Помоги проекту - поделись книгой:
— Элеонора? Очень вам подходит, — сказал он, не в силах освободиться от ее пленительного взгляда. — Вот что, мадмуазель Элеонора, если вы желаете как можно скорее покататься на коньках по Янтре, извольте строжайшим образом выполнять мои предписания. Думать только о всяческих вкусностях и лакомствах. Например, о молоденькой куропатке или цыпленке на вертеле. О кусочке белуги с поджаристой кожицей. О скумбрии с белым вином, пюре из шпината с двумя яичками всмятку, о фруктах и овощах, которые вы любите. Можно также о черной икре и бифштексе по-английски. Ах, какие бифштексы я едал в Париже!.. Ваша прелестная дочь, госпожа Смилова, должна стать маленькой пьянчужкой. За обедом обязательно стакан хорошего вина, белого или красного. И ежедневно, если позволяет погода, прогулка в коляске на чистом воздухе, а пока — в санях с колокольчиками… Нам следует дышать и кушать, кушать и дышать. И спать при открытом окне, зимой и летом до тех пор, пока не поправимся! — Он взглянул на мать больной, которая слушала его с убитым видом, скрестив руки на груди. Говорил он по-прежнему шутливым тоном. Изысканный, элегантный, он излучал уверенность и силу.
Наступило короткое молчание, и стало слышно, как стучит в окна метель.
— Снег пошел, — произнесла госпожа Смилова.
Доктор перехватил устремленный на него взгляд больной, и ему показалось, что между ними произошло что-то, чего не выразишь словами — взгляд девушки словно проник глубоко в его душу и прикоснулся к ее тайнам. «Что может знать обо мне эта барышня? Должно быть, понимает, что с ней и не верит мне», — мелькнула в мозгу мысль.
В комнату вошел господин Смилов, и доктор поспешил успокоить его. «Простудилась. Пока никакой опасности. Я сказал вашей супруге, какого следует придерживаться режима. Купите в аптеке вот эту микстуру для восстановления аппетита». Он выписал рецепт, прекрасно сознавая, что никакой пользы микстура не принесет.
— Засим прощайте, милая барышня. Завтра-послезавтра заеду, дабы удостовериться, что вы умеете держать слово. — Он пожал ей руку и встал.
«Английская мебель, английское имя. Надо будет подробнее разузнать об этом семействе», — подумал он, унося в памяти взгляд девушки, в котором ему почудилась надежда и просьба посетить ее снова.
Господин Смилов показал ему, где вымыть руки, и оба вернулись в гостиную. Наступило тягостное молчание, хозяин дома нервно курил, ожидая, что скажет доктор. Служанка подала коньяк и кофе. И когда она вышла, доктор заговорил:
— Ваша дочь, господин Смилов, серьезно больна. Начало чахотки, слегка задето левое легкое. Но организм очень крепкий и при известных усилиях с нашей стороны легкое зарубцуется и от болезни не останется и следа.
Коммерсант с тихим стоном произнес:
— Так я и знал, доктор, так и знал. Подмечал все признаки… Что мы пережили за те дни, когда у нее усилился кашель!.. Дочь — моя единственная радость и надежда!.. Я человек состоятельный, торговля моя процветает… Я сделаю все, ничего не пожалею, только скажите, что надо сделать… Я вам верю, только на вас и рассчитываю! — Руки у него так дрожали, что он не мог держать папиросу и оставил ее в пепельнице. — Для чего мне богатство, магазин, торговая фирма, если ее не станет? Я не вынесу, поверьте мне, ни я, ни жена…
— Возьмите себя в руки, сударь. В мире тысячи людей вылечились от этой болезни, причем многие из них даже не подозревают, что были больны. Ваша тревога худо отразится на дочери. В доме надо поддерживать атмосферу уверенности и спокойствия, будто ровно ничего не произошло. Я со своей стороны сделаю все возможное. К сожалению, медицина не располагает эффективным средне ством от этой ужасной болезни, но не будем забывать, что в конечном счете лучший исцелитель — организм самого больного.
Смилов вытер навернувшиеся на глаза слезы и оглянулся на дверь, в которую должна была войти жена.
— Сказать ли ей, господин Сгарирадев?
— Решайте сами. Вы знаете ее и можете предугадать, как она перенесет… Но, на мой взгляд, пока лучше не стоит…
— Да, да, вы правы… Пожалуйста, не оставляйте нас, навещайте почаще, следите, помогайте. Я отдам последнее, лишь бы вы спасли ее. Если потребуется, вывезу ее за границу. Говорят, в Швейцарии есть такие санатории…
— В наших горах воздух не хуже. Подумаем, господин Смилов, подумаем. Сейчас зима, о продолжительном путешествии в поезде не может быть и речи.
Доктор выпил рюмку коньяку, пригубил кофе и в сопровождении хозяина направился к выходу. Служанка и госпожа Смилова светили ему, пока он спускался по лестнице. Пожимая хозяину руку на прощанье, он почувствовал у себя в ладони золотую монету.
— Заберите свой наполеондор, господин Смилов. Этот визит не последний, и он не стоит столь дорого. Нет, ни в коем случае не приму! — с досадой произнес он, опуская монету в карман Смилова.
Вьюга подхватила доктора, обвила снежной круговертью. Доктор поднял воротник пальто. Он почувствовал, что пришел срок поразмыслить над тем, что точит ему сердце, вспомнил глаза больной девушки и с внезапным отвращением подумал о своей жизни — ночи с Мариной, тесное холодное жилище с темным нижним этажом, бабка Винтия, ссоры с матерью, ее вечное нытье и претензии, захудалая больница. И будущее увиделось жалким, провинциальным, а настоящее — полным угрызений совести, притворства и беспомощности. Все, чему он научился, что приобрел в Европе — стремление жить чистой, порядочной жизнью, — казалось невозможным в этом древнем, грязном и печальном городе.
Желая сократить дорогу, он прошел мимо Самоводского рынка, но тут же в этом раскаялся. Из каждой корчмы, набитой мелкими чиновниками, мясниками и всяким сбродом, неслись лихие крики и песни, кто-то бил в бубен, какие-то пьяные поливали стены соседних домов.
Вслед ему полетела брань и, настигнув, будто ударила в спину, а тускло светившиеся окна, похожие на мутные глаза, казалось, смотрели на него с злорадством и насмешкой…
8
С того дня в душе доктора Старирадева поселилась надежда, что дочь См иловых выздоровеет, он женится на ней и заживет той жизнью, о какой мечтал. У него будет красивая, прекрасно воспитанная жена, хороший кабинет, богатый дом, культурная атмосфера. Эта будущая жизнь целиком зависела от состояния здоровья девушки, и доктор посещал ее через день, выписывая из-за границы дорогие лекарства, строго следил за ее режимом и засиживался подле нее дольше, чем было необходимо. Так познакомился он с торговыми делами господина Смилова и с его особняком — в нем было два крыла и к каждому вели каменные лестницы с железными перилами. Доктор успел детально обдумать устройство своего будущего дома и не сомневался, что Смиловы охотно назовут его своим зятем.
В свободные и праздничные дни он отказывался or охоты ради того, чтобы сопровождать больную в санных прогулках по Севлиевскому шоссе, где находилась новая вилла купца. Во время этих прогулок Элеонора, разрумянившаяся от мороза и от общества Старирадева, в тяжелой шубе на волчьем меху, выглядела еще прелестней. Как всегда франтоватый, в черном пальто с богатым енотовым воротником и в цилиндре, предупредительный и учтивый, он ловил каждое ее движение, следил за выражением ее лица и, чтобы развлечь, рассказывал забавные случаи из своей парижской жизни. Ее звонкий смех и влюбленные глаза заставляли его сердце замирать от счастья. В эти белые, пленительные часы неотвязно преследовало его одно и то же воспоминание детства — июньская ночь, когда он, шестилетний мальчуган, остался с матерью и другими женщинами ночевать под открытым небом возле чьей-то сторожки в тырновских виноградниках. Он помнил цветущие липы, россыпь звезд и томительно-жаркую тьму, унылые стоны филинов, соловьиные трели в кустарнике и фосфоресцирующие огоньки светлячков. Женщины пели, потом он лег между ними на толстый ковер, и среди благоухания трав и липы его сознание впервые отделило запах женской плоти от аромата цветов. И светлая полоса на горизонте, отделившая небо от земли, и падающие звезды, и бархатисто-темная глубь ночи необъяснимым образом слились с этим запахом, вызывавшим в душе жажду чего-то волшебного и бесконечно счастливого. Стоило ему встретиться с Элеонорой взглядом, как это воспоминание возникало в нем, точно рефрен песни, и верилось, что когда она станет его женой, он непременно испытает с ней такие же волшебные часы. «Она именно та женщина, какую каждый мечтает встретить, — непорочная Беатриче», — говорил он себе, но когда вспоминал о Марине, это томление и предчувствие счастья мгновенно меркли. Память восстанавливала ночи у него в кабинете, белое сладострастное тело его помощницы, в нем вспыхивала живая страсть к той женщине, и он видел себя в ином, уничижительном свете — сластолюбец и обманщик, намеревающийся завладеть больной девушкой и прибрать к рукам ее капиталы и комфортабельный дом. В душе зарождалось злое чувство, в котором он сам не вполне отдавал себе отчет, — ненависть то к себе, то к Марине, и зачастую после таких прогулок он давал себе слово отправить ее ночевать вниз, к бабке Винтии. Однако каждый раз, увидев смеющиеся, счастливые глаза, сияющее любовью лицо, пышущую здоровьем и довольством фигуру, он откладывал свое решение на будущее. Марина день ото дня становилась все более уверенной в себе, говорила ему «ты», со старухой держалась, как хозяйка, но он ничего не предпринимал, чтобы поставить ее на место. Накупил ей новых платьев и белья — не потому, что она этого требовала, просто он полагал, что таким образом расплачивается с ней, как прежде с публичными женщинами.
Однажды под конец марта, когда Элеонора чувствовала себя гораздо лучше и кашель почти исчез, он повез ее покататься в своей коляске. С утра погода обещала быть солнечной, но затем внезапно испортилась — повалил мокрый снег, и турку пришлось поднять верх коляски. По дороге в город девушка выразила желание заехать к нему домой. Доктор Старирадев уже давно заметил, что она нетерпеливо ждет, когда он откроется ей в своих чувствах и сама всячески способствует этому. Он попробовал было отговорить ее, но Элеонора настаивала, и он вынужден был согласиться. Они вышли из коляски перед его домом, и он повел ее к себе, затаив в душе вполне определенное подозрение. В городе все знали об их совместных прогулках и, разумеется, ожидали, что она станет его женой. Это обязывало его, а между тем он не был уверен, что болезнь побеждена, и хотел выждать по крайней мере до конца весны. Теперь, вводя ее в свой дом, он не сомневался, что ею движет желание остаться с ним наедине. С другой стороны, ему не хотелось, чтобы она увидала Марину. Он подозревал, что ей кое-что известно о его помощнице и приехала она с явной целью взглянуть на нее.
Прежде чем отпереть входную дверь, он дернул за шнурок звонка, чтобы предупредить бабку Винтию о своем приходе. В передней, к удивлению доктора, никого не было, но когда они поднимались по лестнице, наверху показалась Марина.
— Где бабка Винтия? Ты одна?
Было воскресенье, и старуха пошла в В а рушу проведать дочь.
— Приготовь чай и подай в кабинет! — сказал он, стараясь не встречаться с Мариной взглядом. — Мадмуазель Смилова выпьет чаю с коньяком. И посмотри, есть ли в доме печенье!
Он знал, что Марина видит недовольное выражение его лица, и нарочно говорил подчеркнуто властным тоном.
— Можно и просто чай… Но где у вас приемная? Я иначе представляла себе ваше жилище.
— Сейчас покажу. — Он помог ей снять тяжелую шубу, краешком глаза заметив, что она проводила взглядом Марину, спускавшуюся вниз по лестнице.
— Вы полагали, что у меня просторнее. К сожалению, это не так. Здесь приемная! — Он открыл дверь, внес в кабинет маленькое венское кресло и поставил у печки.
Девушка принялась рассматривать шкаф с хирургическими инструментами.
— О, лучше не глядеть на такое. Напоминает о боли, — вздрогнув, проговорила она.
Доктор сел за письменный стол, решив быть учтивым и сдержанным, как всегда, однако кушетка, на которой спала Марина, не выходила у него из головы, так же, как и мысль о том, что Марина подаст чай, и обе женщины будут пристально рассматривать друг друга, как соперницы.
— Вы не продрогли в коляске? Выглядите вы чудесно, тем не менее нам следует строго соблюдать режим, — сказал он, желая придать беседе профессиональный характер.
Она улыбнулась, отчего на ее щеках появились ямочки. Он давно уже подметил эту ее улыбку, горькую и одновременно насмешливую, при которой опускались уголки губ и подрагивали ноздри.
— Неужели у вас нет иной темы? Вы же уверяете, что я совершенно здорова. Поговорим о чем-нибудь другом. Расскажите о себе.
— Например?
— Например, читаете ли вы стихи? Есть такой поэт Яворов.[10] Слыхали, вероятно.
— Нет. Я читаю медицинские книги и журналы. У меня мало свободного времени, и вообще я из наших поэтов не знаю никого, кроме Ботева, Вазова и Каравелова,[11]- сказал он. — Но отчего вы смотрите на меня так, будто видите впервые?
— Как вы серьезны… и суровы. Или это усы придают вам такой вид? — Она рассмеялась. — Этот поэт, я думаю, носит такие же длинные усы, как вы.
— Вам угодно знать, что я за человек?
— Да, я думала над этим. Знаете, у Яворова есть одно стихотворение, в нем сказано «Туда, куда никто нейдет». Как вы понимаете это? «Туда, куда никто нейдет»…
— Не совсем понимаю, о чем идет речь.
— Да, разумеется, следует прочитать стихотворение целиком. Я дам вам эту книгу.
Она сидела в кресле, покачивая ногой в высоком ботинке, туго обхватывавшем лодыжку. Изящная головка чуть склонилась на грудь, на губах еще блуждала горькая улыбка.
— Я для вас маленькая больная девочка. Конечно, я знаю, что у меня чахотка и что мне вряд ли удастся выздороветь. Но вы проявляете ко мне большую заботливость. Вам очень хочется, чтобы я поправилась, или вы так заботитесь обо всех своих пациентах?
— Я врач и выполняю свой долг, мадмуазель Смилова, — сказал он, стараясь скрыть раздражение. — Ваши родители доверили мне ваше лечение.
— Значит, вы лишь из врачебного долга?.. Понимаю, — проговорила она. — Понимаю…
Он подумал: «Сказать ли, что говорить о моих чувствах к ней еще рано, успокоить ее?» Но, поразмыслив о том, как она может воспринять его слова, не решился.
— Вы почти совсем выздоровели, но давайте лучше отложим этот разговор, — сказал он, подчеркнув слово «отложим». — Вы поддаетесь дурным мыслям. Советую не читать столь мрачных стихов. В вашем возрасте многие настроены романтически.
Он сознавал, что своим наставническим тоном отдаляет ее от себя, но не мог перейти на другой.
— Вы их не читали. Вовсе они не мрачные… А знаете, у вас тут все же уютно.
Он встал, чтобы открыть дверь и пододвинуть кресло девушки поближе к письменному столу. Марина внесла поднос, и доктор подивился быстроте, с какой она переоделась в праздничное платье, причесалась и при хорошилась. Брошка с простым стеклом, купленная у какого-то разносчика на базаре, светилась в вырезе платья, приоткрывая ложбинку на груди. Марина выросла на пороге — высокая, статная, поставила поднос на стол и, стараясь не расплескать чай, как всегда, весело улыбнулась. «Неужто не ревнует? Неужто так уверена в моей привязанности?» — мелькнуло у него в голове.
— Самовар внизу. Принести?
— Не нужно.
Марина повернула свою красивую голову к гостье, поклонилась, как доктор ее учил, и все так же спокойно и плавно вышла из комнаты.
Наступило молчание.
— Вы говорили, что ваша прислуга старуха?
Доктор ложечкой наливал в чашку гостьи коньяк, делая вид, будто не замечает ее волнения. Элеонора покусывала нижнюю губку и пыталась перехватить его взгляд.
— Она пошла навестить родных. Вы же слышали.
— А это разве не ваша служанка? — девушка взяла в руки чашку, далеко отставив мизинец, словно боялась его обжечь.
— Марина моя помощница. Помогает мне при операциях, встречает пациентов, — проговорил он недовольно, даже хмуро.
— Красавица.
— Да, недурна. — Он налил себе коньяку и одним духом выпил.
— Она постоянно живет у вас?
— Нет, когда возникает необходимость, в особых случаях…
Она пристально посмотрела на него, и он почувствовал, что вот-вот смешается. На ее лице опять вспыхнула улыбка, на сей раз не просто насмешливая, а язвительная, и это вызвало в нем раздражение.
— Она отличная помощница. Я обучил ее и не могу без нее обойтись, — сухо и резко произнес он, желая положить конец неприятному разговору. — Впрочем, если вас это так интересует, расскажу все, что о ней знаю. Она жена почтальона по имени Кольо…
Он холодно улыбнулся, заметив, как на ее щеках вспыхнули два алых пятна, а лучистые глаза померкли…
— Я слыхала, ее называют Тырновской царицей. — Элеонора рассмеялась, и вновь на лице ее появилась улыбка, в которой теперь читалось уже презрение.
Эта барышня позволяет себе заглядывать в его интимную жизнь, изобличать во лжи, злорадствовать, ехидничать, да еще и допрашивать, предъявляя права, какие имела бы только, объяснись он ей в любви, будь она его невестой или женой. Впервые в его душе поднялась волна враждебности к этой Беатриче, которая своей девственной чистотой и влюбленностью посягает на его мужскую свободу.
— Я удовлетворил, насколько мог, ваше любопытство, мадмуазель См и лова. Вероятно, до вас дошли кое — какие сплетни относительно моей помощницы. Не станем более касаться подобных материй, — сказал он, пряча досаду под любезным, однако решительным тоном и устремив на девушку жесткий взгляд своих серых глаз.
— О да… Мне и без того пора. Родители ждут меня к обеду и, должно быть, беспокоятся.
Она посидела в кресле еще несколько секунд, неожиданно зарделась, поставила на стол недопитую чашку с чаем, поднялась и, не глядя на него, направилась к двери.
Он с испугом подумал, что сейчас она разрыдается. Вместо того, чтобы растрогать, эта мысль привела его в еще большую ярость. «Что делать? Не могу же я объясниться ей в любви! Это свяжет меня еще больше… Ничего, пусть уходит, потом успокоится…» — решил он. Помог ей надеть шубу и проводил до входной двери. Марина кликнула кучера.
— Я провожу вас домой.
— Нет, нет. Незачем. Здесь близко и время обедать.
Настаивать он не стал, усадил ее в коляску и дождался, когда она скроется из виду. Он испытывал облегчение, хоть и понимал, что она будет страдать и, возможно, разлюбит его. Но, в сущности, не так уж трудно будет, если понадобится, утешить и успокоить ее.
Он поднялся в кабинет, налил себе еще коньяку. Марина пришла убрать посуду.
— Ты знаешь эту барышню? — спросил он, барабаня пальцами по столу.
— Как не знать, чахоточная, купцова дочка, у него магазин большой на Ополченской, стеклянной посуды. Ясно дело, знаю. И купца знаю. Богачи.
Марина лукаво улыбнулась. Она обошла стол, и ее колено прикоснулась к его колену.
— Бедняжка, красивенькая из себя, но то ли проживет годика два-три, то ли нет. Уж не крутишь ли ты с ней любовь? Доктор, чай, понимаешь, что из этого может выйти…
— Выпей со мной коньяку, — предложил он, повеселев, и обнял ее за талию. — Марина, ты прелесть!
Она прибирала посуду, а он молча любовался ею. Марина улыбалась, и в ее веселых ясных глазах читалось желание приласкаться к нему.
— Накрывай на стол, будем обедать, — сказал он. Ему захотелось побыть одному.
Пока она спускалась по лестнице, доктору вспомнилось, как недавно ночью, лежа с ним рядом, довольная и счастливая, Марина упрекнула его в том, что он ничего не делает, чтобы ускорить ее развод. Она сказала тогда: «Тебе стоит только словечко замолвить, и в митрополии сразу послушаются». Он растолковал ей, что без согласия мужа развода не дадут, должно пройти три года, чтобы брак считался расторгнутым. Она помрачнела и неожиданно произнесла: «Чего бы тебе не взять меня в жены? Я из простых, но всему выучусь… По любви жить с тобой стала», — и тут же в испуге зажала себе рот рукой, словно сказала что-то постыдное. И поскольку он молчал, было слышно, как она прошептала: «Господи, рехнулась я!» и когда, пряча лицо, она прижималась к нему, он чувствовал соленый вкус ее слез. Его рука гладила ее плечи, и ему впервые пришло в голову, что с нею его жизнь будет легкой и счастливой. Он тогда подивился, что подобная мысль могла закрасться ему в голову, но сейчас вновь припомнилось все, о чем он размышлял той ночью: вполне вероятно, что Элеонора, если он на ней женится, все же умрет, и это поставит его в крайне неудобное положение — зять, живущий в доме тестя, неминуемо напряженные отношения, — ведь рано или поздно придется жениться вторично… И вряд ли будут дети, тогда как Марина родит ему здоровых, красивых детей. К этим соображениям добавлялось и то, что года через два-три он разбогатеет и получит возможность отстроить не только хороший собственный дом, но и частную лечебницу…
Он встал и подошел к окну. Шел снег с дождем, ветер кружил мокрые хлопья, пытался выбелить крыши, ставни и железные шторы на окнах закрытых лавок. Напротив в аптеке горел свет. Внизу Марина накрывала к обеду, стучала тарелками. «Похоже, что я на пути к тому, чтобы примириться и зажить той жизнью, какой живут все в этом городе», — мелькнуло в голове. Эта мысль возмутила его, однако строгая рассудительность, унаследованная им от предков, властно подсказывала, что это правда, и оттесняла образ больной Элеоноры. «Но возможно ли жениться на прислуге, жене слабоумного почтальона?» — спрашивал он себя, топчась у письменного стола и наливая себе очередную рюмку…
9
Он прекратил на несколько дней свои визиты к См иловым, потому что не мог забыть презрительной улыбки Элеоноры, ее внезапного ухода. Страсть к Марине разгорелась — он был пылок, как молодожен в медовый месяц, и Марина светилась от счастья. Но чем больше росло его влечение к ней, тем более расплывчатыми становились картины будущего, и образ супруги в них отсутствовал. Словно другое, скрытое в нем существо внушало ему, что намерения устроить свою жизнь на европейский лад неосуществимы, и впервые с тех пор, как он вернулся из — за границы, он ощутил неуверенность в своих силах, усомнился в себе. Он не сумел бы сказать, хорош он или дурен, справедлив или нет, действительно ли верит в то, чему его научила Европа, или же это самообман. Все эти дни его неотступно преследовал образ отца — угрюмого, жестокого тырновского обывателя, чьи сбережения он промотал за свои восемь студенческих лет. Мысль об отце не выходила из головы, вызывая в докторе и чувство близости с ним, и неприязнь. Подавленному настроению немало способствовали ссоры с матерью, врывавшейся к нему с упреками, что он не уделяет ей внимания, а также постоянные неприятности в больнице и вечная грязь в городе. Частенько искушало его желание взять отпуск и поехать повидать своих французских приятелей. Это подняло бы настроение, укрепило бы его в прежних намерениях, однако об отпуске не могло быть и речи — служба в больнице и частный прием не позволяли ему оставить город.
Пытаясь найти выход из этого положения и
Элеонора встретила его так,
По его совету Смиловы еще в середине апреля переселились в свою виллу на виноградниках. Каждое утро извозчик доставлял господина Смилова в магазин вместе со служанкой, которая отправлялась на базар за провизией. День стал долгим, и под вечер у доктора могло бы выкроиться несколько свободных часов для Смиловых, но он откладывал свой визит, дабы продемонстрировать свою занятость и вместе с тем свободу человека с определенным положением в обществе. А в дни визитов, чтобы не оставаться с Элеонорой наедине, он захватывал из города ее отца, приезжал затемно и вежливо отклонял приглашение поужинать. При этом он делал вид, будто не замечает в глазах девушки недоумения и просьбы остаться. В мае снова появился кашель, подскочила температура, и доктор Старирадев окончательно убедился в том, что ему не следует питать никаких надежд. Он все реже навещал См иловых и, уезжая от них, уносил в памяти затаенный голубоватый огонь
Как-то вечером, когда сквозь ветви старых вязов уже алел закат, он приехал на виллу Смиловых. Над темнеющими лугами носились майские жуки, пели зяблики, расцветшие кусты шиповника перед виллой белели нежными облачками меж тяжелых кистей сирени. Когда он вышел из коляски, его поразила тишина в доме, где на стеклах окон печально догорали отблески вечерней зари. Никто не вышел ему навстречу, и среди великолепия предвечерних майских часов он почувствовал себя незваным гостем. Он постучал набалдашником трости в дверь, подождал несколько секунд и собрался уже уходить, как услыхал за своей спиной шаги и увидел служанку.
— Госпожа в городе, дома только барышня. Сейчас о вас доложу.
Неприятно удивленный, доктор вошел в гостиную на первом этаже и остановился у открытого окна. Служанка взбежала по лестнице, наверху стукнула дверь. «Должно быть, скверно себя чувствует и лежит», — подумал он. Мысль о том, что он останется наедине с Элеонорой вызвала в нем беспокойство. Дорогой сюда он снова размышлял о сложившихся между ними отношениях. Зачем было распалять в ней надежды, зная, что это неминуемо отразится на ее состоянии? Чахоточные больные живут в постоянном страхе смерти, всегда возбуждены, неспокойны, жажда жизни усиливается, над организмом властвует половой инстинкт. Тем не менее тщеславие в нем взяло верх над врачебным долгом. Действительно ли он любит Элеонору или же ему полюбился дом купца и его обстановка? Откуда в нем эта холодная рассудочность и наглость? Будто покойный отец дождался его возвращения, чтобы заявить о себе и завладеть его существом… Нет, он заработает много денег, выстроит себе прекрасный дом и частную лечебницу, Элеоноры к тому времени не станет, он сохранит о ней горестное воспоминание, будет, быть может, искренне жалеть ее, но это не помешает ему по-прежнему сожительствовать со своей прислугой, пока не встретится достойная девица с приданым. Так сама собой устроится его жизнь, таковы обстоятельства, незачем корить себя и сожалеть об этой барышне, в которую он по легкомыслию позволил себе влюбиться. Земля поглотит ее, как поглощала миллионы ей подобных, улетучатся и мечты о более возвышенной жизни. «Трезвая рассудительность и европейские идеалы? — спрашивал он себя. — Разве они несовместимы? Вполне совместимы. Как же иначе? Капиталец, красавица жена, солидное положение, Только так и можно жить…»
Поделиться книгой: