Последний порог

— Эльфи, входите, — вымолвил подполковник с наигранным спокойствием.

Чаба сделал было шаг вперед, но тут же остановился.

— А не отложить ли нам этот разговор до утра? — спросил он, глядя на часы. — Половина четвертого, а я так устал.

— Мы тоже устали, — заявила Эльфи. — Нужно поговорить прямо сейчас.

Все вошли в библиотеку. Эльфи нервно расхаживала взад-вперед по залу и то и дело промокала глаза носовым платком.

— Какой позор! До чего мы дошли!

Фон Гуттен подошел к сестре и, взяв ее под руку, насильно усадил в одно из кресел:

— Успокойся, Эльфи.

— Успокоиться? Как я могу быть спокойна, когда мой родной сын разрушает семью?

Чабу охватила необъяснимая грусть и разочарование. «И это моя добрая, умная, веселая мама?» — думал он, не зная, что же сказать им. А следовало сказать, что семью разрушает не он, а Аттила. Это он донес на Милана в гестапо, и он один виноват в случившемся. Однако Чаба молчал, ожидая, когда его спросят.

— Чаба, — заговорила мать, с трудом взяв себя в руки, — если ни я, ни отец уже не являемся для тебя авторитетом, то ты хотя бы подумал о дядюшке Вальтере. Но ты, как я вижу, ни с кем не собираешься считаться. Неужели мы это заслужили? Или ты хочешь, чтобы нас вместе с тобой арестовали как преступников? Твой отец находится в непосредственном окружении регента, а нас из-за тебя увезут в полицейской машине...

— Мама, я очень сожалею о случившемся, но я ни в чем не виноват.

— «Не виноват»? — Гуттен вытаращил глаза: — Дружишь с коммунистами и считаешь себя ни в чем не виноватым? Ты не думаешь, что это несколько странно, а?

— За все случившееся следует винить того, кто донес на Милана в полицию. Меня тоже туда вызывали. Мама, почему ты вдруг решила, будто мне известно, что Милан коммунист? Я этого не знал, а если хочешь услышать мое мнение, то я и сейчас не верю этому. — Бросив рассерженный взгляд на Аттилу, он продолжал: — Поверь, что это всего-навсего подлая провокация.

Эльфи хотела что-то сказать, но фон Гуттен остановил ее жестом и, подойдя к Чабе вплотную, заявил:

— Никакая это не провокация, молодой человек. Нам показывали протокол допроса твоего друга, где он во всем сознался. Он — член коммунистической партии. Это сущая правда. А я и твоя мать виновны в том, что ты дружил с коммунистом. Ты с ним в этом доме частенько встречался. Как скажется на мне арест Радовича, я пока еще не знаю. Во всяком случае, мои недоброжелатели используют это против меня, да и твой отец, видимо, тоже не обрадуется...

— Чего же вы все от меня хотите в конце концов? — не выдержал Чаба. — Скажите, что я должен сделать?! Уж не выступить ли с ложным признанием?! Уж не заявить ли, будто я знал о том, что Милан коммунист?! — Все это Чаба выпалил раздраженным голосом. Особенно злило его то, что Аттила, виновный в случившемся, спокойно курил и, словно в знак утверждения, кивал.

Нервный голос Чабы разозлил Эльфи. Она вскочила с кресла и начала кричать:

— Что за манера говорить?! У кого ты этому научился? И вообще, что ты о себе такое возомнил?! Гляди мне в глаза, когда я с тобой разговариваю, и не пожимай так плечами...

— Ты права, мама, извини, — произнес умиротворяюще Чаба и закрыл глаза. Охотнее всего он сейчас закричал бы, заплакал — ведь по отношению к нему совершена величайшая несправедливость. — Прошу извинить меня, дядюшка Вальтер, — тихо сказал он и вышел из комнаты.

Остальные еще некоторое время оставались в библиотеке, разговаривая о возможных последствиях дела Радовича.

— У меня лично такое мнение, что Чаба знал о деятельности Радовича. Просто он сейчас испуган и не решается говорить правду. — Эльфи в отчаянии начала заламывать руки: — Я уже не знаю, что о нем и думать.

— К сожалению, вы плохо знаете Чабу, — впервые за все это время подал голос Аттила. — Он сказал правду. Если бы он хоть как-то был причастен к подрывной деятельности Радовича, можете мне поверить, он учел бы и последствия. Как мне кажется, Радович по-хитрому воспользовался доверием Чабы. Не сердись, мама, но виноваты в этом в первую очередь вы сами. — Поймав удивленный взгляд матери, он продолжал: — Да-да, мама. Я знаю, что правда горька, однако мы должны откровенно говорить друг с другом. Когда я тебе в поезде высказывал свои опасения, ты улыбалась. А Чаба только с такими типами, как Радович, чувствует себя хорошо.

— Я устала, — проговорила Эльфи, оставляя без ответа слова старшего сына. Она встала и как сонная направилась в свою комнату.

Слова Аттилы болью отозвались в ее сердце, однако она считала, что он не прав, так как Чабу насильно ни к чему не принудишь. До сих пор у них не было никаких забот с младшим сыном, который, как она верила, любит их больше всего на свете. Она подумала о том, что, возможно, из-за охватившего ее страха она слишком грубо обрушилась на Чабу, а будь у нее с ним разговор с глазу на глаз, все, видимо, пошло бы по-другому. Но она боялась, и боялась отнюдь не без оснований. Ее сыновья, конечно, ничего не знают о том, что их отец, а ее муж, не любит Гитлера и что он уехал из Лондона с твердым решением предупредить регента о серьезных последствиях секретного совещания в Берхтесгадене. Она знала и о том, что на мужа оказывали влияние определенные английские круги. Если немцы пронюхают об антинацистской деятельности мужа, то они обязательно пришьют ему и дело Радовича, хотя (это она знала точно) у регента не было более антибольшевистски настроенного советника, чем генерал Аттила Хайду. Однако, несмотря на это, Гитлер мог все равно скомпрометировать Хайду и потребовать у Хорти его немедленной отставки. С беспокойством она думала о скором возвращении мужа.

Вскоре она уснула, но проспала недолго, так как ее разбудила старая экономка Аннабелла. Эльфи инстинктивно посмотрела на стенные часы — было десять минут седьмого.

— Баронесса, вас просят к телефону, — тихо сказала экономка.

— К телефону? В такое время? — надев халатик и бросив беглый взгляд в зеркало, она скорчила гримасу. — Кто звонит?

— Профессор Эккер.

Эльфи поспешила к телефону.

— Прошу прощения, уважаемая госпожа, что я так рано беспокою вас. К этому принудило меня неотложное дело, по которому мне необходимо переговорить с вами. — Слова так и лились из профессора водопадом. Рассказав о ночном допросе, он продолжал: — Уважаемая госпожа, я, как член совета университета и его представитель, несу, так сказать, ответственность за своего самого любимого ученика, за которого я поручился. Моего поручительства оказалось достаточно для того, чтобы Чабу не арестовали. — На какое-то время он умолк, словно ожидал благодарности от генеральши, но она молчала. — Его показания не занесли даже в протокол, что имеет немаловажное значение. — Генеральша продолжала молчать, так как думала в этот момент о своем муже и о том, какими последствиями может обернуться для него все случившееся. — Однако в настоящее время, уважаемая госпожа, важно отнюдь не это. Иначе я бы вас и беспокоить не стал.

— Тогда что же, дорогой Эккер? — с трудом выговорила она.

— Сейчас узнаете, уважаемая госпожа, сейчас узнаете. Полчаса назад ко мне на квартиру приехал штурмбанфюрер Браун и сказал, что ему не понравилось поведение Чабы, и особенно его упрямство. На допросе Чабы я в его присутствии и в присутствии Эндре заявил Брауну о том, что оба они, как только вспомнят что-нибудь по делу Радовича, сообщат об этом в гестапо. Я думаю, уважаемая госпожа, мое обещание следует рассматривать как своеобразную подписку о лояльности вашего сына, на что я решился, руководствуясь чисто гуманными принципами.

— Да-да, разумеется, — поспешила заверить госпожа. — Однако, ради бога, извините меня, дорогой господин профессор, но я все еще никак не могу понять, в чем же, собственно, проблема.

— Дело в том, уважаемая госпожа, что Чаба не пожелал подтвердить моего обещания.

— Как это так? Он что — отказался?

— По сути дела, да. Он, правда, молчал, однако упрямое молчание в такой ситуации равносильно отказу.

— Боже праведный, этот ребенок сведет меня с ума! — запричитала госпожа, и Эккер уловил в ее голосе нотки страха. — Уважаемый господин профессор, я готова принять вас и поговорить.

На несколько секунд в трубке воцарилась тишина. Госпожа уже подумала, не положил ли ее Эккер, как вдруг он заговорил:

— Если разрешите, уважаемая госпожа, я хотел бы дать вам один совет.

— Разумеется, вы очень добры.

— Я вам советую и прошу вас одновременно разрешить мне в вашем присутствии поговорить с Чабой. Я бы хотел объяснить ему кое-какие вещи, а вас, уважаемая госпожа, просил бы поддержать меня.

Генеральша с облегчением вздохнула.

— Буду очень вам благодарна, дорогой Эккер, — затараторила она, — очень благодарна. Большое вам спасибо за вашу добровольную помощь.

Спустя час профессор Эккер в сопровождении Эндре уже появился на вилле генерала Хайду. Позвали Чабу, который, увидев профессора, очень удивился, не зная, чем вызван столь ранний визит. Чаба был явно не в настроении: он устал и совсем не выспался.

Вскоре в зал вошли Вальтер фон Гуттен и Аттила. Профессор галантно поцеловал ручку госпоже Эльфи, по-дружески поздоровался с остальными, а уж затем начал обстоятельно излагать свои мысли. После первых же слов профессора Чаба понял, что этот ранний визит предназначался именно ему, а он сам выступал перед членами семьи в качестве этакого обвиняемого. Чувство горечи и обиды охватило Чабу, которому захотелось поскорее уйти отсюда, чтобы не видеть никого.

А профессор Эккер тем временем продолжал говорить о том, что моральный долг требует от Чабы и Эндре по мере сил помочь следствию.

— Вы ночью, дорогой друг, — обратился профессор к Чабе, — ничего не обещали в этом направлении...

— И сейчас не собираюсь обещать, — перебил Эккера юноша. — Было бы очень странно, если, бы я доносил на своего друга. Я не был и никогда не буду доносчиком гестапо. И вообще, с меня довольно этой катавасии. — Повернувшись к матери, он спросил: — Я могу уйти?

— Нет. Ты останешься здесь! — решительно заявила генеральша. — И будешь отвечать...

— Ну прошу тебя, мама.

— То, о чем тебя просит господин профессор, не предательство. Ты понимаешь?

— Не понимаю, но все равно.

— Выяснилось, что Радович коммунист, а наша моральная обязанность заключается в разоблачении коммунистов. Тебе понятно?

— Наша? И моя тоже?

— И твоя тоже.

— Не знаю, какой моралью вы руководствуетесь. Милан — мой друг, а, по моим представлениям, дружба — это большое и святое чувство.

— Он твой друг? Это после того, что случилось?

— Да, и после этого тоже, мама. — Чаба осмотрел присутствующих. Лишь один Эндре не выдержал его взгляда и опустил глаза. — Я люблю его не как коммуниста, а как человека...

— Хватит рассусоливать! Радович коммунист, и это главное! — резко перебил его Вальтер.

Чаба с удивлением уставился на дядю. «И этот тоже завозмущался! А что бы он сказал, если бы я ему прямо в глаза заявил, что ненавижу гомиков?»

Гуттен перехватил взгляд юноши и, словно угадав ход его мыслей, сразу же стал более мягким и более покладистым:

— Не сердись, сынок, я разнервничался. Но в данном случае речь идет об очень серьезном деле.

— Я знаю, но от своего друга я все равно не откажусь. — Чаба бросил взгляд на Эндре и продолжал: — Другие пусть делают, что хотят, а я на сделку с собственной совестью не пойду. Хочу, чтобы вы меня поняли. Милан у меня на глазах не делал ничего такого, чтобы я мог заподозрить его в принадлежности к компартии.

Аттила встал и подошел к брату.

— Ничего? — удивленно спросил он.

— Ничего.

— Тогда разреши напомнить тебе кое о чем. Например, о том, что произошло летом прошлого года на Балатоне. Не помнишь? А разве тогдашнее поведение Радовича не свидетельствовало о том, что он коммунист?

— В прошлом году? Насколько мне известно, ничего подозрительного не случилось. Мы все вместе провели летний отдых, — затараторила генеральша.

— Вы с папой тогда как раз уезжали на несколько дней к дядюшке Пиште, — заметил Аттила.

— Да, помню. И что же случилось за это время?

— Да ничего особенного, — ответил Чаба. — Радович побил Бабарци, и ты знаешь, за что именно, однако это отнюдь не коммунистический акт. Не нужно быть коммунистом, чтобы научить Бабарци правилам хорошего тона.

— Я не это имел в виду. — Аттила покраснел как рак. — Ты это хорошо знаешь. Я имею в виду его заявление, направленное против Гитлера, и вообще его поведение. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что Радович лютой ненавистью ненавидит всех немцев?

— Нисколько не больше, чем их ненавидел Петефи или, скажем, Кошут. Если придерживаться твоей точки зрения, то можно обвинить всю Венгрию в том, что она коммунистическая страна, так как большая часть ее населения ненавидит немцев...

— Прошу прощения, — с улыбкой перебил юношу Эккер, — мой друг Чаба абсолютно прав, но здесь речь идет совсем не об этом. Что правда, то правда, в Венгрии многие не многие не любят немцев, и среди тех, кто не любит немцев, не все коммунисты. Однако каждый коммунист их на самом деле не любит. Милан Радович как раз относится к их числу. Я же хотел бы обратить внимание Чабы на само понятие «дружба» и на то, насколько этично защищать такую дружбу. Должен признаться, что мне лично поведение Чабы очень понравилось. Нам нужно уважать людей, которые по-серьезному мыслят и готовы отстаивать свои убеждения. Это настоящие люди с цельным характером.

И хотя Эльфи сильно сердилась на Чабу, эти слова Эккера были приятны ей и в какой-то степени успокоили ее, так как они как бы подтверждали ее правоту относительно того, что ее младший сын не какое-то ничтожество, а яркая личность, которую уважает сам Эккер.

— Я позволю себе продолжать, — проговорил Эккер. — Я лично твердо убежден в том, что Чаба ничего не знал о коммунистической принадлежности и подпольной деятельности Радовича, однако, само собой разумеется, это не означает, что Радович не является членом коммунистической партии. Несчастный во всем признался, а Чабе надлежит поразмыслить над тем, каким образом Радович злоупотреблял его дружбой. Как же можно считать себя чьим-то другом, когда тот лишь наполовину открывается перед тобой, а вторую, быть может самую главную, половину своего «я» скрывает от тебя. Настоящая дружба предусматривает полную отдачу, полное духовное раскрытие перед своим другом. Возможно, что именно поэтому в наше время так редко встречается настоящая дружба. Вот и выходит, что Милан Радович злоупотреблял этим замечательным человеческим чувством, а от вас или, точнее говоря, от нас требует полной откровенности. Мы были откровенны с ним, а он с нами — нет.

— Совершенно верно, господин профессор, — поддержал профессора Эндре. — Вы абсолютно правы. Я, например, по-настоящему люблю Милана. Правда, я не раз спорил с ним, но это дела не меняет. Теперь же, как мне ни больно признавать это, я должен сказать, что он меня обманул.

Чаба смотрел на теолога и молчал. Слова Эккера заставили его задуматься. И хотя тот вроде бы говорил все правильно, какое-то внутреннее чутье подсказывало Чабе, чтобы он ни в коем случае не отказывался от дружбы с Радовичем.

— Сынок, я считаю, что господин профессор абсолютно прав, — тихим, уговаривающим тоном проговорила генеральша. — Нам стало ясно, что ты не повредишь дружбе, если дашь обещание полиции.

— Я точно такого же мнения, Чаба, — заметил подполковник. — Считаю, что нам следует поблагодарить господина профессора за то, что он поручился за тебя.

— Да, конечно, — неуверенно вымолвил Чаба. — Спасибо, однако никаких обещаний я давать не буду. Этого я сделать не могу. Я сам не коммунист, могу поклясться, что это так, но полицейским доносчиком я не буду. — Проговорив эти слова, он посмотрел на Аттилу, который, поняв, на что намекает младший брат, выдержал его взгляд.

— Выполнить свой долг перед родиной — это не донос! — решительно заявил Аттила.

— Это кто как понимает. Я такого обещания не дам. Если Браун этого не поймет, пусть высылает меня из страны. Больше я ничего сказать не могу.

Чаба в детстве очень много читал, и не только о приключениях и путешествиях, но и серьезную литературу о поисках человеческого счастья. Чаба воспринимал понятие «счастье», как состояние, когда гармонично сочетается физическое и духовное начало. Он любил Андреа, а она его, и их любовь как раз и создала ту самую гармонию, которая необходима для счастья. Сейчас же Чаба с горечью начал понимать, что одной только любви для такой гармонии недостаточно. После ареста Милана Чаба уже не чувствовал себя по-настоящему счастливым, его безмятежная жизнь была омрачена этим печальным событием, которое сказывалось даже на его отношении к Андреа.

Закрыв глаза, Чаба лежал на кровати, чувствуя, что и Андреа не спит.

— Сердишься? — спросил ее Чаба. — Не сердись.

— Милан твой друг, и было бы странно, если бы ты вел себя как-то иначе. Я так люблю тебя.

Последние слова Андреа пришлись по душе Чабе, он немного успокоился и чуть-чуть расслабился.

— Самое печальное во всей этой истории заключается в том, что теперь все отвернулись от Милана и говорят о нем черт знает какие небылицы. Высказывают различные предположения, чтобы как-то оправдать собственное поведение. Сегодня утром у нас был Эккер.

— И ты мне об этом не сказал? — Андреа приподнялась и облокотилась. Одеяло сползло у нее с одного плеча.

— Он привез с собой Эндре, — продолжал Чаба. — Я только сейчас понял, что это была отнюдь не случайная встреча. Я чувствовал это. Все они, как бы сговорившись, ополчились против меня. Но самое неожиданное заключается в том, что им удалось склонить на свою сторону и мою мать.

— Твою мать?

— Да, представь себе, — с горечью произнес он. — Я же тебе говорил вчера: когда меня забирали, я не видел ее. И дядюшку Вальтера я нигде не видел. Весь дом словно вымер, а на самом деле всех их тоже допрашивали. И не только допрашивали, но и пугали. По словам Брауна, они тоже виноваты в том, что я дружу с коммунистом. Когда я вернулся домой, мать встретила меня с заплаканными глазами. Я даже не могу тебе объяснить, как я разочарован. Поверь мне, она действительно умная и смелая женщина, даже больше того. — У Андреа на этот счет было свое мнение, но она не стала его высказывать, а лишь едва заметно улыбнулась. — И вот представь, она стоит передо мной плачущая, с кругами под глазами, и не просто стоит, а нападает на меня, говорит, что якобы я разрушаю семью, злоупотребляю гостеприимством и уж если не думаю об отце, то хотя бы подумал о ней, родной матери, и о дядюшке Вальтере.

«Бедняжка, все-то тебя обижают», — подумала она и, поцеловав его, села на кровати.

— Думаю, если сегодня вечером приедет твой отец, будет настоящее представление, — заметила Андреа.

— Знаю. — Чаба пожал плечами: — Но ничего другого я сделать не могу. Ты же сама сказала, что я поступил правильно.

— Разумеется, правильно, но отец твой будет возмущен.

В отношении отца у Чабы не было никаких неясностей. Он с нетерпением ждал его приезда. Генерал, разумеется, никак не мог остаться безучастным к дружбе своего младшего сына с коммунистом.