Берег загадок

— Ишь вы какие хитрые! — кричал, размахивая руками, горбоносый, с толстыми губами мальчишка. — Мы не уговаривались так далеко прятаться. А вы убежали за камыши!

— Да они спрятались в мазанке бакенщика! — покрикивал и его товарищ, стоявший рядом, — Мы не осмелились зайти во двор к бакенщику, а то бы живо вас разыскали!

Аннагозель бойко выскочила вперед, наступая на «синих».

— Не были мы у бакенщика! Честное пионерское — не были! Мы прятались в царстве робинзона!

Генка поддержал Аннагозель:

— Вот и пленника, самого, робинзона с собой привели. Не верите — спросите у него.

«Синие» с любопытством начали разглядывать Доврана. Он и в самом деле походил на маленького робинзона: трусы на нем и больше ничего. Начались расспросы — где и с кем он живет. Довран, обескураженный многочисленными вопросами, хлопал большими черными глазами и молчал. За него отвечали Генка и Аннагозель. Перебивая друг друга, они тотчас во всех подробностях рассказали о старой барже, в которой пещера, о негре-падишахе, о глиняных куклах и о том как отважно Довран расправился со смертельной змеей — эфой.

— Аннагозелька чуть не умерла от страха, когда он на нее бросил эфу!— захихикал Бяшим.— Вот визгу было — на всю Амударью!

— Да ладно тебе,— защищалась Аннагозель.— Я же не знала, что эфа дохлая. Да еще и неизвестно, какая она. Может быть только притворилась, что дохлая, а когда мы ушли, может быть, она опять поползла за добычей!

В шумной беседе ребята не заметили, как к ним подошел начальник пионерского лагеря Меред Аннаевич Новрузов. Он был в черных брюках и белой рубашке, с засученными рукавами. На голове начальника красовалась широкополая соломенная шляпа «сомбреро». Новрузов любил рассказывать пионерам о далекой стране Кубе, о Фиделе Кастро, наверное и «сомбреро» носил поэтому. Он вообще любил очень смелых людей. Увидев Доврана, Новрузов сразу определил, что это необычный гость, похожий на маленького индейца.

— Здравствуй, мальчик, Откуда ты? — Новрузов подал руку и потрепал голое загорелое плечо Доврана.

— Мой отец бакенщик, — несмело ответил Довран. — Мы живем за камышами на обрыве.

— Вон за теми камышами? — спросил Новрузов указав рукой на камыши, и не дождавшись ответа сказал: — Я видел твоего отца, когда он плыл на моторной лодке. Твой отец занимается очень полезным делом. А ты, наверное, помогаешь ему?

— Я три фонаря сам поставил, — похвастался Довран.

— И тоже на моторке плавал с фонарями?

— Нет, у нас еще есть простая, деревянная лодка, с веслами. — И ты умеешь управлять веслами?.

— Умею...

— Молодец, малыш... Кстати, как тебя зовут?

— Довран!!! — хором выкрикнули дети.

— О, да тебя все уже здесь знают. Ну, молодец. Нравится тебе у нас?

Довран кивнул. Новрузов поощрительно улыбнулся.

— Ну, что ж, ребята... Покажите своему новому другу, как вы живете, чем занимаетесь.

— Пойдем, Довран,— потянул его за руку Генка. Гурьбой ребята зашагали к парусиновым палаткам, договариваясь на ходу — что именно показать гостю, чем похвалиться.

Но вряд ли надо было что-то выискивать — Доврану в диковинку тут было все. Даже палаток — больших парусиновых домов, в которых стояли в два ряда раскладные кровати, Довран никогда не видел. А о другом и говорить нечего. В палатках стояли тумбочки, на которых лежали книжки, тетради альбомы с гербарием. Возле кроватей, на полу, валялись большие кожаные мячи. Генка достал из тумбочки небольшой фанерный ящик, затем наушники и надел их на уши Доврану.

— Слышишь что-нибудь? — спросил, довольно улыбаясь.

— Нет, не слышу, — повертел Довран головой.

Тогда Генка начал вращать малюсенький колесик детекторного радиоприемника, и Довран, смеясь, закивал головой: слышу, мол. Сняв наушники, он восторженно объявил:

— Один какой-то дядя говорит: «В Чарджоу сорок два градуса».

— Да это же передают прогноз погоды, — пояснил Генка. — А вообще-то мой приемничек даже Москву берет, не говорю уж об Ашхабаде.

— Ай, нашел чем хвалиться, — ревниво возразил Бяшим. — У меня модель кордовая... Осенью на республиканские соревнования поеду. Пойдем, Довран покажу!.

Ребята так же, гурьбой, направились к большому голубому павильону. Он стоял за деревьями, был сделан из фанеры, и этим отличался от всего прочего на территории пионерлагеря. Войдя внутрь павильона, Довран увидел множество больших и маленьких клеток и остановился.

— Не бойся, это наш живой уголок. Не обращай внимания, — сказал небрежно Бяшим. — А модели там, дальше

— Почему это «не обращай внимания»! — обиделся командир «синих». — Разве уголок живой природы менее интересен, чем твои самолеты из папиросной бумаги и резины!

Но Довран и сам уже заинтересовался живым уголком. В первой клетке он увидел двух зайчиков. Зайчишки смешно, словно ножницами, стригли ушами и с аппетитом ели капусту. В другой, соседней клетке, мудро нахохлившись, сидел на жерди коршун.

— Это дохлятник, — пояснил командир «синих». — Его подбил из ружья наш завхоз. Мощная птица — она у нас мышами питается.

Доврану как-то стало не по себе — ему стало жаль коршуна. На воле ему было лучше, по его злым глазам видно.

— А это сорока с вороной — вместе живут и не ссорятся,— продолжал знакомить Доврана с обитателями живого уголка командир «синих».

Довран наклонился, чтобы получше разглядеть птиц, и ему показалось, что это та самая сорока, которая всегда предупреждала об опасности, когда он играл «в падишаха».

— Где ты ее поймал? — спросил Довран.

— У-у! Это давнишняя наша обитательница, — с улыбкой сказал командир «синих». Они уже два года с вороной живут. Обоих поймали зимой, в городе. Обечуть не околели от мороза — мы их отогрели.

— А почему не отпустили? — неловко спросил Довран.

— Вах, чудак ты оказывается. Это же живой уголок — им тут гораздо лучше, чем на воле. Там надо добывать корм, а тут они на особом довольствии. У них, как и у нас, завтрак, обед и ужин.

В следующей клетке, за стеклянными стенками, лежал уж. Довран, посмотрев на него, совсем удивился:

— А его зачем в неволе держите Он же никого не кусает!

Командир «синих» на этот раз не стал давать пояснений, только обиженно надулся. А другой мальчуган — его товарищ, спросил:

— А ты змей умеешь ловить? — И уточнил: — Не убивать, а ловить.

— Ай, не знаю... Рукавицы нужны, чтобы не укусила змея, — наобум сказал Довран, поскольку змей он никогда не ловил, а вот убил уже трех — одну эфу и двух стрелок. Правда стрелок прикончил не во время игры, а по нужде. Обе заползли в хижину, когда отец лежал на кошме — отдыхал после вахты.

— Вообще-то, нам не мешало для живого уголка одну эфу или кобру, — попросил Генка, видя, что Довран держится неуверенно.

— А еще лучше удава, — сказал Бяшим.

— Удава не надо, — возразил Генка. — Он кроликами питается, его не прокормишь.

— По-моему, ты, Довран, мало понимаешь в змеях, — вновь заговорил командир «синих». — Я несколько раз был в серпентарии и даже знаю змеелова Иголкина. Он никогда не надевает рукавиц. Он ловит голыми руками и бросает змей в мешок. И вообще, если бы Иголкин узнал, что ты убиваешь змей, он бы тебе шею намылил. Настоящие змееловы змей не убивают, а берут у них яд для лекарства. Так что, учти.

— Учтет. Он не хуже нас с тобой понимает, что природу надо беречь, — заступился за Доврана Генка и махнул рукой:

— Пошли дальше:

— Змей все убивают, — не согласился Довран. — Если змею не убьешь, то она тебя убьет.

— А вот и не так! — отчаянно вступила в разговор Аннагозель. — Змеи самые полезные существа. Одним граммом змеиного яда можно вылечить тысячу больных...

— Ты что — лечила? Откуда ты знаешь?! — загорячился Довран.

— Ты не спорь, Довран, — поддержал девочку Генка. — Она права. Будет время мы расскажем тебе о пользе змей. Убивать их не надо, и вообще никаких животных нельзя убивать — все они жить хотят.

Довран не собирался никого убивать, наоборот, он жалел и зверушек и птиц. И змей ненавидел именно за то, что они разоряют птичьи гнезда, пожирают птенцов и выпивают яйца. Но если уж ребята уверяют его, что змеи тоже полезны, причем даже очень полезны, то больше он не будет убивать змей. Только вот непонятно — если интернатцы так сильно любят зверей, птиц и змей, то зачем они ловят их и держат в неволе. Ведь неволя — это еще хуже, чем смерть.

Остановившись возле стола, на котором лежали недостроенные модели самолетов, Довран рассматривал, новенькие, оклеенные папиросной бумагой крылья, а сам думал: «Надо открыть все клетки и выпустить зверей на волю». Зайцы, всевозможные птицы, черепахи, уж, лисица с огненно-рыжим хвостом вызывали жалость у Доврана. И совсем он сник, когда вдруг увидел на плече у шагающего по лагерю мужчины трех убитых фазанов. Мужчина был в косматом тельпеке, за спиной у него висело двухствольное ружье, а с плеча свешивались вытянутые шеи убитых птиц. Сник Довран еще и потому, что никто из ребят не возмутился, а все удивленно вскрикнули и обступили охотника, разглядывая его добычу.

— Дядя Абдулла! Дядя Абдулла! — неслось отовсюду.

— Ох, какие красивые птицы! Прямо загляденье!

— Дядя Абдулла, где вы их подстрелили?!

Доврану «делалось больно от такого восторга. Он попятился, постоял под деревом и зашагал к реке.

— Довран, подожди! — услышал он вслед Генкин голос.

— Постой, куда ты?! — закричал и Бяшим. Они помчались следом за ним и догнали у самых камышей.

— Ты чего убежал? — обиженно спросил Генка. — Пока мы рассматривали добычу — ты уже скрылся.

— И не пообедал даже, — удивился Бяшим. — Сейчас обед начнется. Покушаешь, — потом мы тебя проводим.

Довран плохо понимал, о чем ему говорят его новые друзья. Глаза Доврана пылали от возмущения. Едва дослушав ребят, он выпалил:

— Змей, говорите, не убивай! А сами фазанов убиваете! Разве фазаны хуже змей! Эх, вы!

— Да это же наш завхоз — Абдулла. Он охотник, ему разрешается, — сказал Генка и сам тоже засомневался...— А во-обще-то, конечно, ты прав. Никого нельзя убивать. И никому, — тверже выговорил, подумав.

— Тоже мне сказанул, — скептически усмехнулся Бяшим.— Да Абдулла только и стреляет из своего ружья. Каждый день — то фазанов, то джейрана несет, а мы едим убитую дичь.

Генка растерянно посмотрел на Доврана: прости, мол, мы тоже виноваты, но что поделаешь. Довран отвел глаза. — Ладно, я пойду. Отец меня давно наверное ищет.

