Берег загадок

— А если замки поменяют? — усомнился Бяшим.

— Ничего, как-нибудь справимся с замками.

Довран заметно повеселел, видя какие благородные у него новые друзья. Ему захотелось сделать для них что-нибудь хорошее.

— Хотите арбуза? — сказал он. Выбирайте любой. Не знаю только — спелые они или нет.

Генка и Бяшим пошли, склонившись, по бахче, выбирая покрупнее арбуз, а Довран спустился с берега к воде и стал мыть ноги. Помывшись и поднявшись вверх, он застал ребят за пиршеством. Расколов арбуз, они наслаждались розовой еще не совсем спелой мякотью, и причмокивали.

— Вкусный арбузище! — сказал Генка.

— Это все ваши? — спросил Бяшим.

— Наши, конечно. Сами семечки сажали. Я сам сажал,— довольно отозвался Довран. — Если хотите еще один арбуз сорвем. Можно и дыню, но они еще зеленые — это я точно знаю.

— Смотри-ка, смотри, вон сорока, которую мы выпустили! — воскликнул вдруг Бяшим. — Это она прилетела, чтобы поблагодарить нас за то, что мы ее освободили из клетки.

Ребята посмотрели на песчаный косогор и увидели на саксауле сороку. Крутясь волчком, она о чем-то кричала, и создавалось впечатление, что она кричит именно ребятам, сидящим на бахче с кусками арбуза в руках.

— Она, наверное, думает, что мы грабим бахчу и кричит «караул», — сказал Генка и встал, чтобы запустить в нее арбузной коркой.

— Не надо, — спокойно сказал Довран. — Это она меня предупреждает. Это моя сорока. Она говорит, что идет со своим войском аждарха. Сейчас он появится — давайте спрячемся.

Довран мгновенно лег, скрывшись в зеленой арбузной ботве. Подражая ему, залегли и Генка с Бяшимом. И вот, словно по волшебному мгновению, из-за косогора появилась человеческая фигура в черных брюках и белой рубашке. Генка тихонько присвиснул:

— Ребята, да это же Меред Аннаевич — наш начальник. Интересно, куда он направляется. Кажется, к твоему двору топает, Довран.

— К моему? — насторожился Довран. — А зачем?

— Наверное, он решил, что это ты ночью зверушек из павильона выпустил. «Синие» ему пожаловались, мол, сын бакенщика приходил ночью, вот и решил он пожаловаться твоему отцу, Довран, — предположил Бяшим.

Пока ребята предполагали и догадывались, Новрузов; действительно, подошел к дувалу и окликнул:

— Эй, хозяин! Можно вас на минутку!

Никто на его зов не откликнулся, и Меред Аннаевич позвал хозяина еще и еще раз.

— Отец спит, — сказал Довран и посмотрел на друзей. — Ладно, вы сидите и ждите меня здесь, а я пойду узнаю — зачем он пришел.

Довран побежал к своему двору, остановился; зашел сбоку, разглядывая начальника пионерлагеря,

— Вы к кому... дядя? — Голос Доврана неловко осел, потому что Довран хотел назвать гостя по имени и отчеству, но вдруг забыл, как его зовут, и вот пришлось назвать «дядей».

— А это ты, Довран! — обрадовано воскликнул Новрузов. — Ну, здравствуй! — Он протянул руку и сжал пальцы мальчика. — Я пришел к тебе.

— Ко мне? — не поверил Довран.

— А почему бы и нет. Захотелось еще раз взглянуть на тебя, посмотреть, как ты живешь. Заодно с твоим отцом познакомиться. Можно войти?

— Заходите, чего там... В наш дом дорога для всех открыта, — щедро отозвался Довран и повел гостя во двор,

— Ну-ну, посмотрим, как ты тут живешь, — сказал Новрузов и принялся оглядывать, не заходя внутрь, самою хижину, сарай. Довран услужливо отворил дверцу сарая, показал:

— Вот здесь наши бараны и коза...

— Прекрасно, — удовлетворенно отозвался Новрузов.

— А это наш дом, в нем мы живем. — Довран открыл дверь в хижину,

— Прекрасно, прекрасно, — еще шире улыбнулся гость и остановил взгляд на лежащем на кошме человеке. — А это, наверное, твой отец спит?

— Да, товарищ начальник, это мой отец... Он немножко устал, но если он вам нужен — мы его разбудим.

— Ну зачем же, — возразил Новрузов. — Мы можем подождать, пока он выспится...

— Шайтан вас возьми, кто тут еще ходит, бормочет, спать не дает, — проворчал бакенщик, открыв глаза. Увидев чужого человека, тотчас сел, протирая глаза. — Кажется, гость у нас? Простите, уважаемый, с вашего соизволения я сейчас встану и немного умоюсь — потом поговорим.

— Да что вы, что вы! — смутился Новрузов, видя, что пришел к бакенщику не вовремя. — Извините, что побеспокоил вас.

— Клычдурды меня зовут, — сказал бакенщик, проворно встал и вышел во двор. Взяв кувшин с водой, подал его Доврану:

— Ну-ка, сынок, полей мне на руки — освежусь малость. Довран лил в ладони отцу воду и смотрел то на отца, то на Новрузова. Гость внимательно разглядывал бакенщика, переводя взгляд с крутой мускулистой спины на бритую голову, с бритой головы на черную бороду, выбритую под нижней губой-полумесяцем. Тотчас Новрузов составил мнение, что перед ним человек почитающий старые традиционные обычаи — одежда, бритая голова и борода говорили об этом.

— Ну, вот, — удовлетворенно сказал Клычдурды. — Кажется, мы проснулись. А после сна, сам аллах велел выпить пару пиалок чая. Давай, Довран, ставь тунче на огонь, да сполосни чайники и пиалки.

Довран с сожалением посмотрел через забор, на бахчу, где затаились Генка и Бяшим, и принялся за дело. Пока он разводил огонь в глиняной печке, пока мыл чайники, Новрузов и Клычдурды беседовали, усевшись на тахту.

— Да, уважаемый гость, очень хорошо, что вы ко мне зашли, — завязал разговор Клычдурды. — А то живем — и годами, можно сказать, других людей, кроме себя, не видим. Издалека иногда видим, когда один или другой теплоходик мимо пройдет. Но чтобы вот так, на тахте, это для нас большой праздник, можно сказать. К слову будет сказано, вас-то каким ветром к нам занесло? Не от теплохода ли отстали — вид у вас интелегентного пассажира? В наших краях в городской одежде, можно сказать, никто не ходит. А на вас и рубаха, и штаны, и туфли со шнурками — все, как у городского.

Новрузов, скептически улыбаясь, выслушал длинную речь бакенщика, сказал ему вразумляюще, словно человеку доселе не видавшему цивилизованного мира:

— Хов, Клычдурды-ага, вы и впрямь живете — ничего не видя вокруг! Разве вы не видели, как приехал наш интернат на грузовиках и поселился с вами по-соседству. Больше тридцати палаток в карагачах мы поставили, столовую и павильон из фанеры сколотили. Сын ваш уже побывал у нас в гостях, а вы живете — и ничего не видите вокруг.

— Вот, значит, оно что! — удивленно протянул Клычдурды. — Значит вы не с теплохода! Тогда, значит, я немножко ошибся. Но все равно, мы любому гостю рады. Довран, пошевеливайся, что-то долго возишься с чаем.

— Сейчас закипит, — отозвался Довран, подкладывая под тунче сухие сучья и прислушиваясь о чем говорит отец с гостем.

— Мы в этих местах не первое лето отдыхаем, — продолжал Новрузов. — В прошлом году жили километров за тридцать отсюда, а теперь облюбовали это местечко. Здесь, слава аллаху, Амударья хоть на настоящую реку похожа. Ширина приличная и дженгели вокруг. Зверье всякое водится.

— Ай, какая теперь ширина, — с досадой отмахнулся Клычдурды. — Воды совсем мало стало в реке. Люди говорят, Аму уже и до Арала не доходит. Двумя малыми рукавами впадает в море. Что случилось с рекой — понять невозможно,. Раньше по два, а то и три парохода за день встречал, а теперь мелко стало на реке. Слухи есть, будто бы совсем судоходство прекратится. Тогда придется снять свои бакены да и податься в село. Там сторож требуется...

— Мелеет река, — согласился Новрузов, подумав, и прибавил со знанием дела: — Но мелеет не за счет того, что воды в реке стало меньше. Памирские горы по-прежнему дают хорошую воду Амударье, да только эту воду люди разбирают на поливы. Слышали, конечно, о Каракумском канале?

— А как же! Конечно слышали, — Клычдурды всем своим видом дал понять мол о чем другом он мало сведущ, а о канале, слава аллаху, он наслышан.

— И о Каршинском канале, конечно, тоже знаете?

— А как же, уважаемый! — Клычдурды даже выпрямился и усмехнулся — не думает ли гость, что перед ним ничего не знающий человек.

— Да и только ли каналы, — продолжал Новрузов. — Водохранилищ много новых появилось. Вот и разбирают нашу великую Аму...

У Доврана тем временем закипела в тунче вода. Мальчик не спеша заварил в два фарфоровых чайника чай, а сам прислушивался к разговору отца и начальника пионерлагеря. Довран прислушивался и думал: «Сейчас товарищ Новрузов заговорит о сбежавших из клеток зверушках и обвинит в их бегстве меня... и еще Генку с Бяшимом...» А Новрузов тем временем пока что говорил совершенно о другом:

— Как подумаешь, уважаемый Клычдурды-ага, какие большие дела совершили наши люди в послевоенное время, так сердце гордостью полнится за своих земляков.

— Да это так, — согласился бакенщик, принимая от сына чайники. — Ну, вот, слава аллаху, дождались — сейчас попьем в свое удовольствие. Угощайтесь, дорогой гость.

— Спасибо, Клычдурды-ага, спасибо. — Новрузов подождал пока хозяин наполнит ему пиалу, затем пригубил ее, поставил и бросил в чай кусочек сахара... — Вот я и говорю, — вернулся к начатому разговору. -Люди все, как люди, ничего в них особенного нет. Вчера еще бегали босиком, а сегодня работают на экскаваторах, на бульдозерах, за чертежами в кабинетах сидят. Раньше в Туркмении трудно было найти грамотного человека, а теперь невозможно найти хотя бы одного безграмотного...

Клычдурды кашлянул, поперхнулся чаем, и поставил пиалу на кошму.

— Да, это, конечно, так, — проговорил не очень внятно.— Но вы пейте чай, дорогой гость, а то остынет.

— Спасибо, я пью, дорогой Клычдурды-ага... Вот, скажем, вы... Наверное, вы тоже, прежде чем стать хозяином реки, управлять катером и так далее, учились где-то?

— Ай, дорогой товарищ, какая учеба! Я все время вот здесь, на реке, а тут у кого учиться. Здесь всему учит сама река.

— Но в школу-то вы раньше ходили! — удивился Новрузов. — Не могли же вы без школы...

— Дорогой гость, я только один день в школе-ликбезе был, но и то нас всех, кто пришел в школу, шайтан разогнал.

— Какой шайтан?! — Новрузов глаза округлил, подумал; оказывается бакенщик с причудами.

— Дорогой гость, в тридцатом большой клуб в моем селе построили, там и школу открыли. Мне восемь лет было. Учитель пришел, говорит: «Пойдем, научу тебя грамоте, на паровозах сам будешь ездить, на аэропланах летать!» Я ему говорю: «Ладно, пойдем», Пришли в клуб, сели. Учитель говорит: «Здравствуйте, дорогие дети, а шайтан слово в слово его, повторяет — с крыши откуда-то дразнит. Учитель опять говорит: «Сегодня мы начинаем учебу», а шайтан— опять слово в слово повторяет, да так громко кричит, что мурашки по телу ползут. Еще учитель что-то сказал, а шайтан опять не унимается. Я смотрю, мои сверстники вскочили со скамеек и бежать из клуба. Я тоже убежал... На этом моя учеба закончилась...

— О каком шайтане вы говорите? -не поверил Новрузов.— Не было никогда и никогда не будет никаких шайтанов.

— Ай, дорогой Новрузов, конечно, не было и не будет. Но тогда мы темными людьми были. Оказывается слова учителя повторял не шайтан, а эхо. Клуб был большой и пустой, вот в нем и поселилось эхо. О том, что это не шайтан, я узнал только перед войной. На войне уже, на фронте машинами управлять научился. На «полуторке» ездил, на «студебеккере». Катером управлять тоже ничего нет сложного.

— Дорогой, Клычдурды-ага, простите за откровенность, но я должен спросить вас о вашем сыне, Довране. Вчера мне мои ребята-пионеры сообщили, что вашему сыну исполнилось десять лет, ноон все еще не учится. Собственно, это одна из причин, которая заставила меня прийти к вам на чашку чая.

— Ай, дорогой гость, до учебы ли ему! — Клычдурды кисло сморщился. — Одни мы тут с ним. Мать у него умерла. Раньше все бедная Сенем делала, а теперь этим сын занимается. Мне-то самому некогда еду варить, чай кипятить, дрова колоть; воду носить, огород поливать, овец пасти..

— Да, действительно... — согласился Новрузов, — Но у меня даже в голове не укладывается, чтобы в наши дни, когда все до единого дети учатся в школах, нашелся такой, как ваш сын... Надо что-то придумать, иначе его будущее незавидно.

— Дорогой гость, что можно придумать Можно реку бросить, уехать в село, устроиться сторожем.. Но можно и подождать с учебой. Вот на пенсию уйду, тогда и Довран в школу будет ходить...

— Клычдурды-ага, да вы что — в своем ли уме?! Мальчик итак на два года уже опоздал!

— Ай, ничего, догонит, он у меня проворный парень. Не так ли, Довран?

Довран весь съежился, подумал: «Сначала Аннагозель, а теперь и сам начальник о школе заговорил! Что они глупые что ли! Неужели не понимают, что до города шестьдесят километров!» Но уже новая волна захлестывала сознание Доврана. Он отрицал всякую возможность учебы в школе, но допускал мысль: «Вот бы и мне в интернат! С удовольствием бы уедал, только отца не с кем оставить! Может и правда — сторожем в деревню пойдет работать?» Он так ничего и не ответил отцу — не успел. Пока соображал — что сказать, взрослые продолжили беседу. И Нозрузов заговорил как раз о том, о чем только что подумал Довран:

— Дорогой Клычдурды-ага, я мог бы взять вашего сына к себе в интернат. Он бы жил и учился на полном государственном довольствии.

— Слава аллаху, дорогой гость, мы и сами не бедные,— обиделся бакенщик. — Хлеб, мясо у нас есть.

— Да, конечно... Вероятно, я не так выразился, еще вежливее заговорил Новрузов.— Хлеб и мясо теперь на каждом столе, но не только в еде дело. Есть еще духовная пища.

— Духовной пищи нам тоже хватает, — сказал бакенщик.— Об аллахе я никогда не забываю, и сыну все время твержу: «помни аллаха, повторяй все время «спаси и помилуй», тогда в реке не утонешь, от укуса змеи не умрешь и в пустыне не заблудишься-

— Да, дорогой Клычдурды, очень жаль, что вы не хотите меня понять, — Новрузов с сожалением вздохнул. — Лучшего места для своего сына, чем наш интернат, вы не найдете. Подумайте об этом. А я всегда готов взять его к себе — хоть сейчас.

— Подумаем, на то у нас и голова на плечах, — неохотно согласился бакенщик и замолк.

Довольно долго они сидели молча, пили чай и оба смотрели на Доврана. Наконец, когда Новрузову показалось, что молчание слишком затянулось, он слез с тахты.

— Ну что ж, дорогой Клычдурды-ага, я наверное пойду. Дел у меня в лагере очень много. Сами знаете, дети — они скучать не дают. Спасибо за хороший прием, за угощение... Спасибо.

— Будет время — заходите еще, — отозвался бакенщик и проводил Новрузова со двора.

С минуту он смотрел ему вслед, усмехаясь в бороду, а когда тот скрылся за песчаным косогором, улыбка Клычдурды перешла в язвительный смешок:

— Хай верблюжонок кривоногий. Ему всего-то лет двадцать пять, а берется учить старших — как им жить дальше. Интернат у него. Без его интерната нам не обойтись! Жили до сих пор без интерната — и всю жизнь проживем. Так я говорю, сынок? — Клычдурды положил руку на плечо сына.

— Не так говоришь, — несмело выговорил Довран. — Я хочу к ним.

— Малыш мой, да ты что! Неужели у чужих людей лучше, чем у родного отца?

— Папа, я учиться хочу... Все дети давно учатся, только я не учусь. Отпусти меня к ним. — Довран захныкал и начал утирать кулаком слезы.

— Да... давно я не видел твоих слез, — вздохнул отец. — Но не лучше ли тебе подумать — как я буду жить без тебя — один! — Я же не смогу справиться с рекой. Она меня заставит есть черствый хлеб с мутной водой — сварить обед будет некогда... Не так все просто в жизни, сынок. Не всегда получается то, что нам хочется... Но я подумаю... иди играй…

Довран побежал на бахчу, но не нашел там ни Генку, ни Бяшима. Друзья его долго ждали, но лопнуло у них терпение — отправились в пионерлагерь. Довран решил догнать их. Он пустился к камышам, и не добегая до них, увидел обоих — Генка и Бяшим сидели на барже и рассматривали «падишаха». Увидев своего негра в их руках, Довран закипел от обиды:

— Эй, каковы посмели! Он же «падишах». Нельзя к нему прикасаться!

— Да ладно тебе притворяться, — уныло возразил Генка. — Выдумал себе сказочную жизнь. Эта жизнь только для детей детского сада. Лучше скажи, зачем Меред Аннаевич приходил?

— Он хочет взять меня к себе, в интернат.

— Да? — обрадовался Генка. — Ну а ты как?

— Соглашайся, Довран! — обрадовано воскликнул и Бяшим.

— Да я-то согласен, — печально сказал Довран. — Отец не соглашается, говорит — «подумаю».

— Чего тут раздумывать-то! — вспылил Генка. — Неужели он не понимает что ты неучем можешь остаться?

— Консерватор он у тебя, — чуть тише рассудил Бяшим.

— Не консерватор он! Он бакенщик, — с обидой возразил Довран.

— Консерватор, самый типичный, — подтвердил Генка.

— А вы-то сами кто!— драчливо распалился Довран. — Вы... вы...

Хорошо что он не нашел обидных слов, иначе бы друзья его не на шутку огорчились. А сейчас, видя его растерянного и расстроенного, Генка миролюбиво сказал: