивая прорехи в листве под ногами. Они уже где-то тут, уже подходят, посмеиваясь, держат автоматы на пузе…

Он спустился на несколько ярусов, в шапках листвы уже обозначились просветы. Шуршала листва, «стреляли» ветки – все четверо одновременно пробились через кустарник. И пока не стали удивляться, Туманов открыл огонь. «М-4» не подвел, строчил кучно. Павел стоял на двух ветвях, левой обнимал дерево. Стрелял с правой, уперев приклад в подмышку – водил стволом из стороны в сторону, и за дерево тоже. Особой точности здесь не требовалось. Он даже не видел, попадает ли в кого-нибудь! Внизу кричали, метались. На перезарядку времени не было. Он выбросил автомат, нагнулся, ухватился за ветку, на которой стоял, спрыгнул кому-то на шею. Рвал ему уши, выдавливал глаза, крутил голову по часовой стрелке. Кто-то бросился на него, вытаскивая из-за пояса огромного «Пустынного орла» 44-го калибра (пафосный боевик снимаем?). Туманов ударил пяткой по коленке, выбив чашечку, опрокинул апперкотом в челюсть. Оценка диспозиции – паники он навел предостаточно, полностью дезориентировал противника, одного ранил, другого, кажется, убил. Кто-то поднимался, кровь вытекала из глазных впадин, он орал во все дурное горло. Пинок по впалой щеке – лежи, не шевелись… Вырвал у четвертого автомат, который тот никак не мог пристроить в этой теснине. Бандит развернулся, бросился бежать, наткнулся лицом на ветки, заорал. Туманов нагнулся, выхватил из листвы мачете, метнул. Широкое лезвие провернулось в воздухе один раз, вонзилось бандиту в спину. Хорошо вошло – сантиметров на восемь. Он замер, медленно повернулся. В глазах Олехи теснились боль и ярость. Он кусал губы, прикладывал массу усилий, чтобы не умереть раньше времени. Судорога искажала лицо. Он шагнул к Туманову – грузно упал на ступню. Подтащил вторую ногу, кое-как перевалил ее. Протянул обе руки к своему врагу – чтобы схватить за грудки. Олеха все еще дышал, но по губам уже текла кровь. Сделал третий шаг, глаза затуманились, скрюченные пальцы свело судорогой. Но падать не хотел, все еще на что-то надеялся. Уважения к поспевающему покойнику Туманов не испытывал.

– Боже, как вы все мне надоели, а ты, Олеха, больше прочих, – проворчал Павел и послал тяжелый кулак Олехе в челюсть. Бандит завертелся юлой, рухнул. Почти не нагибаясь, Туманов вытащил из тела мачете, вытер о траву. Скоро в добрую привычку войдет – вытирать клинок после убийства.

Он подхватил автомат и вырвался из этого ужаса. Побежал по высокой траве, подбрасывая ноги. Двигатель в джипе оставили включенным – умницы! Прыгнул за руль, обернулся. Вторая серия ужаса! Те, что были в поселке, услышали выстрелы и уже были тут как тут. Джип, подпрыгивая, летел по дороге, приближаясь к развилке. Человек на переднем сиденье прилаживал громоздкий пулемет на специальную турель под лобовым стеклом, двое в меру сил ему помогали. Туманов уже вел навороченный «мерс» по полю, уже прыгала перед глазами дорога. Они сделали это одновременно – Туманов взгромоздился на проезжую часть, а бандиты повернули с развилки. Он утопил педаль, понесся, волоча за собой густое облако пыли.

Дорога петляла в гору, но для «мерса» это были семечки. За спиной грохотало – приладили, наконец, пулемет. Первая очередь была, видно, пробной – взбило землю где-то метрах в двадцати, разлетелись метелки. Вторая уже ближе. Он включил повышенную передачу – полное безумие на такой дороге. Одно удовольствие – эти парни определенно не были снайперами. Дорога неуклонно вздымалась в гору, вырастали кривые деревья на обрывах, понижался небосклон – вот-вот, и появится море. Третья очередь ударила точно под колеса – «Мерседес» подпрыгнул, точно лошадь, лягающаяся двумя копытами одновременно. Это было уже чересчур. Туманов дал по тормозам, джип завизжал, пошел юзом. Он схватился за какую-то ручку, чтобы не протаранить лбом стекло. Выбил из гнезда пустой магазин, вставил новый – из кармана. Стал стрелять не целясь, лишь бы в нужную сторону – лишь бы не было той самой очереди, за которой пустота… Джип летел на него, подпрыгивая на рессорах, болтаясь то влево, то вправо. «Четыре танкиста» вопили, размахивая оружием, каким-то тряпьем – натуральные анархисты Нестора Ивановича! Павел видел, как отшатнулся пулеметчик – одна из пуль прошла совсем близко. Пулемет перестал стрелять, ствол задрался в небо. Но парень быстро исправился, и в следующее мгновение Туманов мог в полной мере любоваться широким черным дулом, направленным в его сторону. Он привстал, начал лупить прицельно – одиночными, задерживая дыхание перед каждым нажатием спускового крючка. Не зря так учат, кто-то умный придумал «дыхательное упражнение». Пуля попала в пулемет. Пулеметчик отдернул руки, точно обжегся; следующий выстрел повалил его на товарищей. Туманов перенес огонь ниже – бил в капот, по колесам. Задымился двигатель, с оглушительным треском лопнуло переднее колесо. Люди вывалились из машины, отбежали в траву, залегли. Они точно не были снайперами. «А вдруг и дальше повезет?» – думал Туманов, бросая на сиденье автомат. С места взял в карьер, повел машину на вершину горы. Вот и море распахнулось – манящее, ослепительно синее, далеко внизу.

Дорога забирала вправо, она и впрямь тянулась по краю скалы. Ограничительных барьеров здесь не было, лишь какие-то столбики с выцветшей краской. Несколько деревьев на вершине – косоруких, изломанных, наклоненных к морю. Павел сбавил скорость, чтобы вписаться в поворот. И уже торжествовал очередную победу, когда все трое за его спиной открыли дружный огонь! Двое из автоматов, третий из берданки. Пули стучали по корпусу машины. Отвалился бампер – и заскреб по земле, да так противно, что хоть не слушай. Одна из пуль пропорола шину. Машина сделала «восьмерку», вильнула. Туманов стал выкручивать руль вправо, исполняясь самых недобрых предчувствий. Машина уже не слушалась, заднюю часть занесло, она летела на край обрыва. Единственный столбик на пути – не такое уж препятствие…

Павел бросил баранку, от нее уже не было пользы. Смотрел, затаив дыхание, как под машиной распахивается море – большое, синее, испещренное белыми «барашками». Не мог поверить, что все это с ним, на самом деле. Такое вроде только в кино бывает. Машина накренилась… В последний момент он все-таки решил, что нужно что-то делать, взгромоздился с ногами на сиденье, оттолкнулся носком от борта и прыгнул, простирая руки к склонившемуся над обрывом дереву. Ветер засвистел в ушах. Хреново было Туманову в эту минуту. С парашютным ранцем за спиной он бы чувствовал себя увереннее. Павел поймал ствол, повис, болтая ногами. Зачарованно смотрел вниз, наблюдая, как летит, кувыркаясь, с обрыва безумно дорогая машина, как треснулась о камни в полосе прибоя, развалилась, взметнулось пламя…

Хрустнуло дерево под тяжестью восьмидесяти килограммов. Сердце ушло в пятки. Перебирая руками, Павел начал смещаться к основанию ствола, но поздно: корневая система, размытая дождями, держалась на честном слове. Рвались тонкие корешки, выстреливала из-под корневища сухая земля. Туманову просто не за что было ухватиться. Он недоверчиво смотрел, как вылезает из земли бородатая корневая система, как дерево ложится на край обрыва почти горизонтально, с хрустом переламывается, руки отрываются от шершавого ствола, он падает – не в воображении, не во сне…

Он вцепился пальцами в обрыв, скреб по скале, обдирая ногти. Задержался за какой-то выступ – крошечный, но притормозил падение. Повиснуть не удалось, Павел снова заскользил. Снова выступ – вцепился в него со всей силой одной рукой, другой лихорадочно шарил по почти отвесной поверхности. Нащупал горизонтальную трещину – всунул туда ладонь до костяшек в основании пальцев, крепко сжал. Возил ногами, для одной нашел покатый выступ, другую просто прижал к скале. Так и распластался на обрыве – со стороны, должно быть, убойное зрелище. Но кто бы увидел его со стороны? Моряк проходящего судна? Он почти не дышал, превращал усилием мысли свои конечности в присоски. Малейшее движение – и полетит дальше, тогда уж точно мама не горюй…

Перевел дыхание, стал оценивать ситуацию. Только вниз не смотреть… А наверху что-то происходило. Странные звуки – проявив воображение, Туманов представил, как на дороге останавливается облезлый джип с продырявленным колесом и дымящимся капотом, как выгружаются из него трое, подходят к обрыву. Поскрипывают камешки под ногами. Близко не подходят, потому как страшно. Смотрят вниз, вытянув шеи…

Кто-то удивленно присвистнул. Затем все трое засмеялись. Каюк загнанному зверю. Добегался и допрыгался. Смерть своего товарища, четверых коллег во главе с Олехой и потеря машины, за которую можно оказаться в пожизненной кабале, особо вояк не впечатлили. Они возбужденно переговаривались. Запищали кнопки сотового телефона. Последовал вдохновенный доклад – Туманов не понял ни слова, но сообразил, что информация о его смерти с текущей минуты начинает распространяться по миру. С одной стороны, это было неплохо. Но несколько преждевременно – стоит подождать еще две-три минуты.

Раздались два хлопка – так обычно происходит, когда довольные результатом люди хлопаются ладонями. Мимо Туманова пролетел плевок – он взмолился, чтобы плюнувшему не пришло в голову проследить за полетом. Не пришло. Ладно, хоть не помочились. Зашуршал гравий, расселись, тронулся джип, скрежеща по дороге голым ободом. А Туманов снова остался один.

В руках усиливалась усталость. Пока ее можно было терпеть. Павел медленно поднял голову. До края обрыва было метра три. Взобраться никак. Можно попробовать дотянуться правой рукой до корявой шишки, но больше там схватиться не за что, а любому альпинисту известно, что в каждое мгновение восхождения он должен иметь опору на три конечности. Путь наверх закрыт – как ни прискорбно осознавать. Ждать, пока поедет по дороге сердобольный абориген, выслушает слабый стон и спустит канат, по которому вытянет страдальца на дорогу? Это так же вероятно, как столкновение Земли с кометой в текущем году. Вероятность-то есть, но надеяться на нее…

Ну что ж, он должен был мужественно посмотреть правде в глаза. То есть вниз. От этого никуда не деться. Он же стойкий мужчина, он выдержит это мерзкое зрелище. Туманов зажмурился, опустил голову и начал медленно, чтобы шокировать себя не сразу, а постепенно, открывать глаза.

Легче не стало. Захватило дух. Сердце, казалось, подпрыгнуло до мозга и покатилось в пятки. Гигантская бездна простиралась под ногами. Трудно оценивать расстояние по вертикали, сверху и тридцать метров кажутся бездонной пропастью. Но здесь было метров семьдесят, не меньше. Под отвесной скалой пролегала узкая, шириной не больше пары метров, полоса пляжа. В отдельных местах ее завалили камни, в других – золотился песок. Глубина, судя по цветовой насыщенности воды, начиналась сразу у берега. Из воды кое-где выступали макушки камней, чуть дальше – целые каменные островки.

Усталость в руках прогрессировала. Левая конечность, втиснутая в трещину, еще чувствовала себя относительно неплохо, а вот у правой начинались проблемы, грозящие через минуту-другую превратиться в неразрешимые. К тому же ногу, висящую без опоры, в верхней части голени начала сводить судорога. А это хуже некуда.

Нужно что-то решать. До бесконечности не протянуть. Ну минута, ну две… а потом он уже никогда не сможет себя удивить и узнать о себе что-то новенькое.

Павел оттолкнулся от скалы – мощно, всеми четырьмя конечностями, чтобы упасть в море, а не на узкую полоску суши. Всплакнул, пока летел, но догадался вытянуть руки над головой, избежать ненужных кренов, дабы площадь контакта с водой была минимальной.

От удара о воду он потерял сознание, а когда очнулся, в легких уже было целое море. Плюс жесткий контакт с камнем, торчащим из воды, добил окончательно. Какие-то силы неведомого происхождения, отхлестав по мозгам, заставили очнуться. Но делать что-то правильное и полезное Павел уже не мог. Туловище приняло горизонтальное положение, конечности разъехались, в таком виде его и выплеснула волна на отстоящий от берега островок в виде одинокого окатыша. Он кашлял, бился челюстью о камень. Захлебывался, когда волны окатывали с головой. От перманентных сотрясений сознание чуть-чуть забрезжило, Туманов подтянул под себя ноги, оперся на вытянутые руки – эдакая русалка в порту Копенгагена. Снова растянулся – но уже не так, чтобы ударяться головой, а в легкие теперь иногда поступал воздух…

Он почти не помнил, как скатился с камня и брел к берегу, обнимая гигантскую медузу – скользкое желе с отростками. Брести (или плыть) было, в сущности, метра четыре. Временами сознание включалось. Павел полз по берегу, шатался среди дымящихся останков «Мерседеса» и даже мысль отметил полезную – нельзя оставаться в этом местечке с грудой железа – скоро к месту падения начнут съезжаться экскурсии, а ты как-никак покойник, и не стоит твоих врагов убеждать в обратном.

Он привалился к скале, посмотрел наверх… и дальше пришлось передвигаться ползком, поскольку ноги не держали. Он полз по мягкому песку, едва ворочая отбитыми ногами, карабкался на каменные барьеры, преграждающие дорогу, терял сознание, снова приходил в себя. Где-то по курсу уже маячили хижины рыбацкого поселка – убогонькие, на высоких сваях, похожих на куриные ножки, кое-как сколоченные из досок, обмазанные глиной.

Павел полз по глубокой канаве, обитой горбылем, по рыбьей чешуе, по кишкам морских тварей и почти не воспринимал чудовищный запах, царящий здесь. Запутался в обрывках сети, валяющихся на подступах к сараю, так и полз в обрывках, вскарабкался на дощатый настил – весь в чешуе, как жар горя…

Он очнулся от хриплого лая, открыл глаза – и не смог ни испугаться, ни отпрянуть. На него бросалась огромная и, безусловно, бешеная собака – вся в коростах, волдырях, сверкала воспаленными глазами. Ее оттаскивал за ошейник перепуганный мальчуган в лохмотьях и с большими глазами. Туманов закрыл глаза – может, видение само исчезнет? И, кстати, исчезло. Когда он снова очнулся, то как-то не почувствовал себя обглоданным бешеным зверем. Но все болело. Над ним склонялась девушка в простеньком платье (он решил было, что сшитом из картофельного мешка) – заглядывала в глаза, отводила зачем-то веки, что-то быстро и тихо говорила. Ее черные как вороново крыло, волосы были стянуты резинкой на затылке, широкое лицо, скуластое, глаза небольшие, но удивительно круглые, на шее висело ожерелье. Она закатала ему рукав, щупала зачем-то пульс, расстегивала тесный камуфляж, прикладывала ухо к груди. Ну точно специалистка по излечению редких болезней, решил Туманов. Девушка слезла с настила, попятилась из сарая – она была маленькая, широкая в кости. Павел со скрипом повернул голову, стал смотреть, как она что-то втолковывает мальчугану с большими глазами, неустанно тыкая пальчиком в его сторону. Собака не гавкала – стояла, прижавшись к мальчишке, и заразительно зевала. Впрочем, временами вспоминала о наличии чужака, косилась в его сторону и приглушенно ворчала. Она уже не казалась такой ужасной, как в момент пробуждения.

Следующий приход в этот мир был более терпимым. Но боли в сочленениях продолжали изводить. Он лежал примерно в том же сарае – между досками было столько щелей, что окрестности прекрасным образом просматривались. Туманов находился на окраине рыбацкого поселка. Черные скалы с одной стороны, с другой – приземистые постройки, заткнутые соломой и с крохотными окнами. Позади – такие же сараи. Глухо рокотал прибой, пронзительно пахло йодом, рыбьей чешуей. Половину сарая занимал нехитрый рыбацкий скарб – смотанные сети, разобранный на части лодочный мотор, какие-то багры, колы, деревянные штуковины, похожие одновременно и на грабли, и на лопаты. Павел лежал теперь не на жестком дощатом полу, а на циновке, имеющей некоторую мягкость. Рядом на коленях стояла девушка, держала алюминиевую миску с теплой водой и относительно чистой тряпкой смывала с лица все, что на нем было, – кровь, грязь, водоросли. Ее личико было предельно сосредоточенно, она прикусила губу от усердия. В углу, скрестив худые ноги, почесывая расцарапанные коленки, сидел пацан (теперь без собаки) и скабрезными замечаниями комментировал действия девушки. Его мордашка уморительно кривилась, он вытягивал губки, чмокал ими с большим значением, утробно выговаривал что-то вроде «О-е-ей», без всяких условностей начинал подаваться взад-вперед, сопровождая движение туловища синхронными помахиваниями рук, после чего заразительно смеялся. Девушка раздраженно отмахивалась от этого «ангелочка». Путем нехитрых умозаключений Туманов пришел к выводу, что имеет дело с братом и сестрой.

Девушка выжала тряпку и стала протирать Туманову грудь. Он дернулся – раздели! Глянул на себя – да нет, штаны на месте. А куртка в сложенном виде лежала под рукой – он мог до нее дотянуться, если бы вдруг нашлись силы.

От резкого движения тело будто взорвалось. Кровь прилила к голове, такое ощущение, что в ней что-то лопнуло. Павел повалился на циновку, начал судорожно вспоминать, что ему известно об аневризмах и лопнувших кровяных сосудах, кроме того, что люди от этого умирают. Девушка погладила его по голове, сказала шепотом несколько приятных успокаивающих слов – они звучали так красиво и мягко… Парнишка саркастически хихикнул. Она приподняла Туманову голову, поднесла к губам шершавую деревянную баклажку, заставила выпить. Он не понял, что это было, желудок мгновенно завязался в морской узел, от горечи всего перекорежило, и… мигом пришло расслабление.

Следующее пробуждение было менее приятным. Он лежал в сарае один – как остров в океане, а снаружи доносились мужские голоса. Не сказать, что на пороге, но и не за тридевять земель. «Посетителей» было по меньшей мере трое. Утробно рычала собака, в какофонии голосов прослушивался детский – пацаненок тоже участвовал в разговоре. Скрипнули доски, в сарай, воровато озираясь, забралась девушка, прижала палец к губам – и глаза ее чудесным образом увеличились вдвое. А ей идет бояться, машинально отметил Туманов. Опомниться не успел, как она свалилась перед ним на корточки и стала скатывать в трубочку вместе с циновкой. Вот так сила у простой девчушки из рыбацкой семьи! Туманов обомлел, он не мог пошевелиться, стиснутый со всех сторон, а она загнала его в угол и стала заваливать пустыми мешками, сетями, бесполезным хламом. Ему удалось отогнуть носом циновку. Он видел, как в окрестностях сарая рыщут какие-то мужики. В болтающихся брезентовых штанах, по пояс голые, со впалыми животами – не похожие на подручных Крэйга. Ну и что, что не наемники, уныло подумал Павел. Местные рыбаки тоже работают на Крэйга. Просто вынуждены этим заниматься, если хотят, чтобы не трогали их семьи и нехитрый морской бизнес. Тело Туманова не нашли – стало быть, имеются резонные сомнения в его кончине… Он видел, как один из мужиков заглянул в канаву, что-то там потыкал стволом доисторической берданки. Заскрипела дверь – кто-то сунулся в соседний сарай, начал громко ругаться, когда на голову свалилось весло. Девушка отпрянула – и когда на пороге возник неряшливый гаваец с бельмом на глазу, она уже сидела, скрестив ноги, у разобранного мотора и ковырялась в его внутренностях. Лучшего, конечно, не придумала. Женщина, ковыряющаяся в моторе, – зрелище абсурдное и способное насторожить даже не богатого на интеллект человека. Он уставился на нее, поморгал, что-то спросил. Девчушка огрызнулась. Он заржал, вторгся, топая сапожищами, посмотрел по сторонам, задержался взглядом на куче хлама у дальней стены, из которой, если присмотреться, торчали ноги в ботинках и один глаз. Девушка поднялась, в ее глазах мелькнул испуг, подошла к парню. Тот оскалился, похлопал ее по попе. И снова уставился – на то, куда не должен был смотреть. А пацаненок оказался смышленее, чем мог показаться. Сквозь щели было видно, как он нагнулся к собаке, что-то ей шепнул. И псина оказалась не промах – метнулась к сараю, запрыгнула на порог и обрушила на парня бешеный лай. Тот подпрыгнул от неожиданности, начал громко разоряться, орать на собаку, потом выхватил из кучи какую-то палку, принялся гоняться за псиной по двору.

В сарай он больше не вернулся.

Последующее пробуждение было мирным, комфортным и каким-то семейным. Туманов лежал на циновке, укутанный пропахшими специфическими ароматами покрывалами, в голове было жарко, ноги были ватными. Но чувствовал он себя, как ни странно, комфортно. За «окном» практически стемнело. Горела свеча в жестяной банке – вроде тех, в которых во времена всеобщего равенства и братства в родной стране продавали селедку. Девушка поила его из глубокой плошки наваристым бульоном. Вкус был так себе, но жира – с избытком. Павел откинулся, поблагодарил глазами. Она улыбнулась. Облик ее перед глазами был вполне художественным. Тени прыгали по лицу, одна сторона худо-бедно освещалась, другая пряталась в тени. Блестели глаза – загадочным неземным блеском. Она их распахнула, приоткрыла ротик, когда он всасывал в себя остатки бульона. Тихо засмеялась, отставила плошку. Туманов погладил девушку по руке – это было все, на что хватило нежности. Она легла рядом, прижалась к нему, положила руку ему на грудь. «Теперь ты раб», – подумал Туманов. А что плохого? Остаться навсегда в деревне, принять местное вероисповедание (чему тут, кстати, поклоняются?), нарожать кучу детишек, забыть, что на Земле есть какие-то другие острова и страны…

Он забылся тяжелым сном. Последнее, что помнил, кто-то сдавленно хихикал под крыльцом. Пробудился рано утром от грохота прибоя. Распахнул глаза, сделал попытку привстать. Боль не проходила – он откинул голову, начал обливаться потом. Сквозь щели просачивался тусклый свет. Солнца не было. Штормило – с грохотом разбивались волны о скалы. Девушка стояла перед ним на коленях и смотрела на него. Ее волосы были распущены, руки покоились на коленях.

– Спасибо тебе… – прошептал Туманов. – Ты понимаешь по-английски?

Она пожала плечами и виновато улыбнулась. Какая милая непосредственность. И сколько нам? Шестнадцать, семнадцать? Ну ничего, какие ее годы…

– Я Алекс… – Туманов положил руку себе на грудь. – А ты?

Девушка подумала и шепотом поведала:

– Амун.

«Прекрасное имя», – удивился он.

– А у тебя отец, мать есть? Старшие братья, кто там еще… – он покосился на щель. Картина за бортом не менялась. Посторонние отсутствовали. Даже пацаненок усвистел куда-то. Только собака помахивала обрубком хвоста на крыльце лачуги и что-то (или кого-то) ела.

Амун задумалась над его словами и виновато развела руками.

– Ума не приложу, что ты хочешь этим сказать, – проворчал Туманов. – Ну ладно, будем надеяться, что отца, матери, а тем более старших братьев в округе не предвидится.

Он потянулся к своей куртке, положил ее на колени, начал выворачивать карманы. Сотовый телефон превратился в бесполезный кусок металла. Можно ради смеха выяснить, как тут с электричеством или, скажем, с зарядными устройствами, но лучше не утруждаться. Как у Жванецкого: хорошая вещь, а включаешь – не работает. Он раздраженно отбросил телефон, девушка что-то ойкнула, кинулась ловить – ну конечно, хорошая вещь, в хозяйстве пригодится. Орехи колоть можно. Документы Сбруева превратились в кашу. От сигарет вообще ничего не осталось. Доллары оказались более стойкими – их можно было просушить и вновь использовать на рынке товарно-денежных отношений. Туманов разлепил купюры, положил перед девушкой.

– Возьми, Амун. Мне нужно на Хаву.

Она старательно наморщила лоб. Потом двумя пальчиками взяла одну банкноту, подумала, взяла вторую, третью, пересилила себя, чтобы не взять четвертую, и сунула мокрую наличность за вырез платьишка. «Справедливо, – подумал Туманов. – Вот она – щемящая человеческая честность».

– Хава, – повторил он. – Понимаешь, Амун – Хава? – Для убедительности он ткнул пальцем себе в грудь, изобразил указательным и средним пальцем шагающего человечка и в третий раз произнес: – Хава. – Уж должна знать про такой остров.

Девушка яростно замотала головой.

– Аоле Хава, аоле Хава… – И стала тыкать подбородком в сторону моря – какая, мол, Хава, сам посмотри. На море шторм, и ни один трезвый рыбак, предложи ему хоть сто долларов, не отвяжет от причала свою посудину.

– Ну что ж, твоя правда… – разочарованно прошептал он. – Подождем, пока Посейдон опохмелится… А сколько ждать – неделю, две? И чем прикажешь заниматься, Амун? Ты рыбачка, я рыбак, а что дальше? Понятно все с тобой, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…

Он говорил еще что-то, переходил с английского на русский, с русского на какую-то абракадабру, нес полную околесицу, при этом мило улыбаясь и поглаживая девушку по плечу. Она печально на него смотрела и казалась очень даже привлекательной. Голова превращалась в дирижабль, Туманов что-то лепетал, пребывая в бреду, лишился чувств. Позднее он понял, что это была ремиссия. Болезнь не ушла, она была здесь. Он бился в горячечном бреду, Амун меняла мокрые повязки на лбу, поила терпкими и ядреными снадобьями, кормила бульоном – это было единственное, что не отказывался принимать организм.

Он очнулся ближе к вечеру, нашел в себе силы сползти с циновки, высунулся из сарая. Зарычала собака – он тоже на нее зарычал. Подошла, обнюхала, помахала обрубком хвоста и пристроилась, подняв лапу, к шаткому крыльцу.

– Вот и подружились, – пробормотал Туманов и примкнул к собаке.

Вечером было лучше, вновь горели свечи, и Амун не давала заскучать. Что-то говорила, говорила. Он слушал – местный язык был очень мелодичным. Потом он вновь заезженной пластинкой твердил про Хаву, уповал на то, что шторм кончается, а если мало денег, он готов заплатить еще, что у него срочные дела на «большой земле», и если Амун очень хочет, он еще раз приедет на Гавайи, и они прекрасно проведут время… Он очнулся посреди ночи – полностью обнаженный, она лежала рядом – такая же, гладила его по разным местам. С презервативами тут, конечно, туго, мелькнула разящая наповал мысль, а отказываться нельзя – могут неправильно понять, обидеться. Да и как тут откажешься – или неживой он уже? Он плохо помнил в деталях, как все это было – она сидела сверху, наклонялась к нему, помытые волосы щекотали лоб; она терлась носом о его нос – вроде как целовала, и ощущения были – ну просто непередаваемо приятные. А потом еще и еще – он плавал по каким-то мягким волнам, а в голове было девственно чисто, и если постучать по ней, был бы звук пустого стеклянного сосуда…

Она исчезала и появлялась, как волшебница. Когда ее не было, в голову закрадывалось страшное подозрение, что он ее выдумал, и его помятой личности теперь грозит раздвоение. Когда появлялась, он старательно щипал себя за ляжки, обнимал ее, внюхивался в странные запахи, исходящие от ее тела (не сказать, что неприятные). Занимался с ней любовью, стараясь не вставать, и снова бормотал про Хаву – он только и делал, что бормотал про Хаву, а в глазах девчушки при этом стояли слезы…

Павел уже не помнил, сколько дней провел в этом рыбацком плену. Возможно, три дня. Или неделю. Он уже вставал, болтался мертвой зыбью по сараю. В дом его не пускали. И это правильно. Временами раздавались голоса посторонних, гавкала собака. В дом входили какие-то люди, явно не имеющие отношения к семье Амун. А в семье, похоже, не было никого – кроме нее и брата. Трудно представить причину, почему, помимо этих двоих, никто не заходил в сарай.

Она пришла к нему и следующей ночью. Павел уже накопил немного сил, был способен на элементарные физические действия. После «упражнений» они разговаривали – Туманов на своем языке, Амун на своем. За все эти дни он не выучил ни единого слова, но слушал ее внимательно, кивал в ответ. На следующее утро почувствовал себя настолько хорошо, что вышел из сарая, добрался до дома, хотел в него войти. Но, шипя, как гадюка, отчаянно жестикулируя, выскочил мальчонка, из-под свай выбралась собака, оба потащили его обратно в сарай. Потом пришла Амун и стала строго что-то внушать. Туманов миролюбиво поднял руки – все понимаю, я тут человек второго сорта, простая сексуальная игрушка. По деревне кто-то разъезжал на машине, ругались люди. Ночью Амун прорвало – трещала без остановки. Тревожные нотки прорезали повествование, и он вместе с ней чувствовал беспокойство. Она четырнадцать раз произнесла слово «Хава». Как видно, неспроста. А потом смотрела на него жалобными глазами – словно умоляла, чтобы он ее опроверг.

– Понимаю, Амун, – бормотал Туманов. – Прихвостни Крэйга не могут понять, куда подевалось мое тело. Я не должен был упасть в море. Машина на суше, а я где? А если бы упал, меня бы прибило к берегу. Возможно, высадили «следственную группу» и кто-то наблюдательный заметил следы, ведущие в поселок… Хорошо, Амун, я к утру уйду, не хочу, чтобы у вас с братцем были неприятности. Уж разберусь со своими делами…

Он только уснул, как она его разбудила легкими покачиваниями. На часах, прошедших через все катаклизмы, была полночь. Девушка шептала что-то, тянула его с лежанки. Туманов не мог понять, чего она хочет, но слушался – дурного эта девушка ему не сделает. Знаком приказала одеться – он оделся. Выскользнули из сарая – пацаненок их уже дожидался, зашипел что-то сестре. Пригнувшись, пробежали по канаве – мимо длинных построек на сваях, мимо ржавого баркаса, доживающего свой век на суше. Ночь была безлунной, в поселке ни огонька. Шторм затих, лишь легкие волны почти беззвучно накатывались на берег. Идеальное время для темных делишек. Три фигуры крались по причалу. У мостков было пришвартовано несколько суденышек. Амун потянула к крайнему – широкой плоскодонке с мотором. Он начал соображать – предлагалось совершить одиночное плавание по морю. В принципе, несложно, остров Хава где-то на западе. Он такой большой, что проплыть невозможно. И неважно, чья это лодка. Соседа, местного вождя, сторонника «партии» Крэйга, проживающего в рыбацкой деревне. Амун лихорадочно жестикулировала – все в порядке с мотором, бензин есть, плыви, не стой тут… Мальчишка подпрыгивал от нетерпения. Туманов обнял Амун – растроганный, расчувствовавшийся, сердце сжалось. Она прильнула к нему, гладила ладошкой по лицу, терлась носом. Он обнял и парнишку – тот отмахнулся, дескать, проваливай. Глотая ком в горле, Павел перелез в неустойчивую лодку, отвязал канат, примотанный к свае, смотрел, как две тени убегают по пирсу, а одна из теней, та, что повыше, постоянно оглядывается…

Он выждал несколько минут. Они уже дома, можно заводить. Странное дело: лодка – развалюха, а мотор почти новый, заводится нажатием кнопки. Туманов запустил его с первой попытки – двигатель заработал ровно, без треска. Павел оттолкнулся обеими руками от сваи, сел за руль на скрипящую банку, взял курс на северо-запад…

Не хотел отпускать его остров Патикай. В паре кабельтовых от берега усилилось волнение, лодку закачало. Туманов сменил направление и направил бак прямо на волну. А за волной попал в какую-то мертвую зыбь, она затягивала, он выбирался из нее с трудом – метр за метром. Лодка уходила от острова – словно двигалась на резиновом поводке. На причале рыбацкого поселка вспыхнули огни, Павел слышал крики – хозяин обнаружил пропажу своего плавучего средства. Туманов молился, чтобы не было погони. Бог опять услышал молитву – а возможно, его просто не видели с берега. Зыбь осталась за кормой, он повернул лодку на запад. Остров таял в ночной дымке, растворялся в непрозрачной хмари вулкан, горные отроги, расплывались джунгли, нахлобученные на остров, точно шапка. Туманов отвернулся, простился с прошлым, теперь смотрел только вперед. Он проплыл мимо цепочки пальмовых островов и снова оказался в открытом море. Несколько раз то слева, то справа возникали огни – не спалось кому-то в ночь глухую. Но траектории этих судов с его траекторией не пересекались. Впрочем, однажды пересеклись. Судно шло по траверсу. Павел решил не искушать судьбу. Заглушил мотор, лег на банку, качался на волнах, как на качелях, меланхолично смотрел на затянутое легкими облачками небо. Судно ушло, он завел мотор, продолжил плавание.

Остров Хава возникал, как мираж в полуденной пустыне. Что-то призрачное приподнялось над морем, сделалось черным, непрозрачным. Шапки вулканов вырисовывались, как на фотографии, погруженной в проявитель. Уже просматривались отдельные горные хребты, скалистые вершины – словно дозорные башни. А минут через десять по курсу замигали огни – иллюминировала набережная в городке Каяки.

В Каяки неотложных дел вроде не было. Извиниться перед Темницким, пообещать, что больше такого не повторится? А заодно посмеяться, вспомнить увлекательное приключение? Да тот его просто прибьет! И где сейчас Темницкий со своими неприятностями? Сто пудов, что олигарх под следствием у американского правосудия, и не факт, что удастся доказать свою непричастность к делам «помощников»…