Юность Бабы-Яги

Идея смыться за границу была дерзкой и правильной, но преждевременной, а потому – неплодотворной. Пусть Виолетта и чувствовала себя отнюдь не школьницей, а вполне созревшей женщиной, однако для паспортного стола и тем более – для ОВИРа это обстоятельство роли не играло. Деньги, конечно, многое решают, да чего там – почти все решают, все зависит от суммы, и можно было бы и возраст прибавить, и фамилию сменить, и паспорт сделать, но все такого рода меры были бы скоропалительны и неразумны. Так решил Гамлет, которому (помимо разумных доводов и логики) не очень хотелось отпускать от себя Виолетту так быстро и, возможно – навсегда. Первая же их близость в гостинице (точно так же, как и его предшественнику Герасиму) с вопиющей правдивостью открыла Гамлету всю незатейливую простоту его прежней половой жизни, ее досадное и скучное однообразие, не подобающее его возрасту и положению. Ведь в самом деле, когда ты можешь купить себе любые наслаждения, но не знаешь – где, почем и кто продаст; если те, кто наслаждениями торгуют, уверяют в том, что их товар – самое-самое что ни на есть наслаждение, и ты им веришь и думаешь, что лучше не бывает, а потом оказывается, что бывает, да еще как! – то, разумеется, становится обидно: ведь столько лет прошло, а настоящее прошло мимо. И чувствуешь себя обворованным судьбой простаком, который всю жизнь блеф принимал за полный тузовый покер. Ну, не попадались Гамлету никогда женщины высокого класса! Ну, не везло ему! Одни только красивые ремесленницы, которым, как оказалось, до любовного искусства было так же далеко, как фотографии в уголовном деле (в фас и в профиль) – до портрета Модильяни, как хореографическому кружку трамвайного депо – до балета Мориса Бежара. Виолетта показала ему, чем он был несправедливо обделен все предыдущие годы. И естественно, что Гамлет вот так запросто и скоро не мог расстаться с обретенным вдруг и не дорого – подлинником вместо прежних подделок. Словом, напрасно Виолетта приоткрыла ему свои возможности, свое незабываемое искусство. Если бы не приоткрыла – могла бы уехать и пораньше. Но, с другой стороны разумнее и правильнее было все-таки закончить школу и получить паспорт, тем более, что это уже скоро. И ей польза, и Гамлету хорошо.

А основную задачу – удрать из дома и спрятаться понадежнее – можно было решить и в Москве: город ведь большой, тут и не такие прячутся. Поменять школу, уехать в другой район – не проблема. Можно, конечно, и паспорт справить, и аттестат зрелости купить, и фамилию поменять, тут в метро даже дипломами о высшем образовании в открытую торгуют. Но все же лучше по-настоящему. А перевод в другую школу, без лишних вопросов дирекции и учителей – совсем пустяк, стоит только вспомнить, сколько учителя и директора школ получают. Девочка приехала, допустим, из Краснодара, хочет освоиться в Москве перед поступлением в институт, живет у дальних родственников (Гамлет – он, мол, и есть ее двоюродный дядя), зарегистрирована в милиции уже не под фамилией Жмыхова, а, скажем, Сафронова, там, в милиции тоже есть друзья и лишние деньги в подтверждение дружбы им не повредят, словом – какие вопросы! И чего тут грузить рассказ техническими подробностями о легализации Веты под новой фамилией и по другому адресу. Достаточно сказать одно слово: деньги, и тогда любой из нас подумает: а, ну все ясно, ну тогда – чего уж, тогда – ну конечно, тогда – а как же…

Вот так Вета и смылась из родного дома. Квартира была снята в Лосино-Островском районе, а школу надо было заканчивать экстерном. Так прошел год.

Нельзя сказать, что за этот год Гамлет был слишком навязчив, да у него и возможностей таких не было: дела его ширились и требовали периодического присутствия в разных странах ближнего и дальнего зарубежья. Иногда он появлялся в снятой квартире чуть ли не каждый день. Это означало, что он приехал в Москву на неделю-две из какого-нибудь региона. И тогда он был с Виолеттой в меру страстным. Почему «в меру»? Ему, конечно, хотелось оставаться сутками в объятиях своей новой – не хочется употреблять это грубое слово, но придется, так как оно отражает истинный смысл Ветиного положения, поэтому морщась и преодолевая себя, все-таки произнесем его – содержанки (или наложницы). Но, несмотря на то, что хотелось, он себя сдерживал, потому что, представьте себе, боялся ей надоесть. Как говорят в Одессе: вы будете смеяться, но Гамлет полюбил. В нашей истории он уже третий мужчина, который «подсел на иглу» Ветиных чар. Хотя относительно Гамлета выразиться «полюбил» было бы также необычно, как заподозрить в аналогичном чувстве, предположим, компьютер или автомат Калашникова, но вот видите, что получилось. Фантастично, но факт: Гамлет действительно впервые в своей суровой биографии чувствовал что-то вроде влюбленности. И сам себе удивлялся.

Обстановка, подарки, одежда для Виолетты – это было само собой: любая ведь драгоценность нуждается в соответствующем обрамлении, а он чувствовал, что, пусть хотя бы временно, является обладателем именно драгоценности. Он чувствовал себя миллионером, заказавшим украсть из музея знаменитую картину, упомянутую во всех каталогах мира. Потом такому миллионеру, если все удается, картину доставляют, он ее прячет в какой-нибудь потайной комнате и один (!) понимаете – один на нее любуется. И не может ее никому показать, так как это означает – признаться в преступлении. Виолетта, спрятанная где-то в недрах Лосино-Островского района, и была для Гамлета вот такой картиной, он один ею обладал и никому не показывал. Вету, сбежавшую из опасного колдовского гнезда, засвечивать в каком-нибудь ресторане или в Доме кино было нельзя, хотя и сильно хотелось похвастать ею перед друзьями. Это вам не «мерседес», которым Гамлетовых друзей не удивишь и не семь каратов на пальце, и не платиновый с бриллиантом зажим для денег.

Тут следует приостановиться, чтобы пояснить человеку, основное меню которого составляют макароны, – что такое зажим для денег. Человеку, поедающему макароны и запивающему их жидким чаем многоразового пользования (то есть – пакетиком чая, используемым неоднократно) зажимать, собственно, нечего – три купюры по десятке зажимать, что ли? Можно, конечно, но смешно, хотя и грустно, с другой стороны… А вот у богатых в последнее время большим шиком стало дарить друг другу зажимы для денег. Причем они, зажимы, оказывается – все разные и оставляют за собой возможность импровизации, поле для фантазии дарителя, в котором можно разгуляться хоть на 5 тысяч зелени, хоть на 100, в зависимости от того, насколько тебе дорог даруемый. Нетрудно догадаться, что если зажимы для денег, значит, ими зажимают деньги. А зачем их зажимать? Поясним. Затем, что некоторые пачки денег в бумажник не влезают, бумажник не закрывается. А надо, чтобы зелень не рассыпалась, а вела себя аккуратно. Вот тогда-то и нужен зажим, понятно?… Причем он может зажать и 3 сантиметра денег, и 5. Ну вот. Объяснил. Тут перечисления всего лишь некоторых признаков ново-русского богатства. Это когда тебе при знакомстве смотрят не в глаза, а на руку – какие у тебя часы. Когда на руке не «Картье» по меньшей мере, то с тобой и разговаривать-то не стоит, будь ты сам Пушкин, «умнейший человек России», как о нем выразился царь Николай I. «Картье», «Патек-Филип» и еще туфли. Обувь должна быть престижной. А дальше можешь разговаривать словами хоть «типа» и «уау» – это не важно, ты уже пропуск в элитный круг получил.

А вот еще (забыть такое было бы непростительно) – очень модно, чтоб вы знали, иметь на своем дачном участке Эйфелеву башню. Ну, ясно, что не ее саму. Это было бы слишком круто даже для наших, однако точную копию в масштабе, допустим, один к пяти – можно. И не только можно, но и престижно и… почему-то – приятно. Скорее всего, приятно, потому что престижно. И вообще, приятно. Выйдешь, бывало в своем ближнем Подмосковье из виллы на крыльцо в китайском халате, кинешь взгляд на башню, – все, опять в Париже! Каждое утро на Елисейских полях.

Всеми перечисленными аксессуарами благополучия (а они – лишь ничтожная часть ассортимента) никак нельзя было удивить решительно никого из Гамлетовского окружения, а вот Виолеттой – можно было. Но нельзя было ее показать, и это было чрезвычайно обидно. Ну, казалось бы, что в ней, вчерашней девочке? Какие у нее преимущества перед группой фотомоделей, бесконечно мигрирующих из ночных клубов – в закрытые клубы Гамлетовых друзей и партнеров – и наших, и иностранцев? Или манекенщиц, которые на профессиональном сленге именуются «манепухами»? Ну что? А то, что есть большая разница между стандартами, эталонами («Лореаль», я этого достойна»), между общепринятыми образцами из глянцевых журналов и тем, что действует на каком-то бессознательном уровне, не похоже ни на что, и притягивает внимание моментально. Внешность Виолетты не была классически безупречной, там могли быть и какие-то неправильности, но это не играло роли, потому что – пусть оно и сказочно, и чуть-чуть смешно – потому что действовали чары (впрочем, их можно назвать и обаянием). И не только, как родовое наследие, но и талант, который Вета уже умела то запускать в действие, то выключать, чтобы никто особенно не привязывался. Но даже с выключенными чарами, если бы Гамлет появился с Ветой перед друзьями-миллионерами, это могло кончится весьма неприятно: восхищение могло перерасти в зависть, а зависть – в желание отнять. Тем более – у партнеров с Кавказа с их стандартными любовницами и утконогими женами. Что же до любовниц, то безусловно позавидовали бы. Модели, бесконечно сопутствующие большому бизнесу, представляли собою такой же стандарт, как зажимы для денег, – разные, более или менее дорогие, но все равно зажимы, и только.

Один раз в компании друзей, декорированной, разумеется, приглашенными моделями, было много смеха. Партнеры Гамлета, хорошо зная предмет, поспорили на крупные суммы, сколько раз среди щебечущих девушек будут произнесены определенные слова. Так вот 15 раз было произнесено слово «тусоваться», 18 раз – «скинуть на пейджер» и 20 раз – «прикольно». Поэтому, что тут говорить, – конечно, позавидовали бы. Вета была явно другая. Тут бы все их Эйфелевы башни и другие понты были бы перебиты одним махом, но нельзя, ведь, нельзя, черт возьми! И неизбывная страсть к форсу юго-восточного человека побеждалась желанием беречь Виолетту от внешнего врага – во-первых, и для себя самого – во-вторых. Она для него стала единственной, и в том было его коренное отличие от любого другого юго-восточного пижона, например от султана Брунея, который по слухам содержит постоянно обновляющийся гарем из 40 девушек. Девушку на очередную – ночь (утро, день – неважно. Когда ему заблагорассудится) – он выбирает с помощью видеокамеры, которая снимает девушек за завтраком, обедом или ужином. Новеньких в гарем либо соблазняют очень серьезным месячным содержанием и подарками, либо просто похищают. Похищенные некоторое время дичатся и сопротивляются, но роскошь, подарки, внимание в конце концов делают свое дело, и они сдаются. Да чего там! Мы же все-таки помним классику: Печорин похитил Бэлу, но непокорная черкешенка все равно потом влюбилась.

Через месяц-другой девушка получает прощальный, самый дорогой подарок и возвращается домой, обеспеченная на всю оставшуюся жизнь. Недовольных нет, никто на султана в суд не подает, все в результате благодарны. А если у девушки в период несения гаремной службы еще случается и день рождения, то она получает совсем уж потрясающий подарок. В результате, никто не отказывается, тем более что дома никто никогда не узнает, где они были, и почему так разбогатели. Многие, говорят, известные красавицы побывали у него в наложницах. Он ими гордился и, вероятно, показывал на видео своим друзьям – другим султанам и шейхам, а их султанский корпоративный сговор предписывал им молчание. У них ведь тоже, вероятно, гарем не пустовал. Словом, делал человек предложение, отказываться от которого бесполезно: ведь могут и похитить. Но во всем этом чувствуется все-таки этакая царственная пошлость. По странной для русского слуха иронии его зовут – вы не поверите – Муда Хассанал Болкиах, и это – единственное, что примиряет нас с его образом жизни.

Глава 18-я. Мелкий гангстер Дима-таксист

Этот год для Виолетты состоял не только из учебы и нерегулярных встреч с Гамлетом. У нее была и своя личная жизнь, о которой Гамлету было знать вовсе необязательно. Она быстро и радикально из гадкого утенка превратилась в лебедя, из полуфабриката – в готовый деликатес, из ребенка – в юную, красивую женщину, вслед которой похотливо глядели мужчины разных возрастов. Ну, на улице – ладно, пусть, это все же определенный тип мужчин, тех, кого чрезвычайно волнует силуэт, фигура, ноги, талия и та округлая часть тела, которой женщина покачивает при ходьбе. Это такой, знаете, латиноамериканский взгляд на женщину. Умение правильно двигать попкой по дороге в магазин или, наоборот, – в танце – может свести с ума уже не только мексиканца или там бразильца, но теперь и среднестатистического россиянина, чья природная простота и безыскусственность в желаниях обращает взор его прежде всего к ногам или к попе объекта, и только потом – к его лицу. Однако мы-то с вами знаем, что Виолетта могла привлечь не только физическими достоинствами. Они имели значение, разумеется, но решающей роли все же не играли.

Но именно внешность Виолетты вызывала зависть одноклассниц, большинство которых по-прежнему так пока и оставалось «гадкими утятами». А также вызывала и бешенство учителей женского пола и любого возраста: старых – потому что, как поется в одном эстрадном шлягере – «нельзя быть красивой такой», а тем более – в школе; выделяться так нельзя, нельзя вносить дисбаланс, то есть – нарушать школьную гармонию примерного равенства, а значит – нарушать дисциплину вообще; ну, а молодых учительниц бесила она, – потому что не только «нельзя быть красивой такой», но и, можно сказать, – подло. Да еще так одеваться при них, да еще так сидеть (в классе!) и ходить (по школе!) в облаке дорогих духов, будто насмехаясь над их учительской зарплатой. Ну, конечно, подло, а как еще сказать…

Кроме того, мальчики в классе стали хуже учиться, явно думая не о предмете урока, а совсем о другом предмете, который сидел за дальней партой, задумчиво и томно глядя в окно. Этот задумчивый профиль пробуждал в мальчиках совершенно ненужный в учебном процессе любовный зуд и, таким образом, успеваемость в классе падала.

Еще и поэтому (а не только потому, что школу надо было заканчивать экстерном и два года пройти за один) – следовало появляться в школе как можно реже. Но все же приходилось. И как-то так сложилось, что появился товарищ, школьный друг. Он был наименее застенчив из всех одноклассников, а если называть вещи своими именами – то наиболее нагл. Он хорошо одевался, у него водились деньги, он даже приглашал Вету в ресторан, на дискотеки и в ночные клубы, куда они ходили, естественно, тогда, когда Гамлет был в отъезде. Влюблен одноклассник был или не влюблен, Вета не знала, романтических разговоров они не вели, но что он кадрил ее и стремился затащить в постель – в этом сомнений не было. С ним было просто, легко и забавно, он был понятен, и все его желания читались так же отчетливо, как передовица газеты «Спид-инфо». Вета могла бы его, конечно, уважить разок-другой, в благодарность за ночные клубы, но не хотела. И не потому, что он был ей противен, а потому, что не хотела вешать себе на шею еще одного сопливого воздыхателя, а Вета знала, что он в него превратится сразу, как только ее получит. Хотя, может быть, в конце концов она бы и уступила, тем более, что его звали Сашей, а «Саша» для нее был не только именем, а событием, и светлой, хотя и перелистанной страницей биографии. Может быть… Если бы не случай, который разом избавил ее от школьного друга и его притязаний оказаться не только другом. Впрочем, в этом случае он был сам виноват.

Уже на 2-й неделе дружбы выяснилось, откуда у Саши водятся существенные для ученика 9-го класса деньги. Он сам рассказал. Сашу так распирала его маленькая тайна, что он не смог удержаться. Он, оказывается, был элементарным наперсточником и работал, в основном на Ярославском вокзале. Его природное нахальство и веселая бесшабашность были обязательными качествами в этой опасной профессии, поэтому Саша вписался в вокзально-криминальный мир без труда, а проросшая из личных качеств жуликоватость и быстрое овладение ловкостью рук путем несложных тренировок – обеспечили ему стремительный карьерный рост в этой скромной сфере криминального бизнеса. Сначала Саша, как водится, был на подхвате и стоял поодаль, для охраны. Если вдруг проигравшийся провинциал начнет выступать, скандалить, то Саша был одним из тех, кто должен его нейтрализовать. Также в его обязанности входило следить, не идут ли чужие менты (достаточно было своим отстегивать). Затем он поднялся на ступеньку выше и стал исполнять роль удачливого игрока, который всякий раз угадывает, где шарик, и огребает большие деньги. Тут надо было проявлять уже актерские способности и, по возможности, натурально изображать наивный восторг случайного прохожего, которому вдруг поперла такая неожиданная удача, такой фарт. Но уже скоро Сашины таланты были замечены, ловкость рук была на уровне, и тогда он получил свой индивидуальный столик и стал главным действующим лицом, то есть – игроком. Естественно, у игроков была «крыша», и этой «крышей» был некий Дима по кличке «Таксист» – мелкий местный мафиози, который курировал несколько групп наперсточников, а кроме того, у него там был еще и свой скромный рэкет, и проститутки, и что-то еще, совсем темное, во что Саша даже и не вникал, потому что – а зачем? У Таксиста, разумеется, тоже было свое начальство, – более высокого ранга, но начальником непосредственно Саши считался именно он, «Таксист». Происхождение клички было туманно. Можно было лишь предположить, что Дима некоторое время тому назад работал привокзальным таксистом, но потом сменил профессию на более прибыльную.

Сашины дела шли так хорошо и успешно, да к тому же он чувствовал к себе такое хорошее расположение Димы-Таксиста, что он проявил непростительное легкомыслие, решив познакомить своего босса с Ветой. Похвастать, видимо, решил: вот, мол, с какими девушками я гуляю. И тут же поплатился за это. Дима девушку отобрал. Не в том, конечно, смысле, что Вета после знакомства стала сразу принадлежать ему, а в том, что уже не принадлежала Саше. В тот же момент, когда познакомил. Совсем!

Саша долго еще будет помнить тот вечер в рыбном ресторане на Тверской, когда «Таксист» сказал Вете: «Извините нас, мы на несколько минут сходим в мужскую комнату». Дима вообще в тот вечер был необыкновенно, изысканно вежлив и элегантен. Ни одного слова, ни одного звука с блатным акцентом, все анекдоты без мата, и даже ел он так, будто всю жизнь учился хорошим манерам. Саша на него только глаза таращил, шарма у Димы в этот вечер было навалом, и откуда что взялось. Вете он нравился все больше, и Саша это видел. Вышли в туалет. Там никого не было. И тут Дима-Таксист взял указательным пальцем его за лацкан куртки, придвинул его к своему лицу и сказал:

– Слушай, баклан, меня внимательно. 500 баксов…

– Чего 500 баксов? – не понял Саша.

– 500 баксов, чтоб ты ее забыл. Во всяком случае – на время.

Несмотря на естественную боязнь своего криминального начальства, Саша все же сделал робкую попытку отстоять свою (как он ошибочно полагал) девушку, свои приоритеты, хотя попытка была обречена изначально.

– Дим, ты че, в натуре? – спросил Саша, не затрудняясь поиском новых слов для возражения. Но продолжить ему не дали.

– Что-что-о-о? – пропел Таксист Дима и тут же перевел свою лексику в уголовное русло для того, очевидно, чтобы Саша быстрее понял, чем для него обернутся возражения. – Я недопонял. Это ты-то, гудок мешаный, сейчас звякало разнуздал? Ты с кем базаришь, подзабыл? Может, тебя тут же в сортире и сложить? Тебе, стручку, надо еще рукодельем заниматься, понял, рукосуйством, а не с такими шмарами по кабакам шастать. Ее копилка не для тебя, школьника мокрожопого.

Тут Дима окончательно унизил Сашу тем, что взял в пятерню его лицо, повертел пятерней туда-сюда, дав тому до конца ощутить свое ничтожество, а потом просто пихнул это лицо и всего Сашу вместе с ним в сторону писуара и, завершая разгром, посадил его в этот писуар, после чего вымыл руки, оторвал бумажную салфетку, тщательно вытер их, а салфетку бросил Саше прямо в потерянное лицо.

Вариантов у неосторожного школьника Саши было, прямо скажем, немного, а точнее 2. 1-й – не поступиться принципами и быть тут же разложенным на грязном кафеле ресторанного туалета с испорченным лицом и возможно даже – сломанным носом и, кроме того, при этом навсегда лишиться своего пусть и не слишком прибыльного, но такого нужного бизнеса. Второй вариант был значительно проще и удобнее: поступиться принципами и продать девочку за 500 зеленых (что для школьника сумма хорошая), точнее, продать право на… всего лишь общение. Иными словами – сдать Вету в аренду на время. Ничего страшного… Природный оптимизм и неистребимая веселость пацана, для которого главной проблемой является – «кто пойдет за «Клинским», – запросто помогут забыть что угодно, даже гораздо более серьезные низости, чем вот эта: по-тихому сдать девочку бандиту, тем более, что 1-й вариант не подходит совсем и остается только 2-й.

– Деньги сейчас? – спросил Санек, падая уже до конца.

– Да на, на, сявка, – презрительно кинул деньги «Таксист», которого такая микропобеда над обыкновенным, противным червяком только лишала уважения к самому себе. – Теперь запоминай, ты поведи себя как следует сейчас. Ты посиди еще с полчаса, потом скажи, что, мол, тебе надо срочно куда-то бежать, ты позабыл, у тебя важная стрелка, только без туфты, умоляю, без того, что будто внезапно вспомнил, без хлопанья по лбу: ой, как же я позабыл, без взглядов на часы, без шаблонов, короче. Ты с наперстком-то – уже артист, так что и тут сыграешь. Органично, понял? Нормально. Скажешь: ребята, посидите, мне надо сбегать кое-куда минут на 40, потом вернусь. А потом не вернешься. Усек?

Саша, таким образом, получил единственно верные инструкции для своего поведения и в точности их выполнил. А когда Дима и Вета остались одни, – остальное было просто. Дима же и до того не мог не увидеть, что он девушке нравится, есть же признаки в конце концов, стала бы она с ним так кокетничать… Хотя…

Знаете ли, есть такая категория женщин, которым именно кокетство доставляет чуть ли не самое большое в жизни удовольствие. Вот будто бы нет ничего равного в сфере удовольствий, вот просто нет ничего слаще! Простоты отношений или искренности от них никогда не дождешься и… впрочем, мне кажется, я сам себе наступил на больную мозоль. Ведь столько встречаешь таких!… А согласитесь, как было бы чисто и просто… без игры и кокетства! Но нет же! Простыми и искренними девушками мало кто увлекается. Странные мужчины! Им непременно нужна какая-нибудь кокетка, кокотка, гетера, «шалунья» очередная или, наоборот, какая-нибудь загадочная сумрачная блядь, непредсказуемая, внезапная, от которой всего можно ожидать, но непременно вот чтобы она мучила, что-то обещала, но не исполняла, раздавала авансы, но этим бы и ограничивалась. Вот посмотрит, бывало, этак странно, потом поднесет руку к твоей голове, а в последний момент руку отведет, будто застеснявшись чего-то или испугавшись того, что может за этим последовать, но глазами покажет и всем лицом, что ужасно хотелось ей дотронуться, но изо всех сил сдержалась, потом скажет: «У вас там, предположим, ниточка, я хотела снять». Да сними, если ниточка, черт подери! Протяни руку, возьми и сними! Так нет же, надо весь этот спектакль проделать, тьфу, гадость какая!… Замечательная… Однако какая тьма мужчин на такие штуки попадались! И все же, господа, хочется надеяться хотя бы на то, что они такие фортели проделывают только с теми, кто им нравится… Ага, хочется… «Хотеть – не вредно». А если с так называемыми «нужными людьми», если у него большие деньги или связи, а если он – потенциальный спонсор для эстрадной красавицы, бездарной безнадежно, – тогда как?… Как распознать – нравится или по делу? В общем, чем больше рассуждаешь на эту тему, тем больше портится настроение и тем меньше веришь в любовь. А еще того хуже – говорит вот этакий ангел: «Уйдите, милый, я погублю Вас». И еще плачет при этом. А ты стоишь, как дурак, и не знаешь: то ли уйти, то ли остаться… Все! Хватит! Невыносимо вспоминать!

В нашем, однако, случае Вета кокетничала не по какой-нибудь нужде, а потому, что ей действительно хотелось. Кошка, которая гуляет сама по себе – как раз про нашу героиню, поэтому «Таксист» Дима подумал правильно: понравился он ей.

Тем же вечером (а чего тянуть!) они сблизились по полной программе, и надо ли говорить, какое сильное и неизгладимое впечатление Вета произвела на районного мафиози. Мы уже начали привыкать к э-э-э… – специфическим способностям нашей героини, но в данном случае она сама создала себе ряд неудобств. Легкой однодневной связи, как с поэтом Сашей – тут не прошло.

Стоп, некрасиво так! По существу, нельзя так легкомысленно о первом Ветином опыте обольщения, то есть – о ее первой пробе сил. О ее единственном в жизни лирическом, так сказать, сношении. Сутки с поэтом Сашей были очень важными и, возможно, окажутся лучшими в ее жизни, во всяком случае, – самыми правильными, остальное, может, окажется не то и не так, поэтому оставим поэта Сашу вне конкуренции, вне Ветиных альковных подвигов, это нам необходимо не только для рассказа, а, быть может, для смысла всего происходящего, всего того, что с героиней случилось, и к чему она пришла. А придет она в конечном итоге в избушку на курьих ножках, о чем можно было бы догадаться по самому названию данного литературного труда, но это, однако, далеко впереди, и излишне торопливый рассказчик обязан умерить сейчас свой оборзевший темперамент.

Поэтому вернемся к бандиту местного розлива – «Таксисту», с которым у Веты стряслось то, что в русском фольклоре формулируется пословицей: «Коготок увяз – всей птичке пропасть». Выразимся обтекаемо: первый же вечер, а затем и ночь, Диме очень сильно понравились. Вот так и скажем, как в школьном сочинении – «очень понравились» или еще мягче – «пришлись по душе». И хотя такая формулировка будет правдой, однако, никак не отобразит подлинный градус Диминых чувств. Хуже всего то, что он стал считать девушку своей, впав в ту же ошибку, что и школьный друг, но он так привык, ведь все предыдущие, проведя с ним ночь, день, час, уж не знаю что, словом, освоив хоть раз Димину постель – сразу попадали в статус его девушек. Ветина независимость Димой в расчет не принималась, да он и не знал про нее ничего, он думал, что если нельзя приручить, то можно сломать. И жизнь Виолетты с этого дня стала совсем-совсем непростой… К тому же очень скоро должен был вернуться Гамлет. Просить у него защиты от местного гангстера конечно можно, но как?… Надо же объяснять, почему он пристает, придется еще, не дай Бог, признаваться, что она гульнула влево от своего благодетеля, содержателя и спасителя. Свинство, да и только! Хотя… С другой стороны, можно будет сказать, что ничего не было с «Таксистом», а он попросту влюбленный маньяк, поэтому и пристает.

А между тем Дима не просто приставал – он преследовал, он следил, он ревновал, он бесился. А все потому, что по своей дурной привычке полагал, что Вета теперь его, и только его подруга. В то время, как Вета, напротив, полагала, что она свободна и принадлежит только себе самой. Интересы, стало быть, и жизненные установки у нее и у «Таксиста» кардинально расходились. К слову, ее независимость тот же Гамлет уважал, ценил и считал конструктивным дополнением к женским достоинствам вообще и к Ветиным в частности. Дима же был элементарно глупее и решил про Виолетту, что с ней можно и нужно, как обычно. Виолетта второй раз с ним встречаться совсем не собиралась, а Дима собирался. Не только второй, но и третий, и четвертый, и далее, тем более, что обидно было за первоначальное капиталовложение – $ 500. За уставной, так сказать, капитал. А устав никак не соблюдается, все не по правилам, не по понятиям.

Поудивлявшись слегка тому, что она его избегает, Дима через короткое время обозлился. За Ветой стала следить братва. Вета без контроля не могла не только сходить в магазин, но и встретиться с кем-нибудь из новых школьных подружек. А уж кому-то из ребят общаться с ней стало просто опасно. Даже эпизодически, мельком, в течение трех минут на улице. Они сразу попадали в группу риска. А уж если больше трех минут!… Посидели раз в кафе с парнем из 10-го класса, и тем же вечером его избили и покалечили в подъезде собственного дома. И другого парня, соседа по дому, с которым во дворе поболтала минут двадцать – тоже избили, словом, через пару недель от нее стали шарахаться все знакомые мальчики, как от инфекционной больной или, в нашем случае точнее – как от проклятой церковью ведьмы в эпоху инквизиции, проклятой, уже приговоренной и практически накануне сожжения.

Ну, не виновата же она, что Дима такой упертый болван и ведет себя так, что дышать уже невозможно от его изнурительной любви. Нет, правда, поведение Димы начинало обретать черты маниакальности, и Вета начала от него сильно уставать, достал он ее окончательно. Чтобы его отворожить, используя свои особые знания, Вета даже не подумала, и знаете почему? Она об этом непринужденно забыла. Ибо вся жизнь в прежнем доме казалась сейчас такой грязью и чем-то таким противным, о чем забыть даже хотелось. Она и забыла про то сильнейшее оружие, которое могло Диму заставить обходить ее за километр. В газеты хотя бы заглядывала, дурочка, они же пестрят объявлениями типа «сильнейший маг такой-то. Академик высшей магии. Отворот, приворот…» и даже такое: «отворожу от любовницы (любовника) вплоть до отвращения». Во как! Вплоть до отвращения, а вы говорите… То есть можно было бы сделать Диму так, чтобы при одном взгляде на Виолетту он бежал бы блевать в ближайшие кусты. Но… забыла девушка про свои колдовские дела, забыла до первой же форс-мажорной ситуации, когда организм, защищаясь, вспомнил сам.

Димины преследования держались до поры в рамках закона. Он настаивал, она не хотела; он и его ребята следили, но ее саму не трогали; он угрожал, она игнорировала; он просил – она смеялась, и вскоре Димино терпение лопнуло. Но перед этим на два дня приехал Гамлет, и Виолетта пока ничего ему не сказала, решив, что использовать силу и влияние Гамлета в этом вопросе, сейчас по крайней мере, преждевременно. Это, думала Виолетта, все равно, что стрелять из пушек по воробьям, как-нибудь сама разберусь, надеялась она. Но неприятно удивилась, когда Гамлет повез ее в загородный ресторан обедать, а за соседним столиком вдруг увидела Диму с парой товарищей. Он давал ей понять, что никогда и нигде она не спрячется от его нежной привязанности. Будучи обыкновенным уголовным недоумком в отношениях с женщинами, и действующий по одному принципу «нравится – не нравится – спи, моя красавица», Дима не в состоянии был понять, что так прилипая, нельзя вызвать ничего, кроме отвращения, а быть может, и ненависти. Но и тогда в ресторане Вета ничего не сказала Гамлету и даже не изменилась в лице. Лишь предложила Гамлету сменить ресторан, мол, якобы, не понравилось ей здесь. Гамлет был немного удивлен: что ей могло не понравиться в «Царской охоте», но промолчал.

Через день покровитель уехал, а еще через день у игнорируемого постоянно Димы чаша терпения не просто переполнилась, а разбилась вдребезги, и он перешел ту, уже для него невидимую в темноте страсти и ярости – границу между преследованием, посягательством на личность – и прямой уголовщиной, статьей. В тот несчастный вечер преследование прекратилось. Дима и еще двое на стандартной для московских рэкетиров девятке тормознули возле идущей по улице Веты и втащили ее внутрь машины – ну, в точности, как в многочисленных боевиках, зажали рот, чтоб не орала, затем залепили серебристым скотчем – ну все, как в кино – и повезли. В машине Вета услышала пугающий своей циничной простотой диалог между командиром этой бригады Димой и водителем.

– Куда, Димон? – спросил водила, – на Хорошевку?

Что было на Хорошевке, – догадаться нетрудно, видимо одна из квартир, которыми скромная по масштабам, но нахальная группировка «Таксиста» располагала. Дима молчал.

– Так на Хорошевку или на Речной, – нетерпеливо спрашивал рулевой, – мне же куда-то поворачивать…

И тут Дима сказал тихо и сквозь зубы, с ненавистью, накопленной за несколько недель невзаимности и более того – пренебрежения. Простить такого Дима не мог и решил отыграться на всю катушку.

– На чердак ее, – сказал Дима, – и на хор.

– На хор? – моментально обрадовались братки в машине, которые никак не ожидали такого приятного для себя сюрприза.

– На хор, – подтвердил Дима, мстительно глядя в наполнившиеся ужасом глаза над заклеенным ртом.

«О Господи! У них еще какой-то чердак», – некстати подумала Вета, будто именно место действия, а не само действие представляло для нее главную опасность.

– Да, на чердак, – повторил Дима, укрепляясь в своем вердикте и продолжая глядеть на Вету, как суровый палач, у которого нет сомнений в справедливости приговора и казни. – Только так, на хор, среди мусора, в говне и стоя – все по очереди.

– Ты первый? – вожделенно заерзав, спросил сидящий сзади прыщавый и жестокий пацан по кличке Чирий.

– Не, бля, ты, – саркастично ответил «Таксист», и все замолчали.

Леха Чирий, так звали Диминого напарничка. Фамилии его никто не знал, Чирий и все. Кличку свою он получил из-за постоянных и малопривлекательных кожных образований на лице, которое у Лехи справедливо можно было бы назвать рылом, так как тупые свиные черты его с крохотными круглыми глазками надо лбом, имевшим ширину аж сантиметра три, – вполне отвечали такому определению. Многочисленные угри, прыщи и чирьи свидетельствовали о неправильном обмене веществ у Лехи и о том, что онанизм не так радикально помогал его гормональному развитию, как хотелось бы. Но Леха все равно считал себя нормальным, классным пацаном. К любой группе девушек он подходил, как неотразимый красавец, как долгожданный подарок и, раскинув руки в стороны, игриво произносил: «Девчу-о-нки! Вот и я!»

Второй паренек был мрачно молчалив, а его кликуха «Шило» – говорила сама за себя. Этот рабочий инструмент он всегда носил с собой и, не задумываясь, пускал его в ход при разборках с неприятелем.

Наконец подъехали. Непонятно куда, в глухой переулок, к четырехэтажному дому, в котором некого даже было позвать на помощь: по всему строение было готово к сносу. Выволокли Вету без церемоний, как чемодан, и понесли внутрь страшного, безлюдного дома. Еще не поздний вечер, а вокруг – никого, да и рот заклеен, даже заорать нельзя.

Итак, положение безвыходное. В нем что возможно? Возможно сопротивляться до конца и брыкаться ногами. Тогда, очевидно, будут бить, а потом все равно сделают, что хотят. Возможно, зашторить сознание и как бы отделить его от тела, а с телом временно проститься, делайте с ним, что хотите. Если бы рот был не заклеен, возможно еще намекнуть, что пацаны – потенциальные клиенты венерологического диспансера, потому что у нее есть соответствующие проблемы. Хотя, судя по их лицам, это все равно, что напугать ежа голым задом. Вариантов поведения, прямо скажем, немного, а в данном случае, выходит, что только один – отключить сознание.

А Дима тем временем анализировал перспективы. Мочить ее потом они, пожалуй, не будут, слишком многие в районе и в школе знают о преследованиях Димы, да и пацаны совсем зеленые и на мокруху еще не ходили, значит ненадежны. Изнасилование, и даже групповое, скорее всего безопасно, так как жаловаться она не пойдет – считал Дима, – вряд ли она будет раскрываться перед своим армянским «папиком», он ведь может и не пожалеть, а поморщиться и выкинуть, – думал Дима, и у Димы были определенные резоны так думать: ведь и он «папику» может кое-что рассказать. Поэтому и можно, и нужно – приходит к окончательному выводу несовершенный аналитический ум «Таксиста», и намерения его перерастают в решение: наказать, опустить, а потом отпустить, пусть топает отсюда пешком домой, принимать душ. Но будет поздновато. У Шила недавно трепак был, и кто знает – вылечился или нет. А еще девочка может и подзалететь – злорадно думает Дима, – только будет непонятно – кто же счастливый отец?

Так размышляет Дима, мелкий московский бандит-беспредельщик, решивший жестоко отомстить за свою поруганную, отвергнутую и оплеванную сердечную склонность, а руки его в это время раздевают Вету. Нет, он не разрывает на ней одежду сверху донизу, демонстрируя свою лютую беспощадность, эти штампы из кино даже «Таксисту» противны. Он помнит, что Виолетте потом пешком домой, а разорванная одежда привлечет внимание прохожих или ментов, и тогда возникнут сложности. Кроме того, он хочет насладиться медленным кошмаром, который он ей устроит. Ну и последнее: медленно раздевая беспомощную Виолетту, можно подробно еще раз ее осмотреть, оценить и по-настоящему возбудиться. Ну, а потом отдать жадно сопящим рядом гиенам – ее дожирать. Пусть, урча, наслаждаются остатками Диминого пира. Он раздевал и смотрел ей в глаза, ища в них еще более возбуждающий страх или мольбу о пощаде, и… как ни странно, не находил. Глаза ее имели неожиданное выражение насмешливости, что удивляло, обескураживало и лишало процесс сладкого чувства власти над жертвой. Ее бесстыжие глаза улыбались, мать твою! Еще автоматически, по правилам триллера, Дима, расстегивая Ветину юбку, зловеще спросил:

– Что, бздишь, сучка? – хотя уже явно видел, что нет. И тогда он сорвал клейкую ленту с ее губ и отчаянно впился в них. Зверский поцелуй тоже не испугал, во время его Дима почувствовал, что губы ее улыбаются.

– Ах же ты, падла! Не боишься, значит? Не боишься, да? Ах ты не боишься, дрянь, – распалял себя Дима, – не страшно тебе, гнида? Не страшно? Подожди, тебе сейчас будет страшно, – и стал бить Вету по лицу, левой и правой рукой, и снова левой, и снова правой.

И вот тут-то к несчастью Димы в Вете проснулся опаснейший родовой инстинкт. Со связанными руками, не имея никаких физических возможностей для сопротивления, она почувствовала, как что-то страшное концентрируется в ее груди, собирается в какой-то огненный кулак и рвется наружу. Эту силу следовало только направить и выпустить. Она так и сделала, глядя прямо в Димину переносицу. Диму отшвырнуло к стене, и он там осел, растерянно глядя на девушку, бывшую всего минуту назад жертвой, бессильной что-либо предпринять. Пацаны ничего не поняли, удивленно глянули на Диму – что это, мол, с ним вдруг, но, поскольку предмет насилия в данный момент представлял главный интерес – двинулись к Виолетте, чтобы довершить раздевание. С ними случилось то же самое, только хуже. Один отлетел в сторону, схватился за глаза и стал орать, что он ослеп, стал выть от боли, перемежая вой риторическими вопросами типа – что эта сука со мной сделала? А второй получил такой же страшный астральный удар в солнечное сплетение и катался по грязному полу чердака, страшно сипя и однообразно матерясь. Вету никто таким вещам не учил, хотя, если они в человеке есть, их, говорят, можно развить до невероятного умения. Соответствующие задатки в Виолетте были и проснулись только из-за предельной опасности, от чрезвычайно сильного стресса. Называется такое умение таинственно и даже фантастично – астральное карате. И в его существование практически никто не верит. Видимо, настоящие мастера этим умением пользуются аккуратно и уж, во всяком случае, его не афишируют. Лучше не надо демонстрировать людям, допустим, способность к левитации – то есть умение летать. Не трюково, как фокусник Копперфильд, а по-настоящему. В Ветином случае сработала так называемая мыслеформа. Она рельефно, объемно, ярко представила себе, что она – сильнейший каратист и ее удар – смертелен.

Ребята, получив по хорошей порции энергических ударов, чуть-чуть пришли в себя и смотрели друг на друга с вопросом: «Бля-а, че это было-то?»

– Ну-ка, развязать меня, живо! – приказала Виолетта.

Пацаны безвольно сидели на полу и глазели на Вету, как на НЛО.

– Развяжите руки, недоноски! – повторила Вета, – и не смейте убегать, иначе обещаю: каждому из вас быть импотентом на всю жизнь.

В ее обещание теперь можно было верить, во всяком случае подумать: черт ее знает, а вдруг и правда… Поэтому Чирий подошел к ней, как к шаровой молнии, осторожненько, боком, быстро полоснул ножом по ленте, стягивающей Ветины руки, и быстро отскочил в сторону.

– А теперь отвезете меня домой, – сказала Вета. – Ты, Димочка, золотой мой, отвезешь.

– Не-не, я не могу сейчас, – тихо сказал Дима и был прав.

Действительно – не смог бы сейчас, руль бы не удержал, потому что руки тряслись, в аварию бы еще попал.

– Ладно, – усмехнулась Вета, – давайте деньги, у кого сколько есть. Я на такси поеду.

Дрожащие пальцы извлекли из бумажников купюры, Вета собрала свою заслуженную контрибуцию и, оставив незадачливую банду на полу удивляться, пошла на улицу ловить такси.

Глава 19-я, в которой намерение уехать превращается в необходимость

В этом году школа заканчивалась. Предстоял выпускной бал и белое платье. Детали туалета подробно обсуждались с единственной подругой, которая появилась у Веты за все это время очного и заочного обучения. Единственной, с кем она могла поговорить более-менее на равных. Остальные были еще дети, некоторые испорченные, порочные даже, но все равно дети и дуры. Даже бывшая подружка Анжелика, девушка, о которой можно было бы сказать «мозжечок – с ноготок», даже она рядом с ними могла бы легко сойти за кандидата физико-математических наук. Узок был круг их интересов, страшно далеки они были от Ветиного масштаба. «Иванушки-интернешнл» плюс местная дискотека – вот все, чем жили девочки. У них даже мечты не было, а были смутные, неосознанные желаньица, стратегический смысл которых сводился к тому, чтобы все было успешно, с бабками и по кайфу. А вот у Ветиной новой подруги Лены и амбиции были, и интересная склонность к авантюризму. И внешне она была совсем-совсем ничего себе. Не Виолетта, конечно, но далеко не уродка. Во всяком случае, хорошенькой ее можно было назвать безусловно. В общем, нормальная подруга, дружить с которой было можно не только потому, что больше не с кем.

С ней можно было строить планы на будущее, и никто больше грубо не лез в биографию. Дима-Таксист со своей шпаной больше не появлялись. И, наверное, даже не оттого, что были так уж сильно напуганы Ветиными чудесами. Тут другое. Такому пареньку, как Дима, вообразить всего лишь, что мир многогранен, представить себе и принять, что «есть многое на свете, друг Горацио, что недоступно нашим мудрецам» – было решительно невозможно. Таким реальным, земным, другими словами, конкретным и одномерным пацанам впустить в свое сознание что-то необъяснимое – все равно что боксеру Майку Тайсону спеть партию Ленского. Теоретически такое, конечно, возможно, но – не бывает! Диме и его друзьям проще и легче было сказать себе и друг другу, что Виолетта – обыкновенная сумасшедшая, психопатка, а у психопатов всякое бывает, но, по-любому, следует от них держаться подальше. Так что Дима с коллегами исчез, и слава Богу.

А с Леной разговоры шли в очень полезном направлении. В том смысле, что у Виолетты намечалась напарница по путешествию в дальние страны. Говорили как-то о планах на будущее после школы, и Лена вдруг как скажет:

– Вет, слушай, Вет, а поедем за бугор.

– Как? А виза, а деньги? – формально удивилась Вета.

– А-а! Да как-нибудь! – легкомысленно отмахнулась авантюристка Лена.

– Как «как-нибудь»? – спросила Виолетта, – ведь это же не в Кострому путешествие совершить.

– Да, как-нибудь, – повторила Лена. – Главное – выехать, а на месте как-нибудь разберемся.

Лена, надо сказать, родителей уже давно не слушалась. Настолько не слушалась, что те почти махнули рукой на поведение дочери. А в противном случае – одна нервотрепка. Вялые попытки воспитания со стороны отца, дежурные проявления родительской жесткости мгновенно разбивались о неадекватную, атакующую истерику дочери, которая таким образом отстаивала свою независимость. Родителей Лены никак нельзя было назвать – не то что богатыми, но даже состоятельными людьми, а, значит, надеяться на то, что они дадут денег на предполагаемый вояж, не приходилось. На что рассчитывала в таком случае Лена – непонятно, но природный оптимизм, помноженный на склонность к приключениям, внушали ей уверенность в том, что, как бы там ни было, но все равно затея удастся. Причем Лена хотела (а Виолетта про себя это уже давно решила) поехать не куда-нибудь, не в какую-то там страну бывшего Варшавского договора. Ни одна из стран Восточной Европы обеих девочек не устраивала. Они хотели подальше, вот туда, например, где штаб-квартира НАТО, в Бельгию. Бельгия – то, что надо, она подойдет. Все пока носило абстрактные очертания мечты, в принципе осуществимой, но мечты. Но вскоре уже идея-фикс – уехать подальше на Запад – с опасной скоростью начала перерастать у Лены в упертое, иступленное желание не откладывать это дело в долгий ящик и приступить к немедленной его реализации. У Веты был Гамлет, который должен был вскоре приехать и помочь, как всегда, у Лены же не было никого, поэтому желание побыстрее добыть денег отчаянно искало выхода и находило пока только один, самый незатейливый – проституцию. Хотелось только Лене не продешевить, подороже продать свое нетронутое, беспорочное тело. Тот, кто будет у нее первым, должен будет хорошенько заплатить: он же не только девушку покупает, но и право первой ночи, – так деловито рассуждала Лена и усидчиво искала выходы на менеджера по выгодной реализации своей «девичьей чести». Она надеялась найти такого человека, который продаст не только первую ночь, но и далее станет ее директором, администратором, а если по правде и без лишних реверансов называть вещи своими именами, то – сутенером. Ясно, что придется и с ним, но это уже не важно, Лена верила в то, что уже через несколько месяцев деньги на поездку будут собраны. Она верила в свою «звезду» и в свой здоровый дух в своем же здоровом теле.

В строительстве планов пролетели последние недели до выпускного вечера, и за 2 дня до него приехал, наконец, Гамлет Вазгенович. К подъезду подъехал белый «мерс». Как всегда – сюрпризом, без звонка, Гамлет никогда не предупреждал. И не потому, что хотел Вету проверять, а потому что хотел, чтоб был именно сюрприз, праздник, с цветами, шампанским и привезенными из-за границы подарками. Неожиданно, вдруг! Раз – и праздник! Чтобы Вета завизжала от радости и бросилась ему на шею. Гамлет очень любил, когда Вета визжала от радости, это было так по-детски и так приятно. Вета на несколько секунд превращалась опять из великолепной содержанки в ребенка, почти соответствующего своему возрасту.

На следующее утро поехали покупать белое платье для выпускного бала. Шить – времени уже не было, надо было купить, и решили купить в магазине для новобрачных, но чуть-чуть переделать, чтобы не было такого уж очевидного свадебного колорита. Заплатить как следует, и там же в магазине и сделают, будет красиво. Вышло – не просто красиво, а ослепительно. А потом поехали в ювелирный, и после него Вета даже не находила слов, чтобы отблагодарить Гамлета, спонсора своего бесподобного. Впрочем, она знала один способ выразить свою благодарность, всего лишь один, но самый лучший для Гамлета. И, если бы его тем же вечером спросили, что такое счастье, Гамлет, не задумываясь, ответил бы, что вот это оно и есть. Весь свой «женский» потенциал подарила в тот вечер ему Виолетта, и он был счастлив вполне.

Школьный бал шел примерно так же, как уже было однажды у Веты на корабле: под рубрикой «королева и ее подданные». Лена была первой фрейлиной и тоже освещалась лучами Ветиного сияния. Обеим девочкам пришлось понять буквально через час, что, наверное, надо уходить, потому что убожество и серость остального школьного мира были очевидны. Виолетта вызывала у других выпускниц и учителей одно только чувство зависти и таким образом портила им праздник. Она не могла не почувствовать волны злобы и неприятия, шедшие извне, а в таком случае – что за праздник! Надо было уходить. Ее выпускной бал так и не состоялся. Она снова ощутила себя чем-то вроде русалки, угодившей в тесный аквариум, в котором не развернешься и не поплаваешь толком. Чего тут вертеться русалке среди рыбьей мелочи? Хватит! Масштаб не тот и, конечно, надо уезжать куда-нибудь на оперативный простор.

Но пока Гамлет всячески пытался скрасить ее жизнь маленькими радостями. На следующее после бала утро они поехали на рынок. Купить, как выразился Гамлет, «все, что пожелаешь».

На рынке Виолетта желала многого, особенно из фруктово-ягодного меню. Она весело порхала между фруктовых рядов, и в сумку Гамлетовского телохранителя летели – дыня, черешня, малина, черника, клубника, а также все такое, для чего в Москве был не сезон, и что было привезено из Израиля, Узбекистана и других стран с теплым климатом, даже из Чили. И хотя в Москве тоже уже несколько лет в июне стояла душная, влажная, пыльная жара, часто под 40? на солнце, – она почему-то не способствовала росту красивых фруктов. Скорее наоборот – все как-то увядало, все, включая людей, на здоровье и особенно психике которых такая погода сильно отражалась.

Гамлет величественно плыл рядом и расплачивался, не торгуясь, несмотря на то, что некоторых торговцев это даже обижало, ибо процесс веселого торга – может быть, самая интересная сторона их деятельности, а тут этот денежный туз лишает их такого удовольствия. Гамлет не торговался, а только спрашивал у торговца про то, что выбрала Вета: «Хорошая?». Тот, естественно, рассыпался в похвалах своему товару. Тогда Гамлет говорил грозно: «Смотри», и в его «смотри» столько всего было, что каждый торговец предпочитал не рисковать, и подсунуть гниловатый фрукт даже не пытался. Гамлет ни разу не спросил перед покупкой: почем килограмм того-то или того-то. Ему упаковывали фрукты, и он после этого только спрашивал: «Сколько тебе?» И без комментариев отдавал. Все кавказские торговцы проявляли к нему подобострастное уважение. Некоторые пытались даже повеселить. Например, торговец дынями, азартно блестя черными маслянистыми глазами, открыл Гамлету секрет, как получить расположение буквально любой девушки.

– Ты, – говорит, – отрезаешь ей кусочек моей дыни, даешь попробовать, да? Потