Вайдекр, или Темная страсть

— А ведь правда, — продолжала я. — Почему бы не заказать пудинг из роз. Как было бы славно есть розы. Судя по запаху, они должны быть мягкими и сладкими.

Селия, позабавленная моими гастрономическими фантазиями, добавила еще один бутон к моему букетику.

— Как нога Саладина? — спросила она, заметив недоуздок в моих грязных руках.

— Я иду домой за пластырем, — ответила я.

Тут какое-то движение в первом этаже усадьбы привлекло мое внимание. Кто-то шел по коридору с громадным тюком белья и одежды, за ним следовал еще кто-то, затем еще. Я не могла понять причин этой странной процессии.

Мне даже не пришло в голову, будто Селия может быть в курсе того, что происходит в доме, когда я этого не знаю. Поэтому, извинившись, я оставила ее и быстрыми шагами пошла к дому. Везде царила ужасная суета, гардероб перегораживал дверь спальни Селии, а большая куча белья Гарри была свалена на маминой кровати.

— Что тут происходит? — спросила я горничную.

Она была едва видна из-под вороха юбок Селии и, делая реверанс, напомнила мне корзину с бельем.

— Мы переносим вещи леди Лейси, мисс Беатрис, — ответила она. — Они с мистером Гарри переезжают в комнату вашей матери.

— Что? — непонимающе переспросила я.

Корзина опять присела в реверансе и повторила сказанное. Но мои уши отказывались слышать, а мозг — понимать услышанное. То, что Селия и Гарри переезжают в мамину спальню, могло означать только одно: Селия поборола свой страх перед Гарри, — но поверить в это было невозможно.

Я повернулась на каблуках и бегом бросилась в сад. Селия все еще стояла там, нюхая розы, как невинный купидон в эдемском саду.

— Слуги переносят ваши с Гарри вещи в хозяйскую спальню, — резко сказала я, ожидая, что она вздрогнет от ужаса.

Но когда она повернулась ко мне, ее лицо под широкими полями соломенной шляпки сохраняло прежнее спокойствие.

— Да, — спокойно призналась она. — Я велела сделать это сегодня, пока никого нет дома. Я подумала, что это доставит меньше беспокойства.

— Ты велела сделать это?! — недоверчиво воскликнула я, но вмиг прикусила язычок.

— О да, — ответила Селия и тут же вскинула на меня глаза. — Я подумала, что это будет хорошо, — тревожно сказала она. — Твоя мама не возражала, и мне не пришло в голову обсудить это с тобой. Ты не обижаешься, Беатрис? Я совсем не хотела тебя обидеть.

Слова жалобы замерли у меня на устах, едва ли я могла обижаться, что она спит со своим мужем в одной постели. Но ведь это та фамильная хозяйская кровать, в которой веками спали сквайры со своими женами. Ведь именно в этой постели Селия впервые станет настоящей хозяйкой своего положения. Вот что обижало меня. Именно сейчас, в этой постели и в объятиях Гарри, она станет ему настоящей женой и отрадой его ночей. И тогда мое присутствие здесь окончательно будет ненужным.

— Что произошло, Селия? — горячо спросила я. — Ты не должна делать этого, ты же знаешь. Как бы леди Хаверинг и наша мама ни тревожились о втором внуке, для тебя нет необходимости поступать так. Впереди у тебя годы, и ты не должна этим летом заставлять себя идти на это. Ты — хозяйка в своем доме. Не надо делать ничего, что тебе не нравится, против чего ты возражаешь.

Лицо Селии вдруг стало розовым, как розы в ее руке. Но она определенно улыбалась, хоть глаза ее были опущены.

— Но я не возражаю против этого, Беатрис. — Она почти прошептала эти слова. — Я очень счастлива сказать, что теперь я не возражаю. — Ее щеки еще больше порозовели. — Я совсем не возражаю.

Из самых лживых глубин моей души я выдавила улыбку и надела ее на свое деревянное лицо. Селия с легким смешком радости отвернулась от меня и пошла прочь из сада. У ворот она помедлила и послала мне короткий любящий взгляд.

— Я знала, что ты будешь рада за меня, — сказала она так тихо, что я едва расслышала ее слова. — Думаю, что я могу сделать твоего брата очень счастливым, Беатрис, моя дорогая. А в этом и мое истинное счастье.

Сказав это, она ушла: легко ступающая, желанная, любимая и теперь любящая сама. А я, я погибла.

Верность не относилась к числу достоинств Гарри. В постели с Селией, нежной и благоухающей, как персик, он забудет те чувственные радости, которые мы с ним разделяли. Она станет центром его мира, и, когда мама предложит выдать меня замуж, Гарри с энтузиазмом поддержит эту идею, считая каждый брак таким же счастливым, как его собственный. Я потеряю свою власть над Гарри, потому что единственным его желанием станет его собственная жена. Сейчас я уже утратила свою власть над Селией, поскольку ее фригидность прошла. Если она может радоваться мысли о Гарри, лежащем с ней в одной постели, значит, она уже не дитя. Она стала настоящей женщиной и познала радости этого положения. А в Гарри она обретет любящего учителя.

Я продолжала стоять одна в саду, вертя в руках недоуздок. Нужно задержать Гарри на пути соскальзывания в этот домашний рай. Селия способна дать ему любовь, она переполнена любовью и готова излить ее на него. О, она, оказывается, гораздо более любящая натура, чем я в мои лучшие дни. Селия способна подарить ему высочайшее наслаждение. Ночи обладания ее хрупким очаровательным телом, ночи в ее сладких поцелуях — о, это гораздо больше, чем обычно имеют мужья.

Но было кое-что, чего она не могла сделать, но что могла сделать я. Есть область чувств, неподвластная Селии, какого бы любящего мужа и пылкого любовника она ни имела. Я держала Гарри во власти два года и знала его лучше, чем кто-либо. В моих руках была та волшебная палочка, которая могла заставить его плясать под мою мелодию. Я стояла подобно статуе Дианы Охотницы: высокая, гордая, гневная, а темные сентябрьские тени уже тянулись через сад, и солнце, низко склонясь к крыше Вайдекр-холла, уже окрасило камень его стен в розовый цвет. Наконец, уняв дрожь своих рук, я подняла голову и улыбнулась пылающему, заходящему солнцу. И тихо сказала себе только одно слово: «Да».

ГЛАВА 11

Верхний, третий этаж западного крыла использовался как большая кладовая. Это был длинный низкий чердак, который тянулся во всю длину крыла и окнами выходил на север, где лежали общественные земли, и на юг, в наш сад. Когда я маленькой не знала, куда приложить свою энергию, я часто прибегала сюда и прыгала, пела, скакала, зная, что здесь меня никто не услышит. В его середине потолок поднимался, а у торцевых стен с окнами так сильно снижался, что уже к одиннадцати годам мне приходилось стоять здесь, пригнувшись. Раньше это помещение было забито старой мебелью, выброшенной из остальных комнат, но после того, как я велела ее заново отполировать и поставить в моих комнатах, оно опустело. Только в центре полукруглой арки остались стоять седельный станок папы, оборудование к нему и козлы.

Все это мне удалось сохранить нетронутым, не привлекая чьего-либо внимания. Я освободила станок от седел и поставила козлы в центре чердака. Папины пальто, ботинки, его книги по выращиванию лошадей я сложила в большой сундук, но оставила поблизости его охотничий нож и большой длинный кнут.

Затем я наняла в Экре плотника и приказала ему прибить два прочных крюка в стене на высоте плеч взрослого мужчины и два других — у самого пола.

— Надеюсь, что я все сделал правильно, — пробормотал плотник, закончив работу, — только не могу понять, для чего они.

— Все отлично, — ответила я, разглядывая крюки.

Я заплатила ему за работу и еще столько же за молчание. Это было хорошей сделкой. Плотник знал, что если он нарушит молчание, то я узнаю об этом и больше он никогда не найдет работы в Суссексе. Когда он ушел, я привязала к крючьям прочные кожаные ремни. Теперь все было готово. Вблизи камина стоял шезлонг, уже давно втайне от всех я принесла сюда несколько подсвечников и бросила на пол овечьи шкуры.

Я была готова, но не могла заставить себя начать.

Это не было нерешительностью, но я не находила в себе сил. Речь шла скорее о Гарри, нежели обо мне, и я нуждалась в каком-то событии, которое подтолкнуло бы меня к действиям. Даже когда Селия спускалась к завтраку слишком поздно, с голубыми тенями под глазами, но с улыбкой счастливого ребенка, я ничего не предпринимала. Я не была готова. Но однажды вечером Гарри спросил меня:

— Ты не уделишь мне внимание после ужина, Беатрис? Может быть, ты посидишь со мной, пока я буду пить портвейн?

— С удовольствием, — ответила я, подождала, пока Селия и мама уйдут из комнаты, и села в дальнем конце стола.

Дворецкий налил мне рюмку ратафии и поставил графин с портвейном около Гарри. После этого он оставил нас.

В доме стояла тишина. Я задумалась, помнит ли Гарри другой такой же вечер, когда мы в молчании сидели в притихшем доме, а языки пламени играли на стенках камина, а потом мы слились друг с другом на твердом деревянном полу этой самой комнаты. Но, увидев его мальчишескую улыбку и чистые счастливые глаза, я поняла, что он не помнит ровным счетом ничего. Теперь другое тело и другие поцелуи согревали его. Наша страстная запретная любовь принадлежала прошлому.

— Я должен поговорить с тобой кое о чем, что делает меня очень счастливым, — сказал Гарри. — Я не думаю, что это будет сюрпризом для тебя. По-моему, это ни для кого не новость.

Я вертела тонкий стебель рюмки между пальцами и ничего не говорила.

— Доктор Мак-Эндрю обратился ко мне, как к главе семьи, и просил у меня твоей руки, — торжественно сообщил Гарри.

Я невольно вскинула голову, мои глаза блеснули.

— И что ты ответил? — выстрелила я в него вопросом.

Он замер в удивлении.

— Естественно, я сказал «да», Беатрис. Я думал… мы все думали… я был уверен, что…

Я вскочила на ноги, резко отодвинув стул.

— Ты дал свое согласие, не поговорив со мной? — спросила я ледяным голосом, в то время как мои глаза метали зеленое пламя.

— Беатрис, — мягко произнес Гарри, — все видят, что ты любишь его. Конечно, его профессия несколько необычна, но он из прекрасной семьи и… баснословно богат. Конечно, я сказал, что он должен поговорить с тобой. А что другое я должен был сказать?

— А у него есть где жить? — выкрикнула я, и мой голос сорвался в рыдание. — Где я буду жить, осмелюсь я спросить? — Мой ослепленный гневом разум ухватился за это препятствие.

Гарри успокаивающе улыбнулся.

— Беатрис, я думаю, ты не представляешь себе, насколько богат Джон Мак-Эндрю. Он планирует возвратиться домой, в Эдинбург, и может купить там для тебя даже дворец Холируд,[12] если на то будет твое желание. Он вполне может себе это позволить.

— Итак, я могу выходить замуж и отправляться в Эдинбург? — неистово выкрикнула я. — А как же Вайдекр?

Гарри, совершенно растерявшийся от моего гнева, все еще пытался урезонить меня.

— Вайдекр может прожить без тебя, Беатрис. Бог свидетель, ты хозяйка здесь и даже больше того, но это не должно останавливать тебя. Если твоя жизнь и твое счастье зовут тебя в Шотландию, то Вайдекр — последнее, что должно помешать тебе.

Если бы я не была совершенно ослеплена гневом, я бы громко рассмеялась. Одна мысль о том, что моя жизнь зовет меня в какой-то городской дом в Эдинбурге, а моя любовь к светловолосому незнакомцу может заставить меня покинуть Вайдекр, выглядела комически смешной, если не ужасной. Совершенно непереносимой.

— Кто знает об этом предложении? Мама? — бешено спросила я.

— Никто, кроме меня, — торопливо уверил меня Гарри. — Я хотел прежде всего поговорить с тобой, Беатрис. Но возможно, я упомянул об этом в разговоре с Селией.

Его голос, такой размеренный, успокаивающий, такой шоколадно-мягкий голос, принадлежавший облеченному властью мужчине, который на протяжении долгих веков привык обладать и распоряжаться женщинами и их судьбами, смел последние остатки моей сдержанности.

— Пойдем со мной, — приказала я и схватила со стола подсвечник.

Гарри издал изумленное восклицание, оглянулся вокруг, ища спасения, и, ничего не найдя, последовал за мной. Из холла мы видели открытую дверь гостиной и слышали тихие голоса мамы и Селии, спокойно вышивающих алтарный покров. Но я, не обращая на них никакого внимания, повернула к главной лестнице. Гарри следовал за мной, безмолвный, но послушный. Мы прошли первый поворот, затем второй, а за третьим лестница сужалась, и огонек моей свечи едва мерцал в полной темноте.

— Подожди здесь, — приказала я и открыла дверь своим ключом.

В комнате я быстро выскользнула из моего вечернего платья и надела ту самую зеленую амазонку, которую я носила в лето возвращения Гарри из школы, когда он увидел меня обнаженной на полу старой мельницы. Длинный ряд пуговиц облегающего жакета я не стала застегивать. Под ним ничего не было. В руке я держала старый отцовский кнут — длинный тонкий кожаный ремешок, прикрепленный к черной эбонитовой рукоятке, украшенной серебряным наконечником.

— Входи, — сказала я голосом, которого Гарри не посмел ослушаться.

Он толчком открыл дверь и ахнул, увидев меня, высокую и разгневанную, в мерцающем свете свечей. Он ахнул еще раз, увидев мою обнаженную грудь, козлы в середине комнаты, крючья на стене, широкий комфортный диван и небрежно разбросанные овечьи шкуры.

— Подойди сюда. — Мой голос был острым, как нож.

В трансе Гарри послушно шагнул к крючьям и даже расставил ноги, чтобы я могла потуже привязать его голени кожаными ремнями. Так же молча он раскинул руки, и я привязала их у запястий очень туго и болезненно.

Один резкий рывок, и его великолепная льняная рубашка оказалась разорвана до пояса. Он вздрогнул и оказался передо мной обнаженный. Я вытянула вперед руку и закатила ему две хорошие оплеухи по левой, а затем по правой щеке. Затем, как дворовая кошка, я впилась ногтями в его грудь и расцарапала его кожу от шеи до пояса. Он дернулся в своих ремнях и застонал. Похоже, что ему действительно было больно. Меня наполнило чувство глубокого удовлетворения.

Затем я схватила отцовский охотничий нож, одним ударом разрезала нарядные вечерние брюки Гарри, и они лохмотьями повисли с пояса. Лезвие задело кожу на его бедре, и я, увидев выступающую каплю крови, нагнулась и высосала ее, как вампир. Если бы я могла выпить каждую унцию его мужского высокомерия, гордости и власти, клянусь, я бы сделала это. Он застонал и выпрямился, натягивая ремни так, будто хотел вырваться. Я отступила назад и коротким щелчком заставила длинный конец кнута изогнуться на полу у его ног. Затем я опять взмахнула им.

— Пойми меня хорошенько, Гарри, — сказала я, и мой голос зазвенел от ненависти. — Я никогда в жизни не оставлю Вайдекр. И я никогда в жизни не оставлю тебя. Мы навсегда вместе. Я буду с тобой до тех пор, пока будет с тобой твоя земля. Но ты не понял этого, и я собираюсь наказать тебя. Я накажу тебя так, что ты запомнишь это на всю жизнь, и это станет тебе наукой.

Гарри всхлипнул, будто собираясь что-то сказать: то ли молить меня об этом наказании, то ли просить прощения.

Не заботясь о том, чтобы выслушать его, я взмахнула рукой и занесла кнут.

Папа научил меня обращаться с кнутом, когда мне было десять лет. Имея опыт и практику, вы можете с помощью кнута сорвать ягодку клубники, не повредив ее, но можете и живьем содрать шкуру с вола. Папиным кнутом я стегала Гарри под мышками и по бокам, по тяжело дышащей грудной клетке и даже между его раздвинутых ног.

— Ступай к козлам, — приказала я. Он почти упал к моим ногам, когда я развязала его запястья. Но одним коротким движением я ткнула его под ребра и резко повторила: — Ступай!

Он упал на них, как на свою школьную кровать, и прижался щекой к их гладкому шерстяному боку. Я опять привязала его щиколотки и запястья и отстегала его спину, ягодицы и голени, меняя силу удара так, что первые прикосновения казались легкими поглаживаниями, следующие — создавали тревожное чувство грозящей опасности, а последовавшие затем удары уже оставили розовые рубцы на теле Гарри.

Я опять развязала его, и он, обессиленный, упал бесформенной кучей к моим ногам и умоляюще протянул руку к краю моей амазонки.

Я сбросила с себя юбку, его рука конвульсивно сжала мягкий бархат, и он зарылся в него лицом. Но сама я продолжала оставаться в коротком жакете и высоких кожаных ботинках.

— На спину, — безжалостно бросила я.

Гарри валялся на полу, как кит, выброшенный на берег, беспомощный и тяжелый. Я бросилась на него сверху, как ястреб-тетеревятник, и он вошел в меня с острым криком наслаждения. Его спина выгибалась и выгибалась подо мной, а кровоточащие плечи и ребра царапались о деревянный пол и грубую овечью шерсть. Я оставалась холодной и настороженной, но в самом уголке моего сознания созрел и лопнул маленький пузырек удовольствия. Каждым сокращением мускулов я вела и вела Гарри к границе его наслаждения болью и ощущала крупную дрожь его тела. Его толчки под моим контролем становились все чаще и сильнее, затем я увидела, как закатились его глаза, дрогнули залитые слезами щеки и рот открылся, чтобы издать стон удовольствия и облегчения. Но в эту самую секунду я резко вскочила с него. И изо всей силы хлопнула по нему ладонью, будто наказывая провинившуюся собаку. Гарри издал крик невообразимой боли, и я увидела, что одно из моих колец порезало нежную напрягшуюся кожу. Фонтан семени и крови брызнул во все стороны, заливая его исполосованный кнутом живот, и он издал три громких рыдания облегчения и потери. Я наблюдала за тем, как он заливался кровью подобно девственнице, и мое лицо было твердым как мрамор.

На следующий день я едва могла подняться. Эмоциональный стресс, громадное сексуальное напряжение, животное обращение с Гарри совершенно измотали меня. Я поздно позавтракала у себя в комнате, сидя на своей широкой белой кровати, а остаток утра провела за письменным столом, предполагая закончить кое-какие дела. Но не много работы было сделано в тот день. По правде сказать, я большей частью бездумно сидела, глядя в окно, но перед моими глазами стояла картина страданий и экстаза Гарри.

В полдень горничная принесла мне в комнату серебряный поднос с тем великолепным кофе, который мы привезли из Франции. На нем стояла одна лишняя чашка, и следом за служанкой ко мне вошел Гарри. Признаться, он удивил меня. Я не ожидала, что он так скоро найдет в себе храбрость защищать себя. Его походка была довольно принужденной, но не настолько, чтобы это мог заметить кто-нибудь другой, кто не следил за ним глазом хорошо натренированного ястреба-тетеревятника.

Служанка разлила кофе и оставила нас. Я ничего не говорила. Моя усталость мгновенно испарилась, и я стала осторожной, как опытный браконьер, когда им одновременно движут жажда наживы и страх возмездия.

Гарри так резко поставил свою чашку, что она звякнула о блюдце.

— Беатрис, — сказал он, и в его голосе звучало изнеможение.

Я почувствовала себя так, будто в моем сердце зажглись свечи. Я победила его. Я опять победила его. Я больше никогда не буду бояться за свое место в Вайдекре. Я усмирила сквайра этой земли и буду всегда держать его в узде.

— Ты обращаешься со мной так, будто ты ненавидишь меня, но это ведь не так, Беатрис? — В его голосе прозвучали плаксивые нотки нищего попрошайки.

Мне пришло в голову, что, наверное, этот голос узнал бы мой умница Ральф. Это был голос школьника Гарри, которому обучил его герой Стоули, когда принуждал свою маленькую банду попрошайничать, работать и сражаться за него. Этому голосу Гарри научился, выпрашивая для себя иногда пощечины, иногда награды. Если бы я была знакома со Стоули или же со мной был Ральф, я бы лучше поняла, как мне поступить — то ли простить Гарри, то ли наказать его еще больше. Я предпочла выждать.

— Я виноват, я ужасно виноват перед тобой, — продолжал Гарри, напоминая мне высеченного щенка спаниеля. — Но не бей меня больше, Беатрис. Я стану лучше. Я больше так не буду.

Гарри, сквайр Вайдекра, как хнычущее слюнявое дитя, заставил мою кожу покрыться мурашками. Внезапно я ясно вспомнила отвращение в черных глазах Ральфа, когда он увидел Гарри, распростертого на полу грязного сарая и обнимающего его босую ногу. Конечно, Ральф испытал облегчение оттого, что мы так неожиданно избежали опасности, но он так смотрел на Гарри, будто перед ним была какая-то отвратительная ошибка природы, вроде трехголового теленка. Мысленным взором я увидела перед собой долгие годы третирования сквайра как неполноценного существа и вдруг затосковала по здоровым нормальным отношениям с Ральфом.

— Ты отвратителен мне, — сказала я, не в силах сдержаться.

Гарри захныкал и сполз со стула к моим ногам.

— Я знаю. Я знаю это, — жалобно проговорил он. — Но я ничего не могу с этим поделать. Мне кажется, я какой-то порченый. Всю свою жизнь я был не таким, как другие. Только ты можешь спасти меня, Беатрис, — хотя именно ты и насылаешь на меня эту порчу. Я попался в твою ловушку, и у меня нет сил бороться. Я умоляю тебя, ради самого Господа Бога, будь милосердна ко мне.

Я жестоко улыбнулась при мысли об этой новой роли Гарри.

— Ты — мой навсегда, Гарри, — произнесла я. — Дурацкие заигрывания с твоей маленькой женой, твоя дружба с мужчинами, любовь к мамочке и занятия землей — все это ничего не значащие пустяки. А твоя реальная жизнь будет проходить со мной, в той запертой комнате наверху, о которой будем знать только ты и я. И ты сможешь войти туда, только когда я разрешу, поскольку ключ будет у меня. И там, в боли и плаче, ты будешь моим. И мы никогда, никогда не расстанемся, поскольку, если я не захочу туда пойти, — тут я улыбнулась его белому, запрокинутому лицу, — то ты умрешь без этого наслаждения.

Гарри издал рыдание и зарылся лицом в мои юбки. Я мягко положила руку ему на голову, так мягко, как, бывало, делала наша мама, его рыдания вызвали у меня прилив жалости. Затем я запрокинула его голову так, чтобы взглянуть прямо в его глаза.

— Ты мой слуга? — требовательно прошептала я.

— Да, — беззвучно ответил он. — Да.