Вайдекр, или Темная страсть

— Ты мой раб?

— Да.

— Тогда уходи сейчас, ты мне надоел.

Я произнесла это очень жестко и отвернулась к своему столу. Он поднялся на ноги и медленно, обессиленно направился к двери. Он уже почти открыл ее, когда я вдруг окликнула его, так, как обычно звала собаку:

— Гарри!

Мгновенно обернувшись, он доставил мне этим большое удовольствие.

— Ты будешь вести себя так, будто ничего не случилось, — медленно выговорила я. — Это тайна жизни и смерти, и если твое глупое открытое лицо выдаст тебя, ты погиб. Следи за этим, Гарри.

Он кивнул, как бродяга у дверей работного дома, и опять собрался уходить.

— Еще одно, Гарри, — сказала я голосом, больше похожим на шепот.

Я видела, как по его спине пробежала дрожь, и он медленно повернулся.

— Сегодня я, пожалуй, не стану запирать двери своей секретной комнаты, и ты можешь подняться ко мне в полночь, — мягко договорила я.

Он бросил на меня взгляд безмолвной благодарности. Затем я позволила ему уйти.

Я никак не могла справиться с проблемой, которую создало предложение, сделанное Джоном Мак-Эндрю, и, по правде говоря, удовольствие, которое я находила в его обществе, мешало мне разрешить ее бесповоротно. Один вариант был очевидным: легкая ложь. Сказать доктору Мак-Эндрю, что Гарри совершенно не понял меня, что я дорожу его дружбой, но боюсь, мы будем неудачной супружеской парой. Сидя за столом, заваленным деловыми бумагами, я придавила их, чтобы не мешали, тяжелым хрустальным стаканом с цветущим маком, и мысленно воображала эту чувствительную сцену — мой полный достоинства и сожаления отказ доктору Мак-Эндрю, пытаясь составить несколько фраз, дышащих девической скромностью. Но я не могла не улыбнуться при виде этой сентиментальной картинки. Она была такой напыщенной! И острый ум Джона Мак-Эндрю все поймет в то же мгновение. Я должна каким-то образом отвести его от мысли жениться на мне и увезти меня в Шотландию. Но мне никак не убедить его в моих исключительно дружеских чувствах, поскольку он, как и любой другой, прекрасно видит мое отношение к нему и ту радость, которая овладевает мной в его присутствии.

Я не страдала по нему так, как я когда-то страдала по Гарри. Мое тело не томилось по нему, как оно томилось когда-то по объятиям Ральфа. Но я не могла сдержать радостной улыбки, когда думала о нем, и мысль о его поцелуях не была мне неприятна. Не во сне — я никогда не видела его во сне, — но перед моим мысленным оком, когда я оставалась наедине с собой.

И пока я размышляла, что бы мне сказать ему, я услышала шум колес, и элегантная коляска доктора Мак-Эндрю, сделав полукруг, остановилась перед моим окном.

— Доброе утро, мисс Лейси, — поздоровался он. — Я приехал, чтобы украсть вас ненадолго. Сегодня слишком хороший день, чтобы проводить его взаперти. Не хотите ли отправиться на прогулку?

Я заколебалась. Отказать было бы черной неблагодарностью, к тому же это могло только отложить его официальное предложение, если он все еще намеревался его делать. Кроме того, через открытое окно до меня доносился запах последних в этом году роз, гвоздик и левкоев. В лесу голуби уже готовились улетать на зиму, а ласточки кружились в небе, совершая свои прощальные полеты перед далеким путешествием. К тому же я заодно проверила бы, как готовят поля к зимнему севу.

— Хорошо, я только надену шляпку, — сказала я и вышла из комнаты.

Но я не ожидала, что встречу маму. Она настояла, чтобы я переоделась в выходное платье, а не раскатывала в экипажах в домашнем наряде. Пока я медлила от этой непредвиденной задержки, она вызвала наших горничных и заставила их выложить передо мной целый ворох нарядов.

— Любое из них, только побыстрее, пожалуйста, — пробормотала я. — Мама, я просто собираюсь на небольшую прогулку с доктором Мак-Эндрю, а не еду на сезон в Лондон.

— Но это еще не причина выглядеть плохо, — сказала мама с необычным нажимом.

Она выбрала для меня длинное зеленое платье с нарядным жакетом и пышной юбкой; маленькая, подобранная в тон шляпка с кружевной зеленой вуалью, на которую я всегда жаловалась, говоря, что эти зеленые мухи перед глазами мешают мне что-либо видеть, но которая тем не менее очень шла мне, подчеркивала яркий смеющийся рот и сияющие зеленые глаза. Мамина горничная уложила мои волосы крупными локонами, а мама собственноручно надела на меня шляпку и опустила вуаль. Затем она взяла мои затянутые в перчатки руки и, крепко сжав их, расцеловала меня.

— Ну, отправляйся, — сказала она. — Ты выглядишь так мило. Я очень рада за тебя.

В нашем доме не только мама считала, что я отправляюсь получать предложение руки и сердца. Половина нашей прислуги нашла себе в то утро занятия поблизости от главной лестницы и холла. Каждый из них поклонился мне или присел в реверансе с самым заговорщицким видом, будто все они только и думали поскорее увидеть меня обрученной.

Парадная дверь находилась в осаде целого штата лакеев и горничных, словно у нас в доме происходило светопреставление. Обе половинки громадной двери были торжественно распахнуты дворецким, а из окна гостиной Селия, няня и, конечно, крошка Джулия глупо таращились на то, как доктор Мак-Эндрю подавал мне руку.

— У вас очень церемонные проводы сегодня утром, — дразняще произнес он, заметив вспышку румянца на моих щеках.

— Было бы несколько лучше сначала дождаться, чтобы ваше предложение приняли, а потом уж объявлять о нем на весь свет, — ядовито выговорила я, в раздражении забыв о задуманном девическом смущении.

Он смешком отозвался на мою нескромность, и за все сокровища мира я не могла бы сдержать улыбку. Нельзя сказать, что эти проводы облегчили мне дорогу к отказу, — все очевидцы совершенно ясно видели, как я, сияя, отправляюсь на прогулку со своим поклонником.

Доктор не торопясь правил своей хорошо подобранной парой гнедых, придерживая их на поворотах, и я с нетерпением ожидала, когда мы выедем на дорогу в Экр, чтобы насладиться настоящей скачкой.

Ворота около сторожки были широко открыты, и подле них Сара Ходжетт присела в реверансе с понимающей улыбкой на лице. Я укоризненно взглянула на профиль Джона Мак-Эндрю, когда увидела всю семью Ходжеттов, столпившуюся на крыльце дома и взволнованно машущую нам руками. Ничуть не раскаивающийся Джон Мак-Эндрю обернулся ко мне и усмехнулся в ответ.

— Это не я, клянусь, Беатрис, это не я. И не смотрите на меня так. Я не сказал ни слова никому, кроме вашего брата. Просто весь мир видит, как я смотрю на вас и как вы улыбаетесь мне, и удивляться тут нечему.

В молчании я задумалась над его словами. Этот легкий доверчивый тон не нравился мне, но мне действительно стало интересно, была ли я раздосадована его предложением. Его слова в день скачки действительно удивили меня, но сегодня меня скорее удивляло мое собственное поведение. Я удобно и спокойно устроилась в его роскошной коляске, губы мои то и дело вздрагивали от смеха, и ни одного слова отказа не приходило мне на ум.

То, что я откажусь оставить Вайдекр, было, конечно, очевидным. Но едва ли я могла отказать доктору прежде, чем он сделает предложение, а с каждой секундой впечатление, что я приму это предложение и даже что я уже приняла его, росло. Джон Мак-Эндрю был достаточно умен, чтобы сделать свои намерения вполне ясными для нас без боязни нарваться на отказ.

Когда мы выехали из аллеи на проезжую дорогу, он повернул лошадей не в направлении Экра, как я ожидала, а на дорогу, ведущую в Лондон и Чичестер.

— Куда мы, по вашему мнению, собираемся? — сухо поинтересовалась я.

— На прогулку, как я уже сказал вам, — беззаботно ответил он. — Мне хотелось бы посмотреть море.

— Море? — изумилась я. — У мамы будет приступ. Я сказала ей, что вернусь к обеду. Очень сожалею, доктор Мак-Эндрю, но вам придется съездить туда одному.

— О нет, — хладнокровно возразил он. — Я предупредил вашу маму, что мы вернемся после чая, и она не ожидает нас раньше. Она вполне согласна со мной, что слишком много работы за письменным столом вредно для молодой женщины.

Я вторично изумилась этому очевидному доказательству такта и предусмотрительности Джона Мак-Эндрю.

— Состояние моего здоровья внушает вам такую тревогу? — саркастически спросила я.

— Совершенно верно, — ответил он без колебаний. — Вы становитесь сутулой.

Я тихо хихикнула, а потом не выдержала и громко рассмеялась вслух.

— Доктор Мак-Эндрю, я полностью в вашей власти, — объявила я. — Сегодня вам удалось ваше похищение, но в следующий раз я буду более осмотрительна.

— О Беатрис, — сказал он и, отвернувшись от дороги, мягко улыбнулся мне. — Беатрис, иногда вы бываете такая умная, а иногда — совсем дурочка.

На это мне нечего было сказать. И я обнаружила, что не отрываясь смотрю в его глаза и заливаюсь краской.

— Сегодня, — спокойно продолжал он, отпуская поводья и отправляя лошадей в быстрый галоп, — сегодня у нас будет чудесный день.

Он и вправду был таким. Управляющий доктора снабдил нас такой великолепной корзинкой с провизией, которой мог бы позавидовать самый знатный лорд, и мы пообедали на вершине холма. Весь Суссекс был внизу как на ладони, а над нами простирался лишь небосвод. Мои переживания сегодня ночью буквально выпали у меня из памяти, будто их никогда и не было. И я наслаждалась отдыхом, не чувствуя себя ни богиней, ни ведьмой, а просто молоденькой хорошенькой девушкой в солнечный день. После яростного обожания Гарри так легко было оттого, что не надо ни притворяться, ни подавлять кого-то. Улыбка Джона Мак-Эндрю была теплой и ласковой, но его глаза смотрели трезво и оценивающе. Я бы никогда не увидела его распростертым у моих ног, в похоти и раскаянии. При этой мысли я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Затем мы сложили нашу щедрую корзинку и отправились дальше.

Мы достигли берега моря к пяти часам. Доктор выбрал ближайшую к Вайдекру точку на побережье — почти прямо на юге, — где была крошечная рыбачья деревушка с полудюжиной домиков и разбойничьего вида конторой. Мы выбрались из коляски, и по первому зову Мак-Эндрю перед нами появился управляющий, очень удивленный и смущенный тем, что у него нет достойного угощения. У нас тоже ничего не было. Но к моему удивлению, под сиденьем коляски неожиданно оказался серебряный чайный сервиз с самым лучшим чаем, сахаром и сливками.

— Думаю, что сливки уже превратились в масло, — проговорил Джон Мак-Эндрю, расстилая коврик и усаживая меня на берегу. — Но такая простая деревенская девушка, как вы, не будет требовать ничего из ряда вон выходящего, когда она снисходит до того, чтобы оставить свое поместье и нанести визит простым крестьянам.

— Разумеется, нет, — парировала я. — Да и вы, я думаю, не ощутите никакой разницы, ибо, полагаю, до того как вы уехали из Шотландии, вы не пробовали в своей жизни ни масла, ни сливок.

— О нет, — немедленно отозвался он, имитируя сильный шотландский акцент. — Дома все мы пьем только аскебах!

— Аскебах! — воскликнула я. — Что это такое?

Внезапно его лицо потемнело от какой-то тайной мысли.

— Это напиток, — коротко ответил он. — Спирт, типа грога или бренди, но гораздо, гораздо крепче. Это замечательный напиток, если хочешь отключиться, и многие из моих соотечественников пьют его, чтобы забыть о своих горестях. Но это никого еще не доводило до добра. Я знавал людей, и один из них был очень дорог мне, которых погубил аскебах.

— Вы его тоже пили? — спросила я, заинтригованная серьезным тоном Джона Мак-Эндрю. До сих пор я видела его таким только во время работы.

Он скривился.

— Я пью его в Шотландии, — ответил он, — там во многих местах невозможно достать ничего другого. Мой отец пьет его дома вместо портвейна по вечерам, и не могу сказать, что я всегда отказываюсь. Но я боюсь его. — Тут он замолчал и испытующе глянул на меня, как бы взвешивая, можно ли мне доверить тайну. Потом набрал в грудь воздуха и продолжал: — Когда умерла моя мать, я как раз начал обучение в университете. Потеря ее больно ранила меня, очень больно. И я обнаружил, что, когда я пью аскебах и виски, боль оставляет меня. И я решил, что неплохо пить все время. Но меня спасла мысль о том, что можно привыкнуть к такому состоянию, как я предупреждал вас о том, что можно привыкнуть к лаудануму. Я боюсь этого явления у моих пациентов, поскольку я на собственном опыте знаю, что это такое. А сейчас я могу выпить стакан виски с отцом, но не больше этого. Это моя слабость, и я слежу за собой.

Я кивнула, смутно догадываясь, что он имеет в виду, но понимая, что он доверил мне свою тайну, что это была своего рода исповедь. В этот момент управляющий вышел из конторы, с величайшей осторожностью неся в руках серебряный чайник, до краев наполненный превосходным индийским чаем.

— Я опасаюсь, что по дороге домой на нас нападут разбойники, — легко произнесла я, — и все из-за ваших сахарных щипцов. Вы всегда путешествуете с такой вульгарной роскошью?

— Только когда я собираюсь делать предложение, — ответил он настолько неожиданно, что я вздрогнула и немного чая пролилось на блюдце и на мое платье.

— Вас следовало бы высечь, — проговорила я, глядя на расплывающееся пятно.

— Нет-нет, — продолжал он поддразнивать меня. — Вы не понимаете природы моего предложения. Я даже готов жениться на вас.

Я хмыкнула, и он спас мою чайную чашку, поставив ее на поднос позади себя.

— Сейчас я перестану, — сказал он, неожиданно серьезным тоном. — Я люблю вас, Беатрис, и я всем сердцем хочу, чтобы вы стали моей женой.

Смех замер у меня на губах. Я готова была сказать «нет», но это слово как-то не приходило. Я просто не могла испортить такой чудный день. Тихие волны набегали на берег, чайки кричали и кружились в соленом воздухе. Слова отказа были за миллион миль отсюда, хотя я знала, что не могу принять это предложение.

— Это из-за Вайдекра? — спросил он, когда молчание затянулось.

Я быстро глянула на него, отдав должное его чуткости.

— Да, — сказала я. — Я просто не смогу жить нигде больше. Правда, просто не смогу.

Он мягко улыбнулся, но глаза его смотрели обиженно.

— Даже ради того, чтобы стать моей женой и создать для нас новый дом? — спросил он.

Молчание опять повисло между нами, и я явно была на пути к полному отказу.

— Я сожалею, — сказала я. — Это действительно так. Вайдекр — это моя жизнь, это вся моя жизнь. Я не стану начинать рассказывать вам, что он для меня значит. Я не могу уехать отсюда.

Он перегнулся через коврик и взял мою руку в свои. Перевернув ладонью вверх, он мягко поцеловал ее, а потом согнул мои пальцы, как бы сохраняя поцелуй внутри.

— Беатрис, послушайте. — Его голос был печальным. — Я наблюдал за вами почти год, и я предвидел, что сегодня вы откажете мне, предпочитая остаться в своем доме. Но знайте: Вайдекр принадлежит Гарри, а после него — его наследникам. Он никогда, никогда не станет вашим. Это дом вашего брата, а не ваш. Если вы с ним поссоритесь — я знаю, что сейчас это кажется невозможным, — и если он захочет, он может завтра же изгнать вас отсюда. Вы живете там только по приглашению Гарри. У вас нет никаких прав. Если вы откажетесь выходить замуж из-за Вайдекра, вы откажетесь от своего будущего дома ради этого временного пристанища — ибо оно никогда не будет для вас ни постоянным, ни безопасным.

— Я знаю, — проговорила я очень медленно, глядя в море. Мое лицо было каменным. — Оно будет настолько безопасным, насколько я смогу его сделать таким.

— Беатрис, это замечательное, какое-то необыкновенное место. Но вы еще видели так мало. В стране есть много других таких же чудесных мест, где вы и я можем построить свой дом, который станет так же дорог вам, как Вайдекр.

Я покачала головой и взглянула на доктора.

— Вы не понимаете. Это может быть только Вайдекр, — сказала я. — Вы даже не представляете, что я сделала, чтобы завоевать его, чтобы сделать его моим. Я стремилась к этому всю мою жизнь.

Его умные глаза не отрываясь смотрели в мое лицо.

— Что же вы сделали? — спросил он, повторяя мои неосторожные слова. — Что же вы сделали, пытаясь завоевать его, этот дом, который вам так нужен?

Я заколебалась между честным, облегчающим душу признанием и умной, циничной, житейской ложью. Мои инстинкты и мой злой разум предостерегали меня от этого признания, гнали меня прочь от правды, от любви, от настоящего замужества.

— Беатрис… — сказал он. — Вы можете рассказать мне.

Я продолжала молчать, но слова уже вертелись на кончике моего языка. Тут я взглянула на взморье и увидела вдалеке человека, бронзового, как пират, и явно глядящего на нас.

— Кажется, я была права насчет ваших щипцов для сахара, — уклонилась я от ответа.

Джон проследил направление моего взгляда и мигом вскочил на ноги. Без малейшего колебания он большими шагами пошел к этому парню, оставляя следы на берегу. Я видела, как они обменялись несколькими словами, Джон искоса взглянул на меня и затем пошел обратно ко мне, а парень отправился за ним, почтительно следуя несколькими шагами дальше.

— Он узнал, что вы — мисс Лейси из Вайдекра. — Джон казался несколько сбитым с толку. — И хочет поговорить с вами кое о чем, но мне он не сказал, в чем дело. Может быть, мне расспросить его получше?

— Нет, конечно нет, — улыбнулась я. — Вероятно, он хочет рассказать мне о зарытых поблизости сокровищах! Вы пока пересчитайте ложки и спрячьте подальше ваш сервиз, а я узнаю, что ему надо.

Я поднялась и пошла к парню, который при моем приближении снял с головы картуз. Видно было, что он моряк: его кожа была темно-коричневой от загара, глаза щурились от привычки постоянно смотреть вдаль, голову колоритно повязывал платок. «Типичный разбойник», — подумала я и осторожно улыбнулась ему.

— Есть дело, — загадочно произнес он, — торговля.

Его акцент был незнаком мне, и я подумала, что он родом из западных графств. Тут я стала догадываться, какого рода дело его привело к нам.

— Торговля? — переспросила я. — Но мы фермеры, а не торговцы.

— Свободная торговля, хотел я сказать, — поправился парень, следя за моим лицом. Я не могла сдержать улыбки.

— И что же вы хотите? — решительно спросила я. — У меня нет времени разгадывать загадки. Вы можете говорить со мной прямо, но здесь, в Вайдекре, мы не любим нарушать закон.

Он усмехнулся, ничуть не смущенный.

— Нет, мисс. Конечно нет. Но вы, наверное, хотели бы иметь хороший дешевый чай, и сахар, и бренди.

Я усмехнулась ему в ответ.

— Итак, что вас интересует?

— Нам не нравится место, где мы обычно храним наши товары, — вполголоса заговорил он, не выпуская из виду Джона Мак-Эндрю, настороженно стоящего у экипажа и не сводящего с нас глаз. — У нас сейчас новый предводитель, и он предложил хранить товар на старой мельнице на вашей земле. Товар останется здесь всего на несколько ночей, и вы даже знать ничего не будете об этом, мисс Лейси. Если вы будете благосклонны, у нас всегда найдется пара бочонков бренди для вас или штука хорошего французского шелка. Вы окажете джентльменам услугу, а они никогда не забывают своих друзей.