Тырновская царица

Эмилиян Станев

Тырновская царица

1

В мае весь город заговорил о только что вернувшемся из Парижа сыне покойного Старирадева. В пивном заведении «Турин», что на Баждарлыке,[1] посетители рассказывали о том, что вдова Старирадева не узнала на вокзале сына, и когда молодой человек с широким, слегка монголоидным лицом, улыбаясь, подошел к ней на перроне и поцеловал в шершавые обветренные губы, она обомлела и, как признавалась потом, застыдилась, будто ее обнял кто-то чужой.

Об этом отпрыске состоятельных родителей, почти забытом в городе, некогда говорили, что он промотал в парижских кафешантанах горы червонцев и ничего хорошего от него ожидать не приходится. Но вот после восьмилетнего отсутствия с дипломом врача в кармане он вернулся в Тырново преемником состарившегося доктора окружной больницы Грибова, которому было уже не под силу посещать больных, да и помимо того он начал глохнуть.

В связи с этим в «Турине» вспыхнул спор, какие врачи лучше — русские или французские, и спорщики разделились соответственно своим политическим пристрастиям: русофилы против германофилов,[2] сторонников Стамболова. Несколько крахмальных манжет повыскакивали из пиджачных рукавов, несколько тростей сердито застучали о пол бывшего складского помещения, превращенного теперешним хозяином в современную пивную. Пива в тот вечер было выпито немало, и спор завершился не в пользу новоявленного доктора, о котором нотариус, по прозвищу Папаша Эню, отозвался так: «Пройдоха и все!»… Тем не менее прихода доктора в «Турине» ждали — не мог же человек, живший в Париже, обойти вниманием лучшее заведение города.

Их ожидания сбылись. Однажды вечером доктор Старирадев переступил порог пивной, и все убедились, что он мужчина видный, широкоплечий, длинноногий, с холеными, свисающими к подбородку усами и жесткими серо-голубыми глазами, в которых читались уверенность в себе и твердая воля. На нем был невиданного покроя рыжевато-коричневый в крапинку костюм, ослепительно — белый воротничок и умопомрачительный галстук. Широкополая шляпа придавала его внешности что-то артистическое.

В «Турине» наступила тишина, все головы повернулись к новому гостю. Хозяин, чернобородый Иванчо Хаджипетков, вышел из-за стойки, чтобы приветствовать его и проводить к столику. И даже заговорил с ним по-французски, так как нахватался кое-чего в Марселе и Турине, пока закупал оборудование для своего заведения. Доктор Старирадев что-то шутливо ответил по-болгарски, снял шляпу и несколько небрежным жестом поздоровался с присутствующими. Затем весьма непринужденно развалился на стуле, красиво скрестив свои длинные ноги. Его манеры смутили завсегдатаев заведения, а элегантность возбудила зависть: все они сразу вспомнили, что при шляпах-котелхах, жестких воротничках, крахмальных манжетах и золотых цепочках под манишкой у них рубахи домотканого полотна и в баню они ходят раз в месяц.

Нотариус, тот самый, кто обозвал доктора пройдохой, осведомился, что нового в Париже, надеясь завязать разговор о политике. Однако доктор лишь отмахнулся и все свое внимание обратил на пса, лежавшего у ног капельмейстера, — помесь сеттера с легавой.

— Вы, надо думать, охотник?

Капельмейстер оживился, с большой готовностью ответил утвердительно, и разговор пошел об охоте.

— Я привез охотничье ружье, — сказал доктор. — И хотел бы получить лицензию. Как это делается, господа?

И поскольку половина присутствующих во главе с судьей, околийским инженером, богатым землевладельцем господином Николаки, судебным приставом Илларионом и владельцем пивоваренного завода, торговавшим также керосином и минеральными маслами Иванчо Тошевым, были страстными охотниками, то ему объяснили, что записаться в охотничье общество — пара пустяков, и за пять левов он в два счета получит лицензию. Каждый принялся расписывать достоинства своих собак, в результате чего разгорелся яростный спор. Господин Николаки даже послал какого-то паренька за своей легавой, дабы господин доктор мог убедиться своими глазами. Паренек привел пса, сильно смахивавшего на шакала, ему на спину тут же вскочила кошка господина Иванчо, легавая вырвала поводок из рук паренька и схватилась с кошкой. Собака капельмейстера вмешалась в драку непонятно на чьей стороне. Посетители, пустив в ход трости, попытались их разнять. Визг, крик, хохот поднялись неимоверные, итальянские стулья попадали. Господин Николаки продемонстрировал, на что способна его легавая, а господин Иванчо был крайне недоволен беспорядком в его заведении. Доктор смеялся от души и попросил подать к пиву сыр рокфор.

— Каковы намерения у вашей милости? Думаете ли вы обосноваться в родном городе? — спросил судья, когда порядок в пивной был восстановлен.

— Натурально, где же еще? Я уже выписал себе оборудование для кабинета и в настоящее время подыскиваю подходящее помещение — принимать больных в доме матери неудобно. А пропо, господа,[3] мне понадобятся лошади для коляски, которая, я полагаю, со дня на день прибудет из Вены. Ничего не смыслю в лошадях, — признался доктор с подкупающей откровенностью, чем завоевал симпатию всех, в особенности господина Николаки.

— Лошади? — воскликнул тот, вскочив со стула и вытянувшись во весь свой внушительный рост. — Предоставь это мне, доктор, и не будешь знать ни забот, ни хлопот. Таких лошадей тебе добуду — звери, а не кони! — Он почитал себя великим знатоком лошадей и потому решил, что отныне имеет все основания говорить доктору «ты».

— Отец ваш, да будет земля ему пухом, держал в свое время двух вороных жеребцов, — сказал нотариус, дабы повернуть разговор к прошлому и найти удобный повод коснуться тех слухов, что ходили в городе о заграничном житье доктора в годы учения, а, главное, молвы, которая обвиняла доктора в преждевременной кончине старика — отца. Однако господин Николаки перебил его:

— Через три дня привожу их сюда на Баждарлык! Провалиться мне на этом месте, если не достану тебе настоящих драконов!

К коляске требовался кучер. Но и кучер имелся на примете — некий турок, уже и имя его было названо. Так, открыто признав превосходство доктора в одном, но зато и полнейшее его невежество в другом, присутствующие наперебой засыпали его советами по части лошадей, собак и других практических материй.

Во всем квартале железные шторы лавок давно были опущены, ставни в домах закрыты. Из Патроникского ущелья проник в «Турин» ночной холод, принесший запах застойной сырости, крапивы и бузины, из-за Я нтры долетело щелканье соловьев. Ночной поезд со свистом промчался через оба туннеля и затих вдали, и Тырново погрузилось в тишину под глубоким майским небом. Но когда общество расходилось по домам, над городом вдруг взметнулся неистовый вопль, и доктор вздрогнул, решив, что кого-то убивают.

— Это армянин, — спокойно объяснил шагавший рядом судья. — Он всегда так вопит, бедняга. Говорят, во время армянской резни видел с чердака, как убивали его отца, мать и всю родню. Ничего, доктор, привыкнете. Знаете ли, когда он начинает кричать, на меня лично нападает зевота…

2

Намерения доктора Старирадева воплощались в жизнь, и таким образом рассеялись всякие сомнения в их серьезности. Несколько дней спустя прибыла венская коляска, обитая изнутри темно-красным плюшем, с позолоченными фонарями, на резиновом ходу и с черными лакированными оглоблями. Господин Николаки раздобыл двух коней с точеными головами, широкогрудых и тонконогих, похожих друг на друга как близнецы. Привел он также и кучера — того самого турка, о котором говорили в «Турине». Управляющий округа принял отставку доктора Грибова и назначил на его место питомца парижского университета. Старый доктор — Гриб, как его называли в «Турине» — оставил больницу и занялся частной практикой на дому. донашивая свое докторское звание вместе с обветшалой пелериной и золотым пенсне, приобретенными много лет назад в Санкт-Петербурге. Неделей позже доктор Старирадев в снял неподалеку от «Турина» дом, где и решил открыть кабинет. Коляска ожидала его в теневой стороне Баждарлыка. Возле нее всегда толпились завистливые извозчики, зеваки и детвора.

Приняв больницу, доктор Старирадев объехал город, чтобы ознакомиться с его санитарным состоянием. После осмотра трех гостиниц и постоялых дворов подошла очередь и заведения под вывеской «Два белых голубка». Доктор взял с собой коллегу-врача из больницы, а также фельдшера и к одиннадцати часам пешком направился туда. Содержательница заведения, госпожа Зоя, зная о предстоящем визите, накануне сводила своих барышень в турецкую баню Башхамам, заранее договорившись с хозяином, что до восьми утра табличка на двери будет повернута — в знак того, что баня закрыта. Так она поступала всегда, когда девицам нужно было искупаться. Кроме того, стены публичного дома были свежепобелены, полы вымыты, тазы попрятаны, а смрадный двор, куда мясники из лавок, расположенных выше по улице, кидали окурки, кости и протухшее мясо, был начисто выметен цыганками, специально для этого нанятыми.

Возле нового отеля «Князь Борис» комиссия, миновав крутой, пропахший мочой переулок, спускавшийся к публичному дому, повернула к мясному ряду. Мясо висело на крюках — отличная говядина и молодая баранина, про которую так и хотелось сказать «сама в рот просится». Кистями из конских хвостов работники отгоняли мух, а хозяева сидели в глубине лавок у специально просверленных глазков и крутили усы, дивясь тому, что нынче утром ни одной девицы на веранде не видно, словно за ночь они все повымерли. Лавки отбрасывали прохладную тень на высокую ограду с кольцами для привязывания скотины.

Доктор вошел в первую лавку. Мясник почтительно снял овчинную шапку, обнажив потный лоб.

— Потрудитесь побелить все стены, — распорядился доктор. — А для защиты мяса от мух сколотите шкафы. Иначе опечатаю все лавки.

— Зачем же так, ваша милость, господин доктор! — загомонили обступившие доктора мясники. — Разве можно мясо в шкаф прятать? А как же покупатели выбирать будут?

Доктор молча повернулся и в сопровождении своих коллег спустился по грязным ступеням к публичному дому, где местный маляр изобразил над дверью двух целующихся белых голубков.

Их встретила госпожа Зоя. Над глубоким вырезом ее платья колыхались мясистые и дряблые щеки. «Не угодно ли господам по чашечке кофе с вареньем из розовых лепестков? Розовое варенье полезно для здоровья», фельдшер, крупный мужчина с волосатыми руками, хорошо знакомый со здешними порядками, недовольно хмыкнул, когда доктор Старирадев отказался от угощения.

Комнаты девиц выходили на реку, из всех окон была видна Трапезица, и на каждом красовались горшки с левкоями и геранью. Простая железная кровать, стол, два стула, тканая дорожка на дощатом полу — здесь и в помине не было потертой роскоши парижских борделей, если не считать небольшой залы с буфетом, где гости могли пропустить стаканчик, ожидая своей очереди или приглядывая себе девицу по вкусу.

К осмотру приступили сразу, без промедлений.

— Не ломайтесь, — сказал фельдшер девицам, заметив, что те стесняются красавца доктора, которого видели впервые. Почти все они были родом из Варуши, из квартала кожевников или из Марно-полё — и все, как одна, толстые и неряшливые. Деформированные матки, небольшие кровотечения, у одной триппер, — эту следовало тут же отправить в больницу. Мясники, кожевники и пьяненькие чиновники не слишком привередничали, да и особого выбора заведение госпожи Зои не предоставляло.

Когда подошла очередь единственной тоненькой, бледной девушки, на чьей двери было обозначено имя «Невянка», доктор остановился посреди комнаты и внимательно всмотрелся в ее обитательницу. Девушка потупилась.

— Тебе сколько лет?

— Восемнадцать.

— Не обманываешь?

.. — Нет, господин доктор. Восемнадцать.

— Ты здорова?

— Здорова.

— Ляг, я тебя осмотрю!

Девушка и вправду оказалась здоровой. Была она тонкокостная, с матовой кожей и, видимо, не сознавала, что красивей остальных, поскольку на нее было меньше спроса, чем на её товарок — посетители предпочитали девиц плотного сложения.

Составив протокол осмотра, доктор Старирадев отослал фельдшера в больницу, а сам вернулся к Невянке. Как всякий нормальный мужчина, он привык к этому в Париже. Девушка отдалась ему по-настоящему, потому что он был с нею нежен. Он посоветовал ей, как беречься, и сунул за вырез платья пол-наполеондора.

В зале госпожа Зоя встретила его любезной улыбкой. «Не желает ли господин доктор рюмочку анисовой или чего — нибудь еще?» Он отказался. На душе было как-то пусто и скверно, и ему захотелось выпить коньяку в ресторане нового отеля.

— Я сяду на террасе, — сказал он толстяку ресторатору, который устремился ему навстречу. — Рюмку коньяку и, пожалуйста, чашечку кофе.

Открытая галерея была залита полуденным солнцем, но для него кельнеры тут же опустили тент. Взгляд скользнул по заросшим бурьяном холмам на другом берегу. В разрушенных церквях Трапезицы мальчишки выламывали еще сохранившуюся на стенах мозаику, темнели ямы раскопок, предпринятых царем Фердинандом. Над Царевцем алел купол мечети, напомнивший ему круглую подушечку для иголок на швейной машине матери. Солнце припекало. На холме, в густых зарослях терновника, пламенели маки, внизу лениво пенилась прозрачная, равнодушная Янтра, и доктор чувствовал, как на него наваливается восточная лень и апатия. «Уж не покоятся ли где-то здесь, в этой пустоши, кости моего прадеда или прабабки?» — мелькнула в голове мысль, но и она не вызвала в нем волнения. Сколько он себя помнил, древние крепости Тырновграда служили мальчишкам местом, где можно гоняться за ящерицами, выламывать мозаику, царапать сохранившиеся фрески и сбрасывать камни с полуобвалившихся крепостных стен.

Внизу, в ущелье, с оглушительным грохотом промчался поезд и исчез в туннеле, оставив после себя черную тучу дыма. Доктор мысленно увидел парижский вокзал и вокзалы других европейских городов, которые ему довелось проезжать, потом свою комнату на бульваре Сен — Мишель, по соседству со статуей этого святого. Кельнеры у него за спиной накрывали столики и перебранивались между собой. Доктор заказал еще рюмку коньяку. Он не мог отвести глаз от расстилавшегося перед ним пейзажа. Мозг сверлила одна и та же мысль: чего может он ожидать от жизни здесь? Под конец, увидав, что ресторатор, угодливо улыбаясь, собирается составить ему компанию, он торопливо расплатился и ушел.

По дороге в больницу он решил любопытства ради пройти Варушей — взглянуть, как выглядит эта старинная часть города. На Самоводском рынке один холодный сапожник сообщил ему, что тут давно уже никто ничем не торгует. Но пекарня и все три корчмы — «Безим-отец», «Среднее образование» и «Золотой лев» — остались такими же, какими он их помнил. На него глазели. Из всех окошек выглядывали женские лица, а пекарь, желая получше рассмотреть его, вышел на порог. Пройдя несколько шагов, доктор был вынужден посторониться, потому что навстречу по узкой мостовой двигалась процессия — вели на бойню быка. Чтобы бык не бодался, два мясника тянули его за привязанные к рогам веревки, в то время как остальные кольями гнали его вперед.

На рыночной площади бык прижал мясников к складу и, развернувшись, кинулся на них. Один из мясников успел захлестнуть веревку за телеграфный столб. Подгнивший столб качнулся и зашатался, а телеграфные провода потащили за собой плети винограда из сада на углу улицы. Разъяренная хозяйка с проклятиями выскочила из ворот, на крики и ругань сбежались обитатели всех ближайших домов. Молодой мясник, ловко метнув топор, рассек быку заднюю ногу. Брызнула кровь, животное взревело от боли. Мясники навалились скопом, метя кольями ему в глаза. В конце концов быку перерезали сухожилия и прикончили его. Женщины спокойно взирали на это зрелище, сложив руки под фартуками, трое корчмарей и уже успевшие набраться пьянчужки стали расходиться. На соседней улице доктор увидел бежавших к месту происшествия почтовых служащих, взволнованных тем, что телеграф перестал передавать распоряжения управляющего округом…

В тот день доктор Старирадев пообедал в больнице, а под вечер вернулся в свое новое обиталище. Дом был в два этажа, холодный, пахнувший краской — недавно были заново покрашены двери и окна и сменены обои. Крутая лестница вела на верхний этаж, где было три комнаты. В одной — приемная, во второй кабинет, а в третьей спальня. Нижний этаж предназначался прислуге. Там были две комнатенки, тесная прихожая и нечто вроде кладовки, которую доктор собирался использовать в качестве ванной. Для этой цели из Бухареста ожидалась колонка для подогрева воды и ванна. Присылка врачебного кабинета задерживалась, инструменты и лекарства прибывали разрозненными партиями, и это вызывало в нем досаду. Раздражало также отсутствие в доме водопровода. Прислуге приходилось носить воду из чешмы на Баждарлыке. Для стряпни и уборки ой нанял старуху, бабку Винтию, шуструю, опрятную и приметливую, но для кабинета требовалась женщина молодая и поразвитей. Он намеревался обучить ее и сделать своей помощницей, чтобы умела встретить и проводить пациентов, поддерживать необходимую чистоту и справляться с простейшей работой — прокипятить инструмент и прочее. Уже приходили несколько претенденток, среди них одна на вид подходящая, хоть и хромая — протеже бабки Винти. Она по собственной воле осталась до вечера, чтобы пожарить котлеты, которыми славилась и которые доктору пришлось отведать. Затем явилась вторая, чрезвычайно костлявая и уверенная в том, что за два наполеондора справится с любой работой. Затем третья… Бабка Винтия еще две недели была целиком поглощена поисками подходящей женщины.

В этот вечер старуха встретила его радостной улыбкой: наконец-то нашла то, что нужно, — женщина, по ее словам, умелая, благонравная и даже красавица. Через полчаса должна прийти.

— Прекрасно, пусть приходит.

Он чувствовал себя не столько утомленным работой в больнице, сколько расстроенным. В городе многие искали с ним знакомства, все три отделения больницы нуждались в преобразованиях: следовало ввести кое-какие новые методы лечения, и он устал от косности своих подчиненных — заведующих отделениями, которые даже не понимали того, что он им втолковывал. После всех этих новых знакомств, пыли, вони, неурядиц и свойственной востоку нерасторопности, ему хотелось уединиться в своем прохладном жилище, отдохнуть среди доставленных из-за границы вещей. Запах раскиданных по комнате упаковок навевал грусть, воспоминания о жизни в Париже рождали ностальгию. Положив на стул свой докторский саквояж и сняв пиджак, он прилег на новую кушетку. И предаваясь воспоминаниям, перебирая в уме впечатления дня, предметы и вещи, которые должны быть еще доставлены, он решил и нынче вечером не ужинать у матери, которая сердилась за то, что он пренебрегает ее обществом, и досаждала ему.

В доме было тихо — слышалось лишь тиканье часов в кармашке его жилета. Кто-то дернул шнур дверного звонка, напомнив ему о предполагавшемся визите новой претендентки. Пришлось надеть пиджак и встать. Бабка Винтия уже поднималась вместе с ней по лестнице и вошла, не постучав — никак не могла усвоить, что нельзя входить без стука. Вслед за старухой показалась молодая женщина, повязанная цветастым платком, и первое, что доктор увидел, был рот с пухлой, чуть вздернутой верхней губой, прямой греческий нос на гладком белом лице и полуприкрытые веки — из-за них он даже не сразу разглядел, какого цвета у нее глаза. Но, переступив порог, женщина взглянула на него, и он удивился приветливости этого взгляда, застенчивого и в то же время лучистого. Из-под платка выбивались красивые волосы цвета спелых каштанов. Женщина была крупная, статная, и, когда она вошла и поздоровалась, в маленькой комнате, отведенной под приемную, сразу стало тесно. Он кивнул ей и предложил сесть.

— Вот она, та самая молодуха, — сказала бабка Винтия. — Авось столкуетесь.

— Ступай. Дай нам поговорить наедине, — сказал доктор.

Женщина неловко опустилась на краешек стула. Под длинным до щиколотки платьем обрисовывались округлые колени и плавный изгиб пышных бедер.

Он перевел взгляд на ее нежные голубые, как цветы вероники, глаза под чудесными пушистыми бровями.

— Как зовут тебя? — спросил доктор.

— Марина. Марина Колева. — Голос у нее был мелодичный, иногда в нем проскальзывали какие-то детские нотки.

— Ты замужем?

— Замужем, но с мужем не живу.

— Как это?

— В разводе мы.

Чем он занимается?

— Почтальоном служит. Кольо его звать. Его все знают.

Она ни разу не добавила «господин доктор». Возможно, от стеснения или просто не знала, как к нему обращаться.

— А в школе училась?

— Училась, до четвертого класса училась.

Вынув из кармана пиджака блокнот, доктор вырвал оттуда страничку и протянул женщине вместе с металлическим карандашиком.

— Напиши-ка свое имя.

Она не могла отвести взгляд от карандаша. Зажала его своими длинными белыми пальцами, нагнулась и медленно вывела свое имя. От напряжения шея у нее порозовела.

— Хорошо, — сказал доктор. Буквы были крупные, довольно правильной формы, разборчивые. — Когда можешь приступить?

— Да когда прикажете.

— Значит, с будущего понедельника. Бабка Винти я тебе сказала, для какой работы я тебя нанимаю? Тебе придется многому научиться. Если память у тебя хорошая, ты легко все усвоишь. Жалованье — два наполеондора.[4] Согласна?

— А чего ж, ясное дело, согласна.

— На ночь можешь уходить домой. Но иногда придется ночевать и здесь.

— Хорошо.

— Значит, договорились. С будущего понедельника приступаешь к своим обязанностям.

Поскольку разговор был окончен, он ожидал, что она поднимется и уйдет, но она продолжала все так же неловко сидеть на краешке стула.

— Возможно, ты претендуешь еще на что-то? — спросил доктор.

Она не поняла его, но отрицательно мотнула головой и встала.

Доктор нарочно не закрыл за нею дверь и смотрел, как она спускается по крутой лестнице. «Если ее приодеть, у нее будет вполне представительный вид. Недурна собой, даже красива», — подумал он. Он взглянул на часы — было шесть, до вечера еще далеко. И решил поехать в баню. Положил в чемоданчик белье и велел старухе кликнуть кучера.

3

Одной из маленьких радостей в этом унылом городе, где ощущалась смесь болгарского, турецкого, греческого и армянского начал, было купанье в старой турецкой бане. А другой радостью — слыть первым лицом среди тринадцати тысяч его обитателей — чиновников, торговцев, ремесленников, люмпенов и «знати». Эти люди были с детства знакомы доктору Старирадеву, и он мог представить себе их жизнь, тогда как для них его жизнь была загадкой. Он знал, что они склонны ставить под сомнение даже его диплом и убеждены, что Старирадевы остались без гроша. Виной тому была отчасти его собственная мать, которая всем и каждому рассказывала, во что ей обошлось его ученье.

Новая коляска на резиновом ходу, сияя и сверкая, мчала его мимо адвокатских контор к бане. Кучер Исмаил высился на козлах надменно, как в былые времена стражник-турок, везший настоящего эфенди. В руке у него подрагивал кожаный венский кнут, к кончику которого он привязал красную кисточку от дурного глаза. Такие же кисточки были вплетены в конскую гриву. Блестели стекла и позолоченные ободки фонарей, цокот подков гулко разносился по крутой узкой улочке, погружавшейся в предвечерние сумерки.

Проехали мимо его родного дома. При мысли о темных комнатах с закопченными потолками и выщербленными лавками вдоль стен доктор отвернулся. Этот квартал, где он рос и проказничал мальчишкой, теперь показался ему чужим. Быть может, причиной тому были письма покойного отца, полные упреков и угроз, и злобные нападки матери, начавшиеся в первый же день его приезда.

Коляска проехала мимо бывшей резиденции Эфтем-бея и остановилась перед воротами Башхамама.[5] Над Святой горой еще стояло солнце, освещая отдушины на крыше бани. В маленьком дворике цвели настурции, у стены стоял мельничный жернов. Доктор вошел в предбанник, посреди которого тонкой струйкой бил небольшой фонтан. Хозяин взял на хранение его бумажник, часы и блокнот и подвел доктора к лавке, отгороженной от соседних занавеской. Затем принес ему простыни и полотенце, и к теплым запахам очага, мыла и пара примешался аромат свежего белья.

— Желаете банщика, господин доктор?

— Разумеется, — ответил он. Отказаться от услуг банщика в турецкой бане означало бы выказать себя полным невеждой.

Он разделся за занавеской, обмотал бедра полотенцем и сунул ноги во влажные шлепанцы на деревянной подошве. Их громкий стук был частью банной музыки, эхом отдававшейся под самым куполом. Мыло он взял сам со столика возле кассы, а не из рук банщика передавать мыло из рук в руки не полагалось из суеверия, чтобы не поссориться. И когда он снова зашаркал деревянными подошвами по скользкому коридору, ему вспомнилось, как пятилетним малышом он приходил сюда с матерью, а позже, когда подрос, с отцом. Все здесь казалось тогда волшебным, и сейчас, давно уже став взрослым, он вновь ожидал встречи с этим волшебством. До него донеслись мужские голоса — гулкие, громкие, они взлетали к самому куполу и долго продолжали витать там.

Тяжелая, пропитанная горячей влагой дверь с трудом пропустила его внутрь — к ней была подвешена большая гиря — и захлопнулась, громогласно возвестив о его приходе. Он увидел голые тела в клубах пара. Кто-то выронил медный таз, звон его влился в серебристое эхо и, точно кастаньеты, застучал о своды. Доктор не сумел подавить улыбку — волшебное царство звуков все еще существовало.

К нему подошел банщик — жилистый сухопарый турок, тоже с полотенцем на бедрах.

— Хош гелдин, хеким эфенди.[6] Буюрунус![7] — приветствовал он доктора.

Доктор кивнул в ответ, удивившись тому, что банщик его знает.

Следовало полежать на горячей каменной лавке, чтобы дать мышцам расслабиться, и он лег сначала на живот, потом повернулся на спину. И тогда увидел, что под залитым солнцем куполом висит небольшая радуга. Любуясь ею, он размышлял о том, что турецкие бани — наследницы древних римских бань, что турки лучше других оценили это римское наследие и переиначили на свой лад. Он решил приходить сюда чаще, чтобы с помощью массажа предотвратить дряблость и ожирение. Потом принялся рассматривать людей, сидевших возле каменных бассейнов. Они обливались водой из шаек и украдкой поглядывали в его сторону. У одного из них была грыжа — вероятно, придется когда-нибудь его оперировать.

Солнечные лучи на куполе погасли, наступало время керосиновых ламп, и Старирадев позвал банщика. Турок с почтительным вниманием оглядел его стройную фигуру, опытные руки прикоснулись к телу доктора с такой осторожностью, будто оно было нежнее, чем у всех.

— Поэнергичнее, — сказал доктор. И поскольку турок не понял его, добавил: — Сильнее растирай!

После массажа он думал лишь о том, как сейчас завернется в простыню и ляжет отдохнуть, и будет ли кофе таким же ароматным, как некогда, когда его пил отец, разрешавший сыну лишь съесть кусочек пахнущего розами рахат-лукума и выпить воды из хорошо вымытого стакана. Банщик окатил его водой, поздравил с легким паром, доктор вернулся к фонтану, где хозяин бани в свою очередь тоже поздравил его и уложил на лавку. Он лежал, укутанный, точно в коконе, умиротворенный прохладой и журчаньем водяных струй. Отчего турецкая баня доставляет ему такое наслаждение? Ведь он почитал себя европейцем и посмеивался над плебейскими пристрастиями здешней «знати», похвалявшейся умением пить, не хмелея, любовными похождениями, игрой в кости и охотничьими трофеями. Потом он вспомнил о своей новой прислуге и порадовался тому, что нашел наконец подходящую. Оставалось только дождаться прибытия всех инструментов и оборудования для кабинета. К тому же близилось лето, а, значит, и охотничий сезон. Следовало обзавестись охотничьим платьем, сапогами, купить собаку. Он мысленно называл эти предметы по-французски, перемежая их болгарскими словами. Хотя на родном языке он говорил без запинки, французские слова постоянно роились в мозгу, в особенности медицинские термины.

Буфетчик принес кофе, рахат-лукум и стакан холодной воды, и доктор прервал одевание, чтобы выпить кофе. Затем расплатился, получил оставленные на хранение вещи и вышел.

Исмаил курил цигарку — завидев хозяина, он ее тут же бросил. Лошади резво взяли с места, чтобы рывком одолеть крутой подъем. Уже стемнело, и на улицах появились фонарщики — каждый нес на плече лестницу, а в руке плоскую лейку с керосином. На всем Баждарлыке светились только окна аптеки да соседней с ней кофейни, где играли в бильярд.