Вайдекр, или Темная страсть

В том, что он предлагал мне, не было ничего необычного. Контрабандисты — они называли себя джентльменами — всегда уходили в море и возвращались к укромным, сильно изрезанным берегам Суссекса. Два таможенных офицера, служащих тут, были бессильны против них, поэтому предпочитали проводить ночи в крепком сне, а дни — в писании рапортов. Один из них к тому же был профессиональный поэт и на свою службу смотрел сквозь пальцы.

Папа не придавал большого значения тому, если когда-нибудь партия товара заночует в одном из наших сараев, а полдюжины лошадей поздно ночью неслышно проскачут через Экр. Да и сами жители Экра предпочитали держать окна закрытыми, а рты — на замке. Джентльмены были великодушны к друзьям, но могли отыскать доносчика и отомстить ему.

Я уже собиралась дать свое согласие, но упоминание о новом предводителе и старой мельнице заставило меня насторожиться.

— И кто же ваш новый предводитель? — спросила я.

Парень поморщился.

— О нем я бы лучше не говорил. Но он умеет все хорошо устраивать, и когда я вижу впереди его черную лошадь, я спокоен.

У меня во рту внезапно пересохло. Я едва могла глотнуть.

— Это он выбрал нашу старую мельницу?

Мой голос дрожал, и я чувствовала, как пот градом катится по моему лицу.

Человек с любопытством смотрел на меня.

— Да, он, — был ответ. — Вам плохо, мэм?

Я поднесла руку к глазам и увидела, что мои дрожащие пальцы мокры от пота.

— Ничего, ничего, — отчаянным усилием выговорила я. — Он что, местный уроженец?

— Да, я думаю, он родился и вырос близ Вайдекра, — нетерпеливо говорил парень, явно встревоженный моим видом и моими расспросами. — Так что мне ему передать?

— Передайте ему, что старая мельница смыта водой и что все здесь по-другому, — взорвалась я, и мой голос звенел от страха. — Передайте ему, что для него нет места в Вайдекре. Пусть ищет себе другой маршрут. Скажите ему, чтобы он не ходил около меня или около моей земли. Скажите ему, что он здесь изгнанник и что я здесь хозяйка.

Мои колени подогнулись, и, если бы не рука Джона, я бы упала. Он подхватил меня, как ребенка, и одним взглядом услал парня прочь.

Джон Мак-Эндрю посадил меня в экипаж. Из-под сиденья он достал серебряную фляжку шотландского виски и поднес ее к моим губам. Я с отвращением отвернулась, но он принудил меня глотнуть несколько капель, и я вдруг согрелась и успокоилась. Мы долго сидели в молчании, пока наконец я не стала слышать удары моего собственного сердца. Мой разум закоченел от страха перед этим неожиданным явлением. Но я говорила себе, что бояться нечего, это, разумеется, какой-нибудь из неудачников-браконьеров или один из работников, которого принудили служить во флоте, но он сбежал в контрабандисты. Черная лошадь ничего не значит. Я просто запаниковала. И напрасно.

Но даже сейчас, сидя высоко в экипаже, где лежит на сотни фунтов серебра, я чувствовала себя уязвимой и испуганной. Я конвульсивно вздрогнула, затем глубоко вздохнула и, прикусив щеки изнутри, постаралась взять себя в руки. Затем я повернулась к Джону Мак-Эндрю и улыбнулась ему.

— Благодарю вас, — сказала я. — Я просто глупа, если так расстроилась. Он — контрабандист и хотел где-нибудь припрятать свои бочонки с бренди. Когда я сказала «нет», он был оскорблен. Я не знаю, почему это так напугало меня.

Джон Мак-Эндрю понимающе кивнул, но глаза его оставались настороженными.

— Почему вы сказали «нет»? — спросил он. — Что вы имеете против них?

— Я никогда этого не позволю, — проговорила я. — Я не хочу преступников у себя в Вайдекре, мне не нужно никаких предводителей, никакой шайки. — Теперь я уже почти кричала. — Сегодня он контрабандист, а кем он будет завтра? Я не хочу, чтобы кто-то чужой на черном коне по ночам скакал мимо моего дома. — Я остановилась с рыданием, сама испуганная своим взрывом.

Теплая ладонь Джона накрыла мою руку.

— Вы не хотите мне рассказать почему? — спросил он, и его голос был мягким, нежным и любящим.

— Нет, — жалобно возразила я, — нет.

Мы сидели молча, лошади низко склонили головы к траве, позднее солнце освещало розовым светом барашки облаков, низко клонясь к морю.

— Я отвезу вас домой, — сказал Джон, и в его голосе звучали теплота и терпение.

Теперь я знала, что он любит меня. Любит меня так сильно, что готов принять на веру то, что я делала, хотя это могло подсказать ему, что я далеко не такая прямодушная хорошенькая девушка, какой казалась. Он мог догадаться, что у меня есть секреты, и страшные секреты. Но он предпочел кликнуть лошадей и повезти меня домой. Мы ехали, глядя на заход солнца, который перешел в светлые сумерки, пока мы добрались до долины Гудвудского леса, а затем и в сияющую звездами ночь, напоенную сладостными ароматами. Домой мы приехали уже при свете луны, крохотного тонкого серпа на синем небе, и когда Джон Мак-Эндрю подал мне руку, помогая выйти из экипажа, я почувствовала легкий призрак поцелуя на своих волосах.

Он не стал принуждать меня к объяснениям. Стояли последние дни уходящего лета, трава была вся скошена, зерно просеяно, и оставалось много времени для визитов, танцев и пикников.

Когда мы с Селией, мамой и Гарри ездили к Хаверингам, мы с Джоном всегда совершали одинокие прогулки по заросшему саду. Возвращаясь к чаю, мы видели, как обменивались улыбками мама и леди Хаверинг, но улыбки немедленно исчезали под нашими взглядами. Иногда по вечерам мы сворачивали большой ковер в гостиной Хаверингов, а мама садилась за рояль и играла джигу и разные деревенские танцы. Свой первый и последний танец я танцевала в объятиях Джона. Затем, пока мы ждали наши экипажи и воздух становился все холоднее и холоднее, доктор накидывал на мои плечи шаль, иногда слегка касаясь пальцем моей щеки, холодной и мягкой в лунном свете, как цветок.

Экипажи подкатывали к крыльцу, он подсаживал меня в карету и, мягко сжимая мои пальцы, прощался со мной отдельно от всех. Лошади уносили нас домой, я откидывалась на шелковые подушки и чувствовала тепло его улыбки, блеск глаз, прикосновение руки к своей щеке. И я сидела не шевелясь, а мама сидела рядом со мной и тоже тихо улыбалась.

Но это легкое изящное ухаживание не могло поглотить меня настолько, чтобы я забыла о власти над Гарри, о власти над землей. Примерно раз в неделю я поднималась по ступенькам в тайную комнату и брала Гарри в ослеплении страха и наслаждения. Чем чаще это происходило, тем меньше это значило для меня, пока наконец мое ледяное презрение к Гарри не стало реальностью.

Теперь я точно знала, что мое влечение к Гарри исчезло. Хотя я думала, что веду себя с ним как свободная женщина, на самом деле я была рабом. Это не было свободным выбором. Я хотела его потому, что он был сквайр, а не ради него самого. Но сейчас, когда он потерял свое чистое очарование и стал довольно толстым и обрюзглым мужчиной, было уже поздно. Я имела дело со сквайром, а не с Гарри. Я не могла сказать «нет». Моя безопасность и мое присутствие на земле означали, что я должна обладать ее хозяином. Я платила свой оброк точно так же, как платят его наши арендаторы, подходя к моему столу с монетами, завязанными в уголке платка. Когда я ложилась на спину или ходила по комнате, пугая и восхищая Гарри каждым своим движением, я платила свои долги. И понимание этого удручало меня.

Гарри лишился своего очарования, но его не лишилась земля. Вайдекр сверкал той осенью, как алая кисть рябины. Летнее тепло стояло так долго, что даже в октябре Джон возил меня на прогулку в одной только накинутой на плечи шали. Но вскоре неожиданно пришли морозы, и на подернутой инеем земле я отлично могла видеть следы лисы. Наступил охотничий сезон. Каждый день мы с Гарри тренировали наших гончих и не говорили ни о чем другом, кроме как об охоте, собаках и лошадях. Это был первый сезон Гарри, и он страшно волновался. То, что наши гончие были самыми лучшими, означало, что хозяин должен следовать за ними по пятам, скакать по любым тропинкам и перепрыгивать через любые препятствия. Наш Шоу был отличным загонщиком, знавшим все лисьи тропы, к тому же я всегда скакала рядом с Гарри.

ГЛАВА 12

При таких опытных советчиках, как загонщик Шоу и я, у Гарри были все шансы на успех, и первый день охоты в октябре превратился в одну долгую славную гонку, которая началась на общественной земле. Затем большой петлей мы обогнули поля за нею и убили лиса там, где лес Вайдекра граничит с вересковой пустошью. Это был старый опытный зверь. Клянусь, я уже охотилась за ним в последний год жизни папы. Тогда ему удалось уйти от своры наших гончих, но сейчас он стал тремя годами старше, папы уже не было в живых, и даже неопытный Гарри, который был начисто лишен охотничьего инстинкта, догадался, что хитрое животное стремится к воде, чтобы замести следы.

— Выпускай собак, Гарри, — кричала я, перекрывая лай гончих и грохот копыт, и ветер относил мои слова прочь.

Горн запел: «Ту-ру-у! Ту-ру-у!», лошади рванулись вперед, а за ними ринулись в свою атаку нетерпеливые гончие. Лис помчался от них из последних сил. Ему почти удалось ускользнуть, но они догнали его на самом берегу, и Гарри, с трудом протолкавшись среди голодных и злых собак, отрезал ему хвост и подал его, еще окровавленный, мне. Я поблагодарила и приняла приз затянутой в перчатку рукой. Этот дар я получала каждый охотничий сезон, начиная с одиннадцати лет, когда папа вымазал мне лицо отвратительно пахнущей липкой кровью.

Мама задохнулась от ужаса, увидев меня, измазанную кровью подобно первобытному дикарю, и готова была открыто возражать отцу, когда он сурово объяснил ей, что мне нельзя умываться.

— Ребенок пахнет лисицей, — сказала мама. Ее голос, дрожащий от гнева, внезапно упал до шепота.

— Это традиция. — Тон отца не допускал возражений.

Для него этого было достаточно, для меня — тоже. Видит бог, я не была разборчивой маленькой куклой, но, когда он размазал кровь по всему моему лицу еще не высохшим обрывком хвоста, я покачнулась в седле от отвращения. Однако я не упала, и я не стала умываться.

Я решила эту проблему по-своему и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что это был способ, типичный для меня. Папа сказал, что мне нельзя умываться, пока кровь сама не сотрется. Я размышляла над этим несколько часов, пока кровь сохла, воняла и стягивала мою кожу, а затем отправилась к песчанику за нашими конюшнями, села там и терла лицо песком до тех пор, пока кожа не стала чистой.

— Ты умывалась, Беатрис? — строго спросил папа, когда мы встретились за завтраком на следующий день.

— Нет, папа, я просто стерла ее, — ответила я. — Можно, я теперь умоюсь?

Раскат ласкового смеха потряс зазвеневшие окна и серебряный кофейник.

— Стерла ее? Ах ты, моя любимая малышка! — стонал он от смеха, промокая глаза салфеткой. — Да, теперь можешь умыться. Ты не нарушила традицию, все в порядке. И сделала это совершенно по-своему, вот что смешно.

И сейчас, принимая окровавленный хвост от Гарри, я мыслями унеслась к той сцене. Запах свежей крови напомнил мне все так живо, будто это случилось вчера. Но папы уже нет со мной, и все теперь совсем не так.

— Хороший гон, мисс Лейси, — обратился ко мне один из молодых Хаверингов, сводный брат Селии, Джордж.

— Да, очень, — улыбаясь, отозвалась я.

— А как вы замечательно скакали! — В его глазах светилось почтение. — Я даже не мог уследить за вами. Когда вы взяли то последнее препятствие, я закрыл глаза, боясь, что нижний сук сбросит вас с лошади.

Я рассмеялась, вспомнив это.

— Представь, я тоже закрыла глаза, — призналась я. — Я так увлеклась, что забыла о всякой осторожности и бросила Тобермори на препятствие, даже не видя дерева. Когда я заметила, что между его ветвями и изгородью совсем нет места, было уже поздно. Я едва успела пригнуться в надежде, что мне удастся остаться невредимой. Так и произошло, но я даже почувствовала, как ветка оцарапала мне спину.

— Я слышал, что вы тоже принимали участие в скачке, — сказал Джордж, обратившись к Джону Мак-Эндрю, подскакавшему к нам.

Солнце вдруг засветило ярче, и мы улыбнулись друг другу.

— Это была просто мимолетная фантазия, — ответила я. — Доктор участвует в скачках лишь при очень высоких призах.

Яркие глаза Джорджа оглядели нас по очереди.

— Надеюсь, Тобермори не проиграл? — поинтересовался он.

— Нет. — И я улыбнулась Джону. — Но впредь я буду осторожнее.

Джордж рассмеялся, сделав на прощание комплимент Гарри, и мы остались вдвоем. Но сейчас на меня смотрел опытный врач, а не влюбленный.

— Вы бледны, — сказал он. — Вы нехорошо себя чувствуете?

— Уверяю вас, все в порядке. — Я улыбнулась, чтобы придать уверенности своим словам. Даже произнося эти слова, я ощущала слабость и тошноту.

— Я вижу, что нет, — кратко ответил доктор.

Он спешился и требовательно протянул мне руки. Я пожала плечами и, соскользнув с седла, позволила ему подвести меня к упавшему дереву. Когда я села, мне стало немного получше, и я почувствовала острый, холодный запах опавших листьев, идущий от земли.

— Что случилось? — спросил доктор. Он не отпускал моей руки, осторожно нащупывая мой пульс.

— Оставьте. — Я отобрала руку. — Доктор, я не могу себе позволить еженедельные консультации. Мне несколько нездоровится, потому что как раз прошлой ночью мы снимали пробу с вина из первого урожая Гарри. Это, надо сказать, настоящий уксус, и понадобится весь сахар Западной Индии, чтобы хоть немного подсластить его. Это вино обошлось нам в целое состояние, и, конечно, у меня теперь подлейшая головная боль — как из-за наших расходов, так и потому, что побаливает печень.

Доктор рассмеялся, совершенно не обиженный. Затем тактично оставил меня одну, отправившись поболтать со знакомыми. Теперь я могла спокойно прислониться к дереву и передохнуть.

Я, конечно, бессовестно лгала. Накануне мы действительно пили кислое вино нашего первого урожая. Я опять была беременна. И мне стоило много сил болтать и шутить с Гарри, Джорджем и Джоном Мак-Эндрю, в то время как внутри меня росло и зрело это подлое семя.

Тому, что Джордж не мог уследить за моей головокружительной скачкой, не приходилось удивляться. Я скакала для того, чтобы упасть. Хороший, сокрушительный удар освободил бы меня от этого бремени, но Тобермори был слишком хорошо натренирован, а я была слишком опытным наездником. Я совершала головокружительные прыжки, но оставалась все той же очаровательной наездницей, на вид невинной, как Диана Охотница, но на первом месяце беременности. Сегодня мне не повезло так же, как не повезло неделю назад, когда я обратилась к знахарке.

Ее поиски потребовали некоторых усилий, так как со времени исчезновения Мэг ни одна старая колдунья не пробовала свои силы в этом опасном искусстве. Я обратилась к Мэри, хорошенькой дочери миссис Ходжетт, уверив ее, что мне требуется приворотное зелье. Она непонимающе взглянула на меня, как на человека, которому никогда не может понадобиться нечто подобное. Но как я и предвидела, она знала имя одной старой дамы, живущей на общественной земле Хаверингов.

Будучи прекрасно знакомой с условиями жизни бедноты в моей стране, я ожидала увидеть нищую лачугу, но дом, в котором жила старая колдунья, был хуже, чем хлев, в котором мы держали свиней. Грязный глиняный пол, стены сложены из торфа и обрубленного кустарника, для потолка использовались те же материалы, и он был таким же грязным. Едва открыв дверь, я поняла, что мне не следовало приходить сюда. Но мне больше некуда было обратиться, и я осталась. Я прошла через это. Омерзительная ведьма протянула мне глиняную бутылочку, заткнутую грязной тряпкой, и быстро припрятала брошенные мной серебряные шиллинги. Я унесла снадобье домой и вечером выпила большую его часть.

Мне было так плохо, что я даже испугалась. Всю ночь и целый день меня рвало, слабило, но я чувствовала, что ребенку это не причиняет ни малейшего вреда. Мы были с ним нерасторжимы. Несмотря на предельную слабость, мне пришлось опять скакать к грязной лачуге этой ведьмы и вновь просить о помощи.

Она ничего не могла мне предложить, кроме еще одной порции лекарства. Однако, нагнувшись к самому моему уху, знахарка прошамкала, что тупой нож быстро избавит меня от плода и что она берется это сделать. Но с меня было довольно. Я подозревала, и думаю, что справедливо, что она готова продолжать свои хорошо оплачиваемые попытки, пока не уморит ребенка или меня. Я не доверяла ее грязной комнате, где она варила свои сорняки, почтительно называя их травами. И когда я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы иметь возможность трезво размышлять, я обратилась к другим вариантам.

Конечно, я подумала о Селии. Милая маленькая Селия, такая любящая и добрая. Я помнила ее безоговорочную поддержку в прошлый раз и ее трепетное отношение к Джулии. Мое сердце воспряло, и тень улыбки мелькнула на моем лице. Кроме того, у меня появляется еще один шанс положить моего ребенка в колыбель наследника. Если бы я могла избежать беременности, я бы так и сделала. Но уж раз он есть и обречен на существование, то пусть уж он наследует нашу землю или, по крайней мере, ее лучшую часть.

Ждать больше нечего. Забеременела я в сентябре, а сейчас уже середина октября. Нужно все рассказать Селии и затем спланировать наш отъезд, и как можно скорее. Я подозвала одного из грумов и велела передать хозяину, что я устала и уезжаю домой. Он помог мне сесть в седло, и я уехала, не попрощавшись.

Но я не учла присутствия Джона. Он не ждал от меня ни прощаний, ни объяснений, но когда я оглянулась назад, то увидела, что Коралл стоит в стороне от толпы, а доктор смотрит на меня не ослепленным любовью взором, а трезвым взглядом врача. Я постаралась по возможности выпрямить спину и подумала опять, что нам с Селией надо поторопиться. Будет довольно сложно объяснить необходимость этого путешествия и еще сложнее его организовать. Но Вайдекр и трезвые глаза доктора Мак-Эндрю небезопасны для меня.

Дождавшись наиболее удобного времени, я попросила Селию зайти ко мне после обеда, сказав, что хочу посоветоваться с ней о занавесках. Служанка накрыла чай на моем рабочем столе, и Селия улыбнулась контрасту хрупкого нарядного фарфора и массивной мебели.

— Это ведь контора, — как бы извиняясь, сказала я. — Если б работники заходили в мою гостиную, они поломали бы там всю мебель и испортили ковры.

— Я не понимаю, как ты можешь заниматься этим, — пробормотала Селия, покосившись на груду бумаг на моем столе. — Мне кажется, это так трудно и скучно.

— Мне тоже так кажется, — солгала я, — однако я счастлива сделать это для нашего Гарри. Но, Селия, я позвала тебя сюда, чтобы поговорить с тобой наедине.

Ее карие глаза мгновенно посерьезнели.

— Да, конечно, Беатрис, — ответила она. — Что-нибудь случилось?

— Не со мной, — твердо выговорила я. — Я хотела поговорить о тебе. Моя дорогая, мы дома уже четыре месяца, и вот уже почти два месяца как ты делишь комнату с Гарри. Скажи, пожалуйста, не заметила ли ты каких-нибудь признаков, что ожидаешь ребенка?

Личико Селии вспыхнуло, как мак, и она опустила глаза.

— Нет, — проговорила она очень тихо. — Никаких признаков, Беатрис. Я ничего не понимаю.

— А ты вполне здорова? — спросила я с подчеркнутым интересом.

— Думаю, да, — жалобно произнесла она. — Гарри ничего не говорит, но я знаю, что он хочет наследника. Мама велела мне есть много соли, я так и делаю, но ничего не помогает. И что самое плохое, мы-то с тобой знаем, что я не мать Джулии. Я замужем уже полный год и до сих пор не зачала ребенка.

Мои глаза потеплели.

— Моя дорогая, — предложила я, — может быть, тебе обратиться за советом к Джону Мак-Эндрю или к какому-нибудь лондонскому специалисту?

— Как я могу? — Селия даже отшатнулась. — Любой доктор сразу же поинтересуется первым ребенком, а что я могу сказать, когда Джулия в детской и Гарри уверен, что это его дитя?

— О Селия! — воскликнула я горестно. — Это как раз то, чего я боялась. Что ты будешь теперь делать?

— Не знаю, — прошептала она и достала из кармана розового передника крохотный кружевной платочек.

Она вытерла свои влажные щеки и попыталась улыбнуться мне, но ее нижняя губа дрожала, как у ребенка.

— Я молюсь и молюсь, — тихо сказала она. — Но Господь не услышал пока мои молитвы. Ужасно, что из-за меня Вайдекр перейдет к вашим кузенам. Если бы я знала, что буду такой плохой женой для Гарри, я бы ни за что не вышла за него. — Она закончила свои слова коротким рыданием и прижала платок ко рту. — Но я так мало знаю об этом, Беатрис. А спросить у мамы я не могу. Год — это еще не очень долго, правда? — с надеждой спросила она. — Может быть, еще все будет хорошо?

— Нет, — сказала я, с удовольствием разбивая ее надежды. — Я слышала, что большинство женщин именно в первый год брака наиболее плодовиты. Похоже, что тебе вообще не удастся зачать ребенка.

Я подождала, пока утихнет новый порыв ее скорби, и подала луч надежды.

— Может быть, мне надо опять забеременеть? Мы могли бы уехать, и ты привезла бы этого ребенка как своего.

— Нет, — сказала она твердо. — Нет, это невозможно. Это очень трудно устроить.