— Приходи завтра, — попросил Генка.

— Прямо утречком приходи, вместе будем делать модель, — сказал Бяшим.

Довран ничего не ответил — скрылся в камышах. Над головой у него зашелестели серебристые метелки...

Два дня Довран не отходил от своего двора — поливал бахчу. Арбузы и дыни, бакенщика росли на ровной поляне, в низине. Эта полянка метра на два возвышалась над берегом реки. На самом краю, берега стоял старый насос с гофрированной кишкой. Обычно отец и сын качали воду, подавая ее наверх, вместе, но когда был занят- отец, Довран и один справлялся с насосом. С помощью насоса Довран наполнял ведра, а потом носил их домой. Вода отстаивалась и делалась совсем чистой, только на дне ведер желтела тина. Воду приходилось носить Доврану почти каждый день. Что касается арбузов и дынь — отец и сын поливали их редко. Отец беспрестанно повторял: «Запомни, сынок, богарные, неполивные арбузы и дыни сладкие, Как мед. А если дашь им много воды, то они и будут кормить тебя не соком, а водой!» Тем не менее бахчу все же приходилось поливать. Случалось это, когда слишком долго не было дождя, а листья арбузов и дынь начинали подгорать на солнце. Отец и сын брались за рычаги насоса, начинали качать воду, вода растекалась по грядкам, и растения оживали. В этом году как раз с самой зимы не было дождей. Была уже середина июня, вот-вот уже созреет урожай, а что-то не похоже, чтобы арбузы и дыни налились соком. Вечером отец сказал сыну:

— Чует мое сердце — будет в этом году засуха. Ты давай-ка полей бахчи на всякий случай.

Вот и возился Довран на другой день, после того как побывал у пионеров, с насосом. Полил все, как полагается, а еще через день занялся замешиванием глины — надо было обмазать крышу сарая, в котором жили овцы и коза. Зимой крыша сарая протекала, и животные дрогли от сырости. Лег пять собирались отец с сыном починить крышу, и вот наконец-то Довран сам вызвался это сделать. Отец не стал перечить: что ни говори, а подрос парень, вполне может выполнять мужскую работу.

Довран выкопал возле двора яму, залил ее водой и занялся приготовлением самана — мелкой соломы, похожей на мякину. Вся и разница, что мякина остается после помола зерна, а самая мальчик приготовлял сам. Он нарвал прямо возле двора в саксаульнике высохшей травы и изрубил ее топором на чурбаке. Потом в яму с водой набросал глины и посыпал сверху саманом. Проделав все это, Довран залез в яму и начал месить глину. Он ходил, утопая по самые колени в глине, и топтал ее, чтобы она как следует смешалась с саманом. Довран делал дело и тихонько напевал песню. Изредка он вылезал из ямы и заглядывал в хижину — не проснулся ли отец? Отец крепко спал на кошме. Пришел он с реки поздно ночью — проспит до самого обеда. Отец лежал в трусах и майке. Одежда его валялась возле кошмы. Довран, заглянув в хижину, обратил внимание, что брюки отцовские слишком уж грязны, да и рубаха давно уже не белая, а серая. Топча ногами глину, Довран вспомнил мать: когда она была жива — отец всегда ходил чистым, да и в хижине не было грязно. А сейчас столько пыли намело, даже посуда вся в пыли. Довран подумал: после того как он обмажет крышу, обязательно наведет чистоту в хижине. Надо вытрясти кошмы, подмести пол, вымыть всю посуду, ложки и вилки. Думая об этом, Довран так ушел в свои мысли, что не заметил как ко двору подошли его новые друзья. Он месил глину, а они стояли за дувалом и смотрели на его нелегкое занятие, Генка один раз тихонько свистнул, чтобы отвлечь Доврана от дела, но мальчик не услышал свиста. Тогда Генка заложил два пальца в рот и свистнул еще раз, как следует. Довран встрепенулся, однако снизу из ямы он никого не увидел — пришлось вылезти из нее.

— Здорово! — бойко выкрикнул Генка, залезая на дувал. — Что это ты делаешь?

— Здравствуй, Довранчик, — ласково улыбнулся и Бяшим, тоже забираясь на дувал. — У, оказывается ты вон чем занят, — недовольно протянул он. — А я тебя жду... Все время ждал — думал придешь.

— Ай, некогда мне туда-сюда ходить, — не очень дружелюбно отозвался Довран, однако долг вежливости обязывал его встретить гостей как подобает хозяину, и он вышел к ребятам.

— Ты хоть ноги-то вымой, — сказал Бяшим, недовольно косясь на его залитые жидкой глиной ноги. — Делаешь такую работу, которую и взрослому осилить трудно, — добавил он с жалостью.— Что — разве твой отец не может сам замесить глину?

— Может — не может — твое какое дело! — рассердился Довран.— Я сам захотел обмазать крышу. Отец тут не виноват.

— Ладно, Довран, не сердись, — сказал Генка. — Бяшим вообще белоручка. Он умеет работать только ложкой и вилкой, лопата ему не по плечу,

Довран и Генка засмеялись, а Бяшим насупился.

— В общем так, Довран, — сказал торжественно Генка, увлекая Доврана к берегу реки. — Мы сегодня ночью выпустили из клеток на свободу всех наших птиц и зверушек. Сорока с вороной улетели, зайцы убежали, лисенок тоже...

— Уж тоже уполз,— подсказал Бяшим. — Только коршун остался. У него простреляно крыло. Когда его выпустили он, вместо того, чтобы подняться в небо, налетел на завхозовскую кошку и начал ее клевать.

— Значит, отпустили всех! — обрадовался Довран. — Вах, да вы же молодцы!

— Только никому ни слова, — предупредил Генка. — Командир «синих» рвет и мечет — ищет виновника, да и вожатые всполошились. Говорят — это хулиганский поступок. «Синие» подозревают, что это сделал ты, Довран. Но ты не обращай внимания — живи себе спокойно. Меня, Бяшима и Аннагозель они тоже подозревают. В общем-то, они мыслят логично и правильно, но это еще не значит, что мы должны сознаваться.

— Больше всех завхоз Абдулла кричит, — уточнил Бяшим. — Он же лису поймал и коршуна подстрелил, и зайчишек он из норы вытащил, а зайчиху пристрелил.

— Вах-ов! — испуганно вздохнул Довран. — Пока не поздно, вам надо убежать из интерната. Давайте, я спрячу вас — никто не найдет.

Ребята засмеялись наивности Доврана и еще горячее принялись рассказывать. Особенно старался Генка.

— Знаешь — что мы сказали «синим», когда они ворвались к нам в палатку. Мы сказали Им, что ночью видели старую лису — она прокралась в павильон, открыла клетку своего лисенка, а потом и всех остальных выпустила на волю. Они, конечно, не поверили, но все же допускают мысль, что именно так и было. Сейчас ходят, плачут по убежавшим экспонатам. Завхоз Абдулла их успокаивает. Ничего, говорит, я вам еще добуду всякой дичи.

— И добудет — он такой, — горько усмехнулся Бяшим.— Только, и рыскает со своим ружьем. Надо в город за продуктами ехать, а он по амударьинским зарослям бродит. Лодка у него. Может, сломаем лодку?

— Ну, что ты! — возразил Генка. — Это уже вредительство. Надо отличать благородное дело от антиобщественного поступка. Не вздумай, Бяшим, ломать лодку.

— Ладно, что ты привязался...

Довран, следивший за перепалкой друзей, спокойно рассудил:

— Конечно, лодку ломать не надо. Но всех зверей, которых будет приносить в лагерь ваш завхоз, вы выпускайте на волю.

— Это уж как пить дать! — засмеялся Генка.