Последний порог

Чабу охватило беспокойство. «Боже мой, — лихорадочно думал он, — и почему только этот толстяк ничего не говорит или, быть может, он испытывает мои нервы? Да, дорогой господин, нервы мои ни к черту не годятся! Старший брат у меня доносчик и так ударил меня по лицу, что у меня до сих пор ужасно болит подбородок. Сейчас же я очень хочу спать, господин Браун, — так вас, кажется, зовут? — и к тому же боюсь вас. Если же вам приятно играть в молчанку, то и я могу ничего не говорить...»

— Значит, вы Чаба Хайду? — вдруг спросил Браун тонким, но решительным голосом.

Чаба кивнул. И снова наступила долгая пауза. До сих пор Чабе ни разу не приходилось разговаривать ни с одним гестаповцем, о них он знал лишь понаслышке. Иногда, правда, он мысленно представлял, что когда-нибудь встретится с ними, но в его воображении это были высокие светловолосые молодчики с голубыми глазами, этакие германские исполины, полубоги арийской расы, непобедимые тевтонцы. Он вспомнил команду немецких спортсменов, которую видел на открытии Олимпийских игр, когда она проходила торжественным маршем, и потому теперь испытывал сильное разочарование. У этого Брауна только фамилия немецкая да прическа, а во всем остальном он похож на итальянца, на простого уличного певца из Венеции, хотя голос у него далеко не певческий. И все-таки что-то подсказывало Чабе, что с ним нужно быть поосторожней: не зря же он сидит за таким громадным столом. Затем Чаба почему-то вспомнил о своей матери, пожалел, что не зашел к ней. Потом вдруг в голову ему пришла мысль: она не вышла из своей комнаты, вот его и забрали... А может, ее просто не было дома? Он ничего не понимал...

От своих мыслей Чаба отвлекся только тогда, когда отворилась дверь и в комнату вошел молодой светловолосый человек в очках. Подойдя к Брауну, он что-то зашептал ему на ухо, а штурмбанфюрер лишь молча кивнул.

Очкарик показал рукой на дверь, на пороге которой появились профессор Эккер и Эндре. У окна рядом стояли два стула, на которые очкарик вежливо указал Эккеру, улыбнувшись ему при этом.

Приход профессора и приятеля несколько успокоил Чабу. Он по-дружески кивком поздоровался с большеголовым профессором, который ответил своему ученику чуть заметной улыбкой.

— Вы уже подписали протокол, господин профессор? — вежливо спросил Браун у Эккера.

— Разумеется, — ответил тот. — Могу я закурить?

— Пожалуйста, господин профессор.

Эккер закурил. Очкарик предупредительно подал ему пепельницу. Профессор поблагодарил.

— Прошу прощения, — проговорил Эндре, вставая. — Я бы хотел получить ответ...

— Какой ответ? На что? — Браун с удивлением уставился на Поора.

— До каких пор вы намерены держать меня здесь?..

— Садитесь и не шумите, — сказал Браун.

Эндре испуганно сел. Его допрашивали почти целый час перекрестным методом, надеясь вселить в него страх и принудить к чистосердечному признанию. Первые минуты он очень боялся, но вскоре, поборов страх, начал мысленно молиться: «Господи, дай мне силы в сей трудный момент. Загляни в мою душу, и ты увидишь, что в ней нет злобы, все мы, и я в том числе, твои слуги. Я смиренно несу свой крест...»

Глядя на Чабу, Эндре видел, что тот отвечает спокойно на задаваемые ему вопросы, нисколько не боясь, временами он даже улыбается. Четкие, спокойные ответы друга вселили в Эндре уверенность, что он, видимо, не принимал участия ни в каких противозаконных действиях и ничего не знал о нелегальной деятельности Милана. Эндре посмотрел на Эккера. Профессор курил, следя маленькими сощуренными глазками не за Брауном, а за Чабой.

Штурмбанфюрер явно не спешил, он машинально задавал вопросы, записывая ответы. Тихо, словно для себя, он повторил:

— Чаба Хайду, родился в Будапеште десятого февраля тысяча девятьсот шестнадцатого года. Мать — Эльфи фон Гуттен, баронесса. Отец — Аттила Хайду, генерал-майор, евангелического вероисповедания. Окончил гимназию, в настоящее время студент второго курса медицинского факультета, проживает у родного дяди, барона Вальтера фон Гуттена, подполковника генерального штаба. Одновременно изучает философию, регулярно посещая лекции профессора доктора Отто Эккера, успешно сдал экзамены по курсу древней философии.

Браун посмотрел на юношу, удивляясь тому, что Чаба не был членом ни одной молодежной организации, хотя в университете действовала не только «Гитлерюгенд», но и различные спортивные и религиозные организации. Однако было известно, что Чаба и в Венгрии жил точно такой же замкнутой жизнью. Это вызывало подозрения.

— А в кружке черкесов вы не состояли? — спросил Браун.

— Не состоял, — ответил Чаба, не понимая, почему следователь смотрит на него с подозрением. — Сожалею, но я на самом деле не был и черкесом. — И он смущенно улыбнулся.

Браун тоже улыбнулся. Откинувшись на спинку стула, он спросил:

— Это не имеет к делу ни малейшего отношения, но мне просто любопытно: почему вы не были членом кружка черкесов? — Он потрогал свой подбородок и добавил: — Это сугубо личный вопрос.

Чаба стал еще спокойнее, ему начал нравиться этот человек с тонким голосом. «Выходит, что эти люди, вовсе не варвары. У них даже чувство здорового юмора имеется».

— Думаю, не стал только потому, что все члены кружка черкесов носят свою форму, а я не люблю никакие формы.

— И это говорите вы, у которого отец и брат — военные. — Браун изумленно улыбнулся.

— Это так. Я полагаю, что в одной семье вполне достаточно двух военных, даже больше чем достаточно. — Чаба посмотрел на профессора, который хихикнул при этих словах. — А разве я не прав, профессор? — Чаба закурил, так как руки у него уже не дрожали. Глубоко затянувшись несколько раз, он вообще уверовал в себя и продолжал, обращаясь к Брауну: — Знаете ли, человек трудно переносит даже нормальное течение жизни, а если это так, тогда зачем же обременять себя лишними вещами. Разве я не прав?

В темных глазах Брауна вспыхнули искорки любопытства. «А этот парень идет по нужному пути, — решил мысленно следователь. — Его смело можно причислить к группе болтунов. Нужно его разговорить, подробнее познакомиться с образом его мышления, потом будет совсем нетрудно определить его политические симпатии и антипатии».

— Нормальное течение жизни? Что вы понимаете под этим?

— Ну как бы вам это объяснить? — смутился Чаба, сожалея о том, что сказал больше, чем следовало. — Ну, знаете ли, каждый человек родится для чего-нибудь.

— Это естественно, — согласился Браун. — Но не все знают, для чего они родились на этот свет. Не так ли?

— Так-то оно так, но в мире к этому времени уже установился какой-то порядок, о котором новорожденный, естественно, не имеет ни малейшего представления. Позже, когда ребенок подрастет, в нем воспитывают — ну как бы вам сказать — любовь к этому порядку или, строго говоря, внушают, что он единственно верный и справедливый.

— О какой справедливости вы, собственно, говорите? — спросил Браун.

Чаба пожал плечами, чувствуя, что ему будет нелегко выразить собственные мысли. В конце концов он решил, что ему нет никакого смысла красоваться перед штурмбанфюрером.

— Нам постоянно внушают, что власть, и режим ниспосланы нам богом и каждый человек должен воспринимать это как должное. Но я полагаю, что режим или порядок охраняют человеческие законы.

«В этих мыслях довольно сильно чувствуется влияние марксистских, более того, ленинских идей, — решил про себя Браун. — Не исключено, что этот парень принимал или же принимает участие и по сей день в сборищах людей, где такие мысли высказывают, умело замаскировав их. Мне уже не раз приходилось встречаться с подобными типами. Обычно это избалованные дети богатых родителей, которые обожают различные анархистские планы преобразования мира...»

— И вы не согласны с этим нормальным течением жизни или так называемой справедливостью?

— Ну как бы вам сказать, чтобы понятнее было? — Чаба посмотрел на Эккера, словно ожидал от него подсказки, — профессор взглядом как бы подбадривал его. — Собственно говоря, меня все это нисколько не интересует. Воспринимаю как уже существующее, и только. Я же говорил о лишних вещах, о форме, что все это одни глупости.

— Да-да... — Браун хотел дождаться от юноши ответа на свой вопрос. — Глупости... А почему именно глупости?

— Потому что человеку трудно переносить и нормальное течение жизни, как я уже сказал.

Браун победно улыбнулся: он явно наслаждался замешательством юноши.

— Значит, трудно, говорите, — подытожил он. — А если это так, то хочется узнать, почему именно трудно? Нужно же это узнать!

Чаба встал, подошел к Эккеру, стряхнул пепел с сигареты в пепельницу, стоявшую на столе.

Профессор шепотом и так, чтобы никто не заметил, сказал Чабе:

— По-умному и смелее.

Чаба повернулся и посмотрел на Эндре, который был погружен в свои мысли. Губы его шевелились, будто он шептал: «Осторожно, не верь ему!»

«Осторожно. А почему мне нужно осторожничать? Самое главное, я венгерский подданный. Ничего преступного я не совершил, никаких доказательств против меня у них нет. Отец мой как-никак является военным советником при самом регенте, так что иметь дело с ним они не осмелятся». Все это мгновенно мелькнуло в голове у Чабы.

— Видите ли, — в голосе юноши зазвучали нотки некоторого превосходства, — законы общества или режима сковывают личность. Я человек самолюбивый, иначе говоря, индивидуалист и потому уже не люблю, когда кто-нибудь урезает или же сковывает мою индивидуальную свободу. Поводом для этого, как правило, является, как обычно говорят, защита интересов общества. Ну хорошо, мы не звери, я это понимаю. Однако любое ущемление моей личной, иначе говоря, индивидуальной свободы я воспринимаю как какую-то тяжесть, бремя и потому стараюсь жить в рамках режима, правда, но все-таки свободно. — Чем больше Чаба говорил, тем увереннее становился в своей правоте. Он уже подумал о том, как сейчас проучит этого итальянского шарманщика, поскольку Брауна, считал он, только и можно использовать в этом качестве. Сейчас он ему такое скажет, что тот будет, словно рыба, жадно хватать ртом воздух. — Могу сказать, что я не намерен отказываться от остатков своей индивидуальной свободы.

— Тут я вас что-то не пойму, — проговорил Браун, нахмурив брови.

— Я выражался ясно. — Чаба развел руками: — Люди любят играть и играют. Не выходя за рамки режима или порядка, они создают все новые и новые режимчики или более мелкие организации порядка, которые, хотят они того или не хотят, урезают их последние свободы — я имею в виду организацию черкесов, всевозможные клубы, сообщества, различные партии, — продумывают новые правила, инструкции, законы... Думаю, что теперь вы понимаете меня. Нет? — Чаба махнул рукой. — Я знаю, что это, так сказать, все вещи добровольные и личность сама решает, вступать ей туда-то и туда-то или не вступать. Я, как видите, не вступил. Я не люблю стоять по стойке «смирно», не люблю и не хочу по воскресеньям маршировать вместе с другими... Я, видите ли, хочу спокойно и свободно гулять, прогуливаться, валяться на диване, валять дурака — короче говоря, не выходя за рамки режима, делать то, что мне заблагорассудится.

— Понятно, — проговорил неожиданно Браун. — Мне кажется, я вас понял. — Он и на самом деле был убежден в том, что понял юношу. «Нет никакого сомнения в том, что Чаба Хайду анархист, противник существующего режима. Теперь ясно, почему он попал в число ближайших друзей Милана Радовича». — Вы, конечно, знаете, что Радович коммунист? — безо всякого перехода спросил Браун. — Знаете, не так ли?

Упоминание имени друга явилось для Чабы как бы неожиданностью, и он моментально вспомнил, что тот арестован. Настроение сразу же испортилось, а от недавней уверенности не осталось и следа. Милан ведь тоже венгерский подданный, но его арестовали. В мозгу промелькнули картины ужасов, творимых гестапо, о которых в университете по секрету рассказывали студенты. А вслед за этим на ум пришли воспоминания прошедшего года — эсэсовцы, марширующие по улицам, и молодчики из отряда СА, устраивающие еврейские погромы. Вспомнил он и пятое февраля, когда вместе с друзьями решил отпраздновать день своего рождения.

...Он ждал телеграмму из Будапешта от Андреа, а почтальон, который обычно разносил телеграммы, почему-то не шел. Уже несколько дней подряд стояла морозная ветренная погода, а снег все сыпал и сыпал — сугробы достигали почти человеческого роста.

В комнату Чабы вошел дядюшка Геза. По-дружески похлопав юношу по плечу, он пожелал ему всех благ. Они выпили за рождение Чабы. И только после этого Геза передал ему длинное и нежное письмо от Андреа. Чаба очень обрадовался, и к нему снова вернулось хорошее настроение. Они разговаривали обо всем: о любви, о профессии врача, о планах на ближайшее будущее. Постепенно разговор зашел и о настоящем.

Дядюшка Геза и без того хорошо знал Чабу и его точку зрения на происходящие в мире события, так что сообщить ему что-либо новое было трудно, разве только об антинацистских выступлениях студентов.

Дядюшка Геза очень осторожно поинтересовался, не поддерживает ли он, Чаба, связей с какой-нибудь антинацистской организацией или же кружком.

Чаба с улыбкой ответил, что он не является членом ни одной организации, однако среди его друзей имеются юноши, которые настроены против гитлеровского режима. Что же касается его лично, то он и впредь не намерен вступать ни в какую организацию, даже если его об этом будут просить. И не вступит он по многим причинам, а самое главное, потому, что он приехал сюда учиться, чтобы стать хорошим врачом, а отнюдь не для того, чтобы заниматься политикой. Он не собирается терять ни своей независимости, ни своей свободы, зная, что нелегальная работа требует от человека многого. Да он и не подготовлен вовсе для такого рода деятельности.

Дядюшка Геза хотя на днях и узнал обо всем этом от дочери, однако остался при своем мнении, считая, что Чаба является членом одной из студенческих антигитлеровских тайных организаций, и потому показал ему не без умысла копию секретного приказа политической полиции, размноженный оригинал которого был разослан по всем полициям империи.

Читая этот приказ, Чаба невольно задумался над тем, от кого дядюшка Геза, корреспондент Венгерского телеграфного агентства, мог получить его. В бумаге говорилось о том, что «в связи с резким ростом активности нелегальной компартии необходимо значительно усилить борьбу против нее...». Чаба запомнил даже целую фразу из этого приказа: «...Нам никогда не удастся полностью уничтожить подпольное движение, если мы и впредь будем бороться с его участниками, опираясь лишь на один Уголовный кодекс...»

Браун терпеливо ждал ответа Чабы, а тот упорно молчал, мысленно восстанавливая в голове беспощадные параграфы секретного приказа, согласно которым должны быть немедленно арестованы не только члены компартии, но и лица, подозреваемые в антигосударственных настроениях.

И снова Чабу охватил страх: «Выходит, этот человек может арестовать меня всего лишь по подозрению. А венгерское гражданство нисколько не защитит меня. Я должен обращать внимание на каждое его слово, на каждый жест или ужимку».

— Вы, конечно, знаете, что Радович коммунист? — снова повторил свой вопрос Браун.

— А вы полагаете, что Милан Радович рассказывал мне об этом? Нет, он со мной о таких вещах никогда не говорил. Да я и не думаю, чтобы он был членом компартии.

— Это факт, господин Хайду, — проговорил Браун, сверля Чабу взглядом. — Он сам признался.

— Удивительно.

— Что он признался?

— И это тоже. Но я имел в виду не это, а то, что Радович коммунист.

С этого момента Браун начал задавать вопросы с присущей ему быстротой, стараясь сбить допрашиваемого с толку.

— Может, он национал-социалист?

— Как так? По-вашему выходит, кто не коммунист, тот, значит, национал-социалист?

Браун поднял руку. Карандаш он держал так, как дирижер держит свою палочку.

— Молодой человек, вы не спрашивайте меня, а отвечайте на мои вопросы.

— На такие вопросы я не могу отвечать.

— Кто не коммунист, тот антикоммунист.

— Ну что вы! Это было бы слишком просто. Я, кажется, начинаю понимать вашу логику. — Чабу душила злость. — Но я не дурак. — Он язвительно улыбнулся: — Выходит, раз Радович не национал-социалист, то он обязательно большевик. Так жонглировать словами я не могу, ведь это не игра, господин штурмбанфюрер. Я, если изволите знать, тоже не являюсь национал-социалистом. — Последние слова Чаба произнес особенно серьезно, взгляд его был холоден.

— В этом я убежден, — ледяным тоном заключил Браун. — И еще кое в чем.

— Вы хотите сказать, что я коммунист?

— Что я думаю и что я хочу сказать, господин Хайду, это уже мое дело.

Пожав плечами, Чаба замолчал. Ему показалось странным то, что его допрашивали в присутствии Эндре и Эккера. Возможно, Браун рассчитывал на то, что он станет говорить о Милане иначе, чем Эндре или профессор? Интересно, куда же подевались мать и дядюшка Вальтер? Затянувшееся молчание становилось невыносимым.

Совершенно неожиданно заговорил Эккер. Казалось, голос его доносился откуда-то издалека. Чаба полуобернулся к профессору, который не спеша промокал платком потный лоб, на губах у него играло нечто похожее на улыбку.

— Прощу прощения, господин штурмбанфюрер, что я заговорил без вашего разрешения, но думаю, что вы поймете мое благое намерение и извините меня за это.

— Пожалуйста, господин профессор, — подобострастно произнес Браун.

Эккер встал и, делая мелкие шажки, прошелся перед Чабой. Теперь он был на целую голову выше сидевшего юноши.

— Господин штурмбанфюрер, — начал Эккер дружески-поучительным тоном, — вы тысячу раз правы. Мы, — левой рукой он показал на Эндре, а правую руку положил на плечо Чабе, — с друзьями прекрасно понимаем, что вы выполняете свой долг, хотите, так сказать, пролить свет на очень трудное для нашего понимания дело, которое для нас лично является не только сложным, но и печальным. Я думаю, что могу сказать не только от своего имени, но и от имени моих друзей, что все мы хотим помочь вам. Да-да, уважаемый господин штурмбанфюрер, мы хотим вам помочь, но сделать это очень трудно, когда нас считают как бы сообщниками или же просто подозревают. Извините...

Вы, господин штурмбанфюрер, кое о чем забыли. То, о чем я сейчас скажу, очень важно, так как, если оставить это без внимания, то может получиться серьезное недоразумение — мы не найдем общего языка и той точки соприкосновения, без которой невозможно достичь нужных результатов. — Проговорив это, Эккер приблизился к столу: — Господин штурмбанфюрер, вы, видимо, запамятовали, что мои друзья являются венгерскими подданными, выросли они и воспитывались в венгерских условиях, а следовательно, образ мышления у них тоже венгерский, да и на все события современной жизни (как на хорошие, так и на плохие) они смотрят совершенно другими глазами, судят о них по писаным и неписаным законам Венгрии. Иначе говоря, человек, которого считают там антифашистом, вовсе не является государственным преступником, а антикоммунист может быть таковым, и так далее и тому подобное.

Вы говорите, что Радович коммунист, и нам, к сожалению, приходится этому верить. Но Милан Радович тоже венгерский подданный, и если бы он не был членом нелегальной компартии, то, как венгерский гражданин, с полным правом мог бы разделить антифашистские взгляды, поскольку в Венгрии национал-социалистская партия вовсе не является правящей партией. Вы же ждете от моего ученика и друга Чабы Хайду, чтобы он на ваш вопрос ответил конкретным «да» или же «нет».

Извините, господин штурмбанфюрер, это просто-таки невозможно. Мои друзья — а я их обоих хорошо знаю, так как они вот уже два года учатся у меня, — кроме белого и черного цвета различают еще и различные оттенки. И если, например, Милан Радович как-нибудь в разговоре со своим другом Чабой говорил — а я уверен, такое обязательно было, — что он не любит фюрера, ненавидит национал-социалистов и тому подобное, то из этого вовсе не следует делать вывод, что Радович коммунист, хотя бы потому, что в Венгрии до сих пор многие ведущие политики выступают с заявлениями, направленными против фюрера, разделяют антифашистские взгляды. Но, уважаемый господин штурмбанфюрер, все это нисколько не мешает этим людям ненавидеть коммунистические идеи. — Улыбнувшись сначала Чабе, а затем теологу, он приблизился к Брауну: — Господин штурмбанфюрер, вы хорошо знаете, что я отнюдь не намеревался присутствовать на этом допросе и, лишь уступив просьбе вашего начальства, как член совета университета согласился прийти сюда и высказать свое мнение.

Браун с любопытством посмотрел на улыбающееся лицо Эккера:

— Ну-с, господин профессор, я вас слушаю, меня очень интересует ваше мнение.

— Можете смело зафиксировать мои слова в протоколе. Мои ученики заявляют, что они не знали о том, что Милан Радович является членом коммунистической партии, не знали они и того, что он принимал участие в нелегальной деятельности на территории империи или других стран. Так ведь, ребята?

Чаба кивнул, бросив на профессора взгляд, полный благодарности.

— Так оно и есть, — чуть ли не в один голос заявили оба юноши.

— Они обещают вам, — продолжал Эккер, — что если вспомнят что-нибудь важное, имеющее отношение к делу Радовича, то незамедлительно сообщат об этом вам. Не так ли?

— Я обещаю, — устало проговорил теолог и вопросительно посмотрел на Чабу, который молчал, устремив неподвижный взгляд куда-то вдаль.

Домой Чаба вернулся только на рассвете. Выйдя из такси, он сразу же заметил, что домашние еще не спят. Ему очень хотелось избежать встречи с ними, но он понял, что это ему не удастся. «Будь что будет», — мысленно решил он, однако в дом вошел с чувством угрызения совести.

Мать встретила его в холле. Лицо ее была заплакано, под глазами темные круги.

— Ты всю семью свел с ума!

— Я не знаю, о чем ты говоришь, мама.

В дверях, которые вели из библиотеки, появилась фигура Вальтера фон Гуттена, а позади него выглядывал Аттила.