Тырновская царица

Подъехав к дому, доктор заметил у своих дверей тщедушного человека в форменной одежде. Выйдя из коляски, он узнал в нем разносчика почты и решил, что принесли посылку или телеграмму. Физиономия у почтальона была туповатая, а от смущения он не мог раскрыть рта.

— В чем дело? — спросил доктор.

— Я, господин доктор, насчет жены. Из-за нее пришел, не нанимайте ее, господин доктор…

— Ты Кольо, почтальон?

— Он самый. Уйти от меня вздумала, господин доктор. А если не возьмете ее в милосердные сестры, уходить-то будет некуда.

Доктор нахмурился.

— Она сказала, что вы в разводе. Я не могу запретить ей искать заработок, приятель. Прошу не впутывать меня в свои дела!

Почтальон двинулся было за ним, но доктор уже скрылся за дверью.

Он поднялся по лестнице с чувством досады. Старуха оставила на столе несколько писем. Два из них были от приятелей-французов, шутливые, полные вопросов и язвительных намеков. Что ж, они правы! Послушайся он их советов, практиковал бы теперь в худшем случае в Алжире. А тут какой-то почтальон может испортить ему настроение из-за своей половины. Черт знает что! Отказаться от нее — так неизвестно, когда еще подвернется другая, не хуже. Если она не явится, он будет вынужден взять одну из работающих в больнице сестер, а это повлечет за собой уйму неудобств. Остальной же больничный персонал состоит из мужчин, и брать их в помощники нельзя — пациентки будут конфузиться. Душевный покой после бани, ощущение прочности своего положения, уверенность в том, что дела его устраиваются должным образом, сменились тревожными предчувствиями.

В «Турине», куда он отправился ужинать, его встретили шумными возгласами. Капельмейстер был опять со своим псом. Судья тоже привел свою огромную легавую, имевшую обыкновение прыгать детям на грудь и валить наземь. Иванчо Тошев хвастал своим Лефуше.[8] Приближение охотничьего сезона наводило всех на разговор об охоте, собаках и ружьях. То и дело прибегали дети, посланные женами звать мужей к ужину, приходили за пивом служанки с кувшинами. Господин Иванчо на днях пополнил свои запасы икрой, сардинами, голландским сыром, вермутом, французскими винами и коньяками. Аптекарь, на минутку заскочивший осушить стакан вермута, рекомендовал господину Иллариону купить ножницы и самому подстригать свою великолепную бороду. Господин Николаки глотал маслины одну за другой, словно черешни, и сплевывал косточки на пол. Было свежо, потому что солнце не прогревало толстые стены бывшего склада.

_ Доктор, нет ли какого лекарства против этих новомодных шляпок с кабирли?

— Колибри, — поправил доктор.

— Банкирша себе купила, и жена меня теперь просто со свету сживает. Их продают в коробках размером с сундук. Смотреть страшно! — Налоговый инспектор яростно намазывал икру на ломтик хлеба. Кто-то лаял, подражая охотничьей собаке, взявшей след зайца.

Доктор слушал их, не разделяя общего воодушевления. Он представлял себе, как эти люди вернутся к себе в дома, где внизу обязательно помещается пекарня или лавка, а наверху стоит запах отхожего места и мясной похлебки; как они лягут под бочок к своим дебелым, горячим, как раскаленные угли, женам, как душно в их крошечных спальнях, несмотря на раскрытые окна, а полусгнившие от времени оконные створки свисают над улицей, словно крылья огромных бабочек. Шумные, возбужденные разговоры стали действовать ему на нервы. Он торопливо поужинал и вернулся домой. Войдя в прихожую, он с удивлением заметил в комнате бабки Винтии свет. Решил, что старуха не ложилась, дожидаясь его, но потом услышал, что она разговаривает с кем-то, и окликнул ее:

— Кто там у тебя?

Бабка Винтия приоткрыла дверь и высунула голову. Она была уже раздета.

— Марина осталась ночевать.

— Почему?

— А что ж ей делать, когда муж за ней гоняется?

Доктор вскипел:

— Не желаю я иметь неприятности из-за семейных неурядиц этой особы! Пусть идет ночевать куда-нибудь еще!

— Куда ж она посреди ночи, горемычная? Ведь ты, небось, нанял ее, господин доктор?

— Завтра же пусть приищет себе другое место для ночлега. Слышишь?

Подымаясь по крутой лестнице к себе, доктор Старирадев вспомнил туповатую физиономию почтальона и подумал, что впереди — множество треволнений, особенно из-за прислуги. Следует крепко держать ее в руках и не давать своевольничать.

4

Наконец прибыли все недостававшие инструменты, гинекологическое кресло, медикаменты, и главной заботой доктора в те дни стало наведение порядка в своем новом жилище. В больнице дела тоже пошли, хотя и не совсем так, как ему бы хотелось. Мало-помалу он подчинил себе упрямцев коллег, считавших его неопытным птенцом на том основании, что он еще не имел практики. Создавала ему, однако, сложности интимная сторона его жизни: Невянка посещала его якобы для освидетельствования, но бабка Винтия, конечно, догадывалась о характере этих визитов. Все следили за каждым его шагом, приходилось быть осторожным, оберегая свою репутацию. Из страха восстановить против себя людей религиозных и приходских священников, он был вынужден ходить по воскресеньям в церковь, а также вступить в различные комитеты и общества.

Новая прислуга в назначенный понедельник не пришла. Доктор рассердился и велел бабке Винтии подыскать другую. Однако на следующее утро Марина явилась. Оказалось, пряталась от мужа у родни на Марно-полё. Она была в безрукавке и шали, на ногах рваные башмаки со сбитыми каблуками. Все ее имущество уместилось в одном узле. Доктор хотел было отослать ее, но мысль о том, что вряд ли скоро найдется замена, заставила его уступить уговорам бабки Винтии. Кроме того, доставленная накануне новая мебель была свалена в беспорядке в одной из комнат. Он распорядился, как и что расставить в спальне, и по возвращении из больницы убедился в том, что эта женщина любит порядок и прекрасно поняла его наставления. Он начал знакомить ее с будущими обязанностями по отношению к пациентам, объяснил, для чего служат те или иные инструменты, как их следует кипятить и раскладывать в шкафчике, как протирать линолеум, напомнил, что надо быть вежливой, обращаться на «вы». И с удовлетворением отметил, что Марина проявляет усердие и всей душой отдается своей новой деятельности, даже гордится ею. А когда были сшиты белые фартуки и чепцы и он велел ей выбросить старые тряпки и переодеться во все новое, то был поражен сделавшейся с ней переменой. Одна из модных городских портних сшила ей два платья, а сапожник — высокие ботинки из марокканского шевро. Шерстяные, домашней вязки чулки сменились бумажными, купленными в магазине на Баждарлыке. Потрясенная новым своим обликом, Марина то краснела от смущения, то сияла от счастья. Однажды доктор застал ее в спальне перед зеркалом — сунув в волосы цветок гвоздики, она разглядывала свое отражение, а перед тем он слышал, как она пела — довольно приятным низким голосом. Она сконфузилась, ожидая выговора, но он сделал вид, будто не заметил ее кокетства, а в душе даже одобрил ее стремление выглядеть красивой, и подумал: как могла она выйти за этого тщедушного, придурковатого почтальона?

Когда новое жилище было обставлено и к входной двери прибита табличка, доктор Старирадев решил отныне питаться дома, и Марине пришлось взять на себя покупку провизии.

Как только она появилась на Баждарлыке с кошелкой в руке, торговцы, в ожидании покупателей прихлебывавшие свой первый утренний кофе и перебиравшие четки, сидя на низких стульчиках у входа в лавки, застыли, словно окаменев. Марина прошла по тротуару, постукивая каблучками новых ботинок, гордо выпрямившись и высоко подняв голову. Модное платье подчеркивало округлость ее бедер, тонкую талию и роскошные плечи. Стянутые в высокий узел тяжелые каштановые волосы открывали нежный пушок на затылке и отливавшую перламутром кожу крепкой, круглой шеи. Все уставились на нее, смолкнув от изумления, а она, не сумев подавить улыбку, шествовала, притягивая к себе восхищенные мужские взгляды. Направлявшиеся в свои конторы чиновники оборачивались, торговцы спрашивали друг у друга, кто эта красавица, и их домыслы и догадки передавались из лавки в лавку.

Так Марина вошла на рынок и сразу окунулась в гомон и выкрики мясников, рыбаков и лотошников. Прежде она лишь изредка приходила сюда за зеленью или куском говядины и держалась робко и настороженно, опасаясь, что ее обсчитают. Теперь же она ничего не боялась — доктор открыл счет в мясных, рыбных и зеленных лавках. Едва она произносила: «Я служу у доктора Старирадева», как ей отрезали лучший кусок мяса и предлагали отборнейшую рыбку. Никогда раньше не покупала она белугу, икру или такого дорогого мяса, никогда даже не заглядывала в лавки, где торгуют деликатесами. Корзины с устрицами и омарами, бочонки с икрой, свежие колбасы, развешанные на жердях, горы овощей, из которых большая часть после полудня будет выброшена на мостовую как мусор и задаст лишнюю работу городским уборщикам, — все это придало ей еще больше уверенности. Всюду встречали ее с почетом — и благодаря доктору и из восхищения ее красотой, везде называли ее не иначе, как госпожой. Она до того возгордилась, что забыла обо всем на свете и была вынуждена заглянуть в старый бумажник доктора, где лежал для памяти перечень продуктов, которые следовало купить. Чем дальше она шла, тем больше слабели ноги и быстрее билось сердце. Кто-то воскликнул у нее за спиной: «Зайди ко мне в лавку, молодуха, для почину!» Она чувствовала на себе десятки глаз, и ей ужасно хотелось поглядеть на себя в зеркало, чтобы убедиться в том, что она и впрямь так хороша.

Вернувшись домой, она пожаловалась бабке Винти и, что мужчины заглядываются на нее и отпускают вслед разные шуточки.

— Сама, значит, своей красоты не ведала, — сказала в ответ старуха. — Вот, говорят, одежка не делает человека, ан — на деле оно и не так. Ладно, оставь кошелку и ступай наверх, прибери.

В спальне Марина увидала себя в зеркале — сияющая, щеки пылают, глаза хмельные. Белый передник и чепец сделали ее стройнее и придали лицу еще большую нежность и чистоту. Запахи в спальне — табака, незнакомого одеколона и мужчины — усиливали ее возбуждение. Бритвы господина доктора, флакончики над новым умывальником, фарфоровый кувшин с тазом, пижама — невиданный ею раньше предмет туалета, — медицинские инструменты в кабинете, линолеум на полу, — все внушало ей священный трепет. Она обнаружила на подушке несколько черных волосков и подумала: «Не хватало еще, чтоб господин доктор тоже облысел». Лысыми были головы ученых мужей, карикатуры на которых висели на стенах кабинета рядом с портретами каких-то бородатых господ. Позже она узнала, что это знаменитые профессора, и стала называть их этим новым для нее словом.

Спустя несколько дней, когда доктор принимал первых пациентов, она испугалась, что может напутать что — нибудь. Доктор делал легкие операции, слышались стоны, детский писк, оханье, вздохи облегчения. Запах карболки и лекарств наполнил дом, став составной частью чистоты. У Марины появилось много работы — число пациентов росло с каждым днем. Женщины приходили в сопровождении мужей, смущенные необходимостью раздеваться перед таким молодым и привлекательным доктором, делились с ней своими опасениями, просили совета и напутствий, и от этого в ней крепло чувство собственного достоинства. Иногда доктор выговаривал ей за что-нибудь, и она покорно проглатывала все, сознавая, что заслужила укоры своим неумением и неопытностью. Но все неприятности искупались теми часами, когда она бывала свободна. Тогда она рассказывала бабке Винтии о том, что происходит наверху, какие приходили больные и что доктор им говорил. Постепенно нижний этаж дома превратился в место, где скапливались секреты пациентов и городские сплетни.

Однажды Марина узнала, что торговцы на Баждарлыке прозвали ее Тырновской царицей. Она даже присвистнула, услышав об этом, за что бабка Винтия немедленно на нее напустилась: «Баба, а свистишь, как мужик! Не дай бог, господин доктор услышит, что он подумает!»

Господин доктор?! В ее глазах он был не просто мужчиной, он был всезнающим волшебником, владеющим тайнами жизни и смерти. Иногда они обе — Марина и старуха — строили догадки, кто же станет когда-нибудь докторшей. Зависть и безотчетная ревность терзали сердце Марины, временами ее охватывал страх. Заботило ее и дело о разводе — его рассмотрение в митрополии затягивалось по вине почтальона. Кольо часто приходил, умолял бабку Винтию, чтобы она уговорила Марину вернуться к нему. Заслышав его голос, Марина поднималась наверх, куда почтальон заявиться не смел, и бедняга горестно уходил, волоча за собой огромную потертую сумку.

Однажды Марина, возвращаясь с базара, попалась на глаза госпоже Зое. Окинув ее оценивающим взглядом сводницы, та навела справки у содержателя ресторанчика на соседней со своим заведением улочке.

— Это прислуга господина доктора, — ответил тот. — Поступи она к тебе, мы бы все, как один, повыгоняли своих жен.

И он захохотал так, что живот его долго трясся от смеха.

5

В конце июля открылся охотничий сезон, и доктор Старирадев загорелся этой новой для него страстью. Неудача первого дня не остудила его пыл, а лишь еще больше распалила его. Собачьи стойки, внезапные появления дичи, словно выскакивавшей из-под земли, поглотили его до самозабвения. Потом ему удалось подстрелить зайчонка, и это несколько приободрило его. Окружающие засыпали его советами, как целиться, где искать куропаток и перепелок. Растерянный, беспомощный, он топал в своих новых французских сапогах по стерне, по полям несжатого овса и проса, палил наугад и сокрушенно провожал взглядом птиц, исчезавших из виду, красиво взмахивая крыльями. Он слышал за спиной шутливые поддразнивания капельмейстера и Иванчо Тошева, державшихся справа и слева от него, завистливо смотрел, как его сотоварищи вынимают из пасти собак убитую дичь и перекладывают в сетки, притороченные к ягдташам. Все они были одеты в старье, на голове — видавшие виды соломенные шляпы или фуражки. Если бы не гладкие городские физиономии, ухоженные бороды и бакенбарды, если б не патронташи, нарядные ягдташи и сверкающие двустволки, их можно было бы принять за ожившие огородные пугала.

Когда охоту прервали, чтобы пообедать в тени двух старых вязов, доктор в своей модной охотничьей экипировке выглядел богачом среди нищих бродяг. Весь взмокший, он без сил рухнул на траву и больше пил, чем ел. Охотничий азарт не давал ему покоя, по сравнению с другими охотниками он казался себе профаном, жалким учеником, которому приходится терпеливо сносить все шуточки по своему адресу. Во второй половине дня он наконец подстрелил свою первую куропатку. Ему подарили еще несколько птиц, и турок-кучер подвесил трофеи к фонарям коляски. Только когда все четыре экипажа, переполненные охотниками и собаками, покатили в город, доктор облегченно вздохнул. Его спутники казались ему невыносимыми — слишком уж фамильярничали, и шуточки их граничили с наглостью, так что он решил впредь ездить на охоту один. Не будет свидетелей его неловкости, да и сам он будет сосредоточеннее, не станет спешить. Купив у капельмейстера стареющего сеттера, он в следующее же воскресенье исполнил свое намерение. Коляска ждала его возле старой чешмы с позеленевшим корытом, нанятый на день мальчишка подбирал убитую дичь, потом развел костер и помог приготовить обед. Доктор делал большие успехи — стал вполне сносно стрелять, легче обнаруживал дичь и вечером вернулся домой предо вольный, пропахший потом, порохом и полем. Ванна к его приезду была уже готова, и, выкупавшись, он торопливо поужинал и заснул крепким, здоровым сном. На другой день он чувствовал себя бодрым, и летний костюм казался ему легким, как паутинка. Работа в больнице и дома поглощала его, однако охота не выходила из головы, и он мечтал о будущем воскресенье.

Слава о нем как о враче быстро распространялась, с самого утра перед домом уже стояли в ожидании деревенские телеги и повозки, застланные рядном и соломой. Не только в приемной, но и по всей лестнице сидели больные, приехавшие из окрестных сел. Он сердито отчитывал тех, кто запустил болезнь, лечась у разных бабок и врачевателей, и его возмущение передавалось Марине. После приема и несложных операций, помогая ему умыться и снять халат, она слышала, как он вздыхает, видела его сердитое лицо и выражала свое сочувствие наивными, часто неуместными словами, но в глазах ее читалась нежность, женское тепло. А когда он ложился на кушетку отдохнуть, Марина на цыпочках спускалась вниз и делилась своим возмущением с бабкой Винтией. Ему было слышно, как она говорила: «Очень сердился и устал. Но какое же дурачье есть на свете! Лечатся заговорами…» Он все чаще ловил себя на том, что останавливает взгляд на ее талии и бедрах, что проявляет интерес к ее интимной жизни. Но каждый раз отвергал как недостойную мысль о связи с прислугой. Не привыкшее к воздержанию тело требовало своего, а приглашать Невянку к себе или самому посещать дом терпимости было уже неловко. И он, как бы против собственной воли, стал интересоваться ходом бракоразводного процесса и досадовал, узнав, что почтальон приходил опять. Случайные прикосновения во время работы, когда Марина помогала ему, лишь усиливали в нем жгучую уверенность, что, стоит лишь захотеть, эта женщина будет ему принадлежать. В душные августовские ночи он ощущал горячее дыхание раскаленного города, пропитанного возбуждающими запахами бузины и идущей от реки сладковатой гнили, слушал лягушачьи концерты и вопли армянина. И все это, такое родное и знакомое, пробуждало воспоминания о днях юности и необъяснимым образом усиливало томление по Марине, хотя теперешние его эстетические вкусы и понимание разницы в их положении спешили подавить подобное чувство. В эти ночные часы случалось ему уловить легкое дыхание своей помощницы, в ушах стоял ее напевный голос, он мысленно видел веселый свет ее глаз и, чтобы направить свои мысли в другое русло, заставлял себя думать о больнице, об охоте либо же о дочерях тех семейств, куда его частенько приглашали на ужин. Он уже не раз побывал у господина Николаки, у аптекаря, у Иванчо Тошева, державшего большой склад и лавку, где торговали керосином, дегтем и парафином. Всюду его окружали вниманием, расспрашивали про парижскую жизнь, рассказывали о своих недомоганиях и недугах, просили совета и, в надежде женить, знакомили со своими дочками. Доктор возвращался домой с тяжестью в желудке и досадой в душе.

После одного такого ужина у судьи, где ему пришлось выслушать упреки за то, что он ездит на охоту один, он застал Марину спящей на клеенчатой кушетке в кабинете. Она лежала в неудобной позе — ноги свешивались на пол, — видимо, прилегла и нечаянно уснула. Стоявшая на шкафу фарфоровая лампа с длинным блестящим стеклом заливала мягким светом спокойное лицо, с трогательной покорностью отдавшееся сну. Чудесные волосы отбрасывали на лоб легкую тень, перекинутая через плечо толстая коса поблескивала на тонком голубом платье, из сбившегося набок выреза выглядывала сладостно-нежная грудь.

Удивленный, очарованный, он застыл на месте. Чуть сдвинутая назад шляпа придавала ему залихватский вид. Опершись на трость, он разглядывал спящую так, словно видел впервые. В выражении ее лица он уловил печаль — казалось, эта женщина еще не испытала истинной страсти, и это особенно ясно читалось по горестно опущенным уголкам слегка приоткрытых губ. Кровь застучала у него в висках, и он поспешил отвести взгляд от тонкой талии и стройных бедер, натянувших ткань платья. Ему почудилось, что лежавшая перед ним красавица потеряла лучшие годы жизни, брошенная и забытая, и ему захотелось ее приласкать. Чтобы положить конец искушению, он постучал тростью об пол. Марина вздрогнула, розовое облачко набежало на ее лицо, засветившееся милой, виноватой улыбкой.

— Как же это я уснула, — проговорила она, торопливо поправив волосы и принимая у него из рук шляпу и трость.

— Ты не жди меня, когда я задерживаюсь, — сказал он.

— А как же я лампу оставлю? Еще пожар случится…

Она подняла на него глаза и впервые увидела, что он смотрит на нее как на женщину.

Когда ее шаги затихли внизу, доктор разделся и лег на свое удобное ложе, пытаясь мысленно вернуться к ужину у судьи. Потом встал, налил себе большую рюмку коньяку и выпил ее одним духом. Прежде, чем алкоголь подействовал, из ущелья донесся унылый крик филина. В этом крике угадывалось глухое, подавленное страдание, словно птица испытывала такую же неутолимую страсть, тоску и неясную боль, что и он сам…

6

Всю неделю доктор был хмур и раздражителен, подолгу засиживался дома за обедом и невольно следил за каждым движением Марины. Она спала теперь в кабинете, и ночи стали для него мучением. Ему казалось, что над ним витает дикая, безысходная неизбежность, грозящая запачкать его и унизить, что он уже не управляет собой… По вечерам он нарочно допоздна задерживался в кофейне за бильярдом и возвращался домой с чувством вины и отвращения к себе. Так прошло шесть дней, наступило воскресенье.

На сей раз он поехал на охоту со всей компанией, потому что надоело выслушивать упреки, да и хотелось похвастаться своими охотничьими успехами. На виноградники бог весть откуда забрела косуля, и вечером ее шкура висела на двери «Турина», собрав толпу зевак, а в пивной шел настоящий пир, затянувшийся до глубокой ночи. Когда возбуждение от удачной охоты улеглось и все разошлись по домам, доктор Старирадев остался один. В тот вечер он пил больше обычного. Выйдя из «Турина», он еще немного постоял на пороге. Тело ныло от накопившейся за день усталости, отяжелело от зноя залитых солнцем лугов, словно оно вобрало в себя и ядовитую сладость трав, по которым он ступал, и неотразимую суровость самой земли, и ее бесцеремонную власть, а неотступная мысль о том, что дома его ждет молодая красивая женщина, которая, возможно, желает его так же, как желает ее он, добавила к опьянению алкоголем и охотой новую волну хмеля.

Он отпер входную дверь и оглянулся на каморку бабки Винтии, желая убедиться в том, что старуха спит. Услыхал шипенье колонки в ванной, ощутил запах прогоревших дров, раскаленного железа и горячего пара, поднялся наверх, неслышно ступая по лестнице пыльными сапогами, и в открытую дверь кабинета увидел Марину. Она сидела на кушетке с вязаньем в руках — явно ждала его.

— Вы задержались, и я подбросила в колонку дров. Ванна готова, — сказала она, положив свое вязанье на стул.

Он посмотрел на нес долгим взглядом, и она смутилась от режущего блеска его глаз.

— А ты искупалась?

— Да, мы обе искупались. А потом бабушка Винтия легла.

Он опустился на кушетку так быстро и решительно» что она не успела и повернуться.

— Убери сапоги. — Он стянул их с ног и швырнул на пол. — И можешь идти спать.

— Белье у вас на кровати, — сказала она, нагибаясь за сапогами.

Доктор увидел у самых своих колен ее голову, крепкую белую шею, тяжелый узел каштановых волос, полные плечи и, сознавая, что более не в силах ни владеть собой, ни подумать о последствиях, подхватил ее под руки, поднял и с силой притянул к себе. На миг перед ним мелькнули ее глаза — скорее удивленные, нежели испуганные, затянутые влажной синевой, — он услыхал ее голос: «Что вы делаете, господин доктор?»

Тело ее отяжелело, и он повалил ее на кушетку.

После ванны он провел с Мариной всю ночь. И с тех пор доктор Старирадев стал жить со своей прислугой, хоть его и колола мысль о том, что он ведет себя недостойно. Однако уколы эти с каждым днем становились все менее болезненными, и к концу осени он стал смотреть на свою связь с Мариной, как на естественную и ни к чему не обязывавшую близость, которую в нужную минуту всегда можно оборвать, как это уже не раз бывало у него с другими случайно встреченными женщинами…

7

Зима наступила рано, и Тырново притихло, в пушистом снежном уборе. По крутым улочкам Варуши с трудом подымались груженные дровами возы, город окутала тонкая дымка тумана, смешанного с дымом печных труб. Извозчики сменили пролетки на сани, обитые красным плюшем. Ковры и тканые полости закрывали колени седоков, направлявшихся на вокзал. Рано поутру женщины толпились у пекарен за горячим хлебом, по Баждарлыку разносился аромат свежих пышек, в раскисшем снеге тонули кашель и шаги чиновников и гимназистов, заглушаемые треском разламываемых веток и стуком топоров. Январь был особенно морозным, непрерывно валил снег и дул ветер. Детвора пораскатала всюду ледяные дорожки, с вечера нарочно поливала их водой из колонок, и утром прохожие, спускавшиеся из Варуши или подымавшиеся туда, чертыхаясь держались за стены домов. Женщины посыпали лед золой, рубили топором, били озорников и отнимали у них салазки. Из-за многочисленных праздников чуть не каждый день начинался мелодичным перезвоном колоколов, а под вечер на улицах Тырнова пахло нафталином от извлеченных из сундуков праздничных нарядов и дешевыми духами — горожане спешили на именины или возвращались с праздничного ужина. На западе светилось прозрачное зеленоватое небо, позже на нем вспыхивало алое зарево, в казармах играли вечернюю зарю. Ущербный лунный серп, похожий на кривой турецкий ятаган — наследие османского ига, зловеще взирал с посиневшего неба. Потом, когда часы на городской башне били десять — медленно, протяжно, будто раздумывая после каждого удара о тщетности времени, и эхо долго и меланхолично повторяло их звон, — над притихшим городом раздавался страшный вопль армянина — безответный вопль, который звал на помощь и стихал в холодном молчании, успокоенный еле слышным шепотом Янтры.

В эти морозные дни выяснилось, как неудобен снятый доктором дом. Он плохо отапливался, запахи кухни проникали в кабинет, лестница невыносимо скрипела, а вода в помещении замерзала. Доктор бранил старуху и Марину за нерасторопность, за то, что недостаточно проветривают комнаты, и все чаще задумывался над своим будущим.

В один из холодных вечеров, когда над городом кружили с карканьем стаи ворон — предвестье того, что погода испортится, его пригласили в дом коммерсанта Эвстатия Смилова. Служанка, которую прислали за ним, открыла парадное выкрашенного желтой краской дома с резными карнизами и железным балконом в центре фасада, провела по коридору с мозаичным полом, и доктор поднялся по каменной лестнице в холл, где его обдало ароматами хорошего табака и кофе. Навстречу ему вышел человек средних лет, плотный, кругленький, с печальными, по-женски кроткими глазами.

— Милости прошу, — сказал хозяин дома и, отстранив служанку, принял шляпу и пальто доктора. — Пожалуйте сюда. — Он указал на открытую дверь в гостиную, и доктор увидел высокую худую даму в черном платье и с уложенными валиком иссиня-черными волосами.

— Моя супруга, — сказал Спилов. — Прошу вас в гостиную, господин доктор. Мы в большой тревоге.

Доктор по привычке взглянул на часы.

— Господин Смилов, не так ли?

Тот поклонился и спросил:

— Что прикажете — кофе или горячего чаю?

— Это потом… Сначала посмотрим больного.

— Нездорова наша дочь,[9] доктор. Рассказать вам, как она расхворалась? Со вчерашнего дня не встает с постели.

Доктор сел на предложенный хозяином дома стул и обвел взглядом английскую мебель, дивясь тому, что в этом городе у кого-то может быть такая дорогая обстановка. «Вероятно, куплена по случаю у какого-нибудь дипломата. Впрочем, в Тырнове дипломатов не водится», — мелькнуло у него в голове. Слушая взволнованный рассказ хозяина, он рассматривал лепной потолок, накрахмаленные тюлевые гардины, белую кафельную печь в английском стиле — за ее дверцей алели догорающие угли. Все было новое, в прекрасном состоянии — воплощение чистоты и элегантности, совершенно не похожей на то, что ему приходилось видеть в домах состоятельных тырновчан — не было ни дешевых олеографий, ни лавок вдоль стен, ни тонких венских стульев с плетеными сиденьями, ни запаха мясной похлебки. На белых обоях в нежный цветочек висели два портрета в позолоченных рамах, явно кисти иностранного художника. Чуть напевный говор хозяйки, тонкие черты ее уже увядающего лица и длинноватые изящные руки, обтянутые черным кружевом рукавов, так же, как и озабоченность мужа, показывали, что в этой семье царят тепло и благовоспитанность, напоминавшие доктору буржуазное благополучие европейских домов. Он вдруг ощутил себя в спокойном, надежном мире и особенно отчетливо понял, как неудобно, холодно и жалко его собственное жилище.

— У молодых девушек часто бывают такие кризисные состояния, но это быстро проходит, — сказал он, выслушав рассказ о том, как дочь еще осенью почувствовала недомогание, лишилась аппетита, постоянно температурила, а со вчерашнего дня вообще не встает. Обычно доктор при приеме больных и во время визитов говорил лаконично, не стараясь подкупить пациентов наигранным оптимизмом и любезностью. Крестьяне и городское простонародье часто выводили его из себя, но в этом доме он был сама сдержанность и учтивость, что лишь подчеркивало его компетентность. Он взял со стола свой саквояж и попросил проводить его к больной.

Они пересекли комнату с диваном и круглым столом, на котором стояла швейная машинка, и вошли в спальню дочери. Доктор увидел разметавшиеся по подушке черные волосы и белую девичью руку на синем атласе одеяла, которым была застелена кровать с латунными шариками и задрапированным голубым шелком изголовьем. Девушка испуганно приподнялась, опираясь на локти, и улыбнулась. Натолкнувшись на высокую, мужественную фигуру доктора и его твердый, уверенный взгляд, улыбка робко застыла в уголках ее рта. В растерянных глазах, таких же кротких, как отцовские, что-то промелькнуло и исчезло. Взгляд их стал сосредоточенным и недоверчивым. Доктору показалось, что эти глаза излучают сияние — они почему-то напомнили ему теплую звездную ночь.

— Добрый вечер, — произнес он беззаботным, игривым тоном, желая внушить девушке, что все будет прекрасно и она напрасно тревожится. — Янтра замерзла — отличный лед для катания на коньках. Вы умеете кататься, мадмуазель?

— Умею, но только держась за стул… И если позволяет здоровье.

Ее «звонкий, чистый голос придал этому дому еще большее очарование, словно в него проникла свежесть и чистота снега.

— Когда-то, гимназистом, я катался на коньках и намерен попробовать снова. Могу ли я надеяться, что вы составите мне компанию?

— О, с удовольствием, только бы поправиться.

— Позвольте узнать, на что же мы жалуемся? — сказал он, опускаясь на стул возле кровати.

— Голова болит, кашель. Есть не хочется, делать ничего не хочется.

Он взял ее руку, чтобы измерить пульс, внимательно рассмотрел кончики тонких пальцев. Пульс был учащенный — возможно, от волнения. Он отметил про себя изящную линию носа с легкой горбинкой. Градусник скользнул под нежную подмышку, округлая девичья рука по — детски прижала его. Девушка потупила взгляд. Улыбка еще не сбежала с лица, на щеках виднелись ямочки.

— Итак, мы не едим, плохо спим, делать ничего не хочется, у нас мрачные мысли… Я в ваши годы, милая барышня, тоже закончил здешнюю гимназию. Три года волочился за хорошенькими девушками и умолял отца отправить меня за границу. Вы французский изволили изучать или немецкий?

— Французский, — девушка поперхнулась, и он понял, что она старается подавить кашель.

— Кашляйте, не надо сдерживаться, — посоветовал он.

Лицо больной побагровело, ее отец у него за спиной переступил с ноги на ногу и вздохнул.

Когда приступ кашля прошел, доктор приступил к осмотру, и господин Смилов закрыл за собой дверь комнаты.

— Снимите сорочку. Я должен хорошенько вас осмотреть.

Мать откинула одеяло и помогла дочери снять ночную рубашку. Под длинными кружевными панталонами доктор увидел белое девичье бедро и розовое углубление под коленом, а затем изящную спину и девственную грудь, которую девушка пыталась прикрыть. Красота этого тела вызвала в нем восхищение и желание проникнуть во все его тайны. «Как же это я ничего не слыхал об этой девушке. Она ничуть не похожа на здешних невест. Должно быть, туберкулез… — думал он, там и тут прикладывая трубку к ее спине. — Вот здесь слева хрипы… начало каверны… Температура типично туберкулезная, кончики ногтей слегка загнуты вверх… Сомнений нет. Неужели умрет?»

— Кашляйте! Кашляйте свободно и сильно, милая барышня! — сказал он скорее для того, чтобы отогнать эту смутившую его мысль.

Он отложил стетоскоп, стал выстукивать спину. Прикосновение к ее теплому телу вновь вызвало в его душе жалость и прилив нежности. «Болезнь еще в самом начале, надо сделать все возможное. Но что именно?.. Они богаты, у них есть средства спасти ее», — продолжал он размышлять. Попросил се лечь на спину, и снова встретился со смущенным взглядом прелестных глаз, в которых стоял немой вопрос и мольба.

— Не вижу оснований для тревоги, — все так же бодро и уверенно произнес он. — Не забудьте о своем обещании покататься со мной на коньках. А теперь послушаем грудь. Уберите руки.

Грудная клетка была широкая, хорошо развитая. Это обрадовало его и внушило надежду: тело еще упруго и крепко, сердце здоровое и рост, слава богу, соответствует ширине таза и плеч. «Такого женского торса я еще не встречал. К тридцати годам она станет настоящей богиней», — заключил он, убирая в саквояж стетоскоп и термометр.

— Посмотрим-ка язык и горло. Чудесно! Все в отменном состоянии, прочь уныние и мрачные мысли. Позвольте узнать ваше имя, мадмуазель?

— Элеонора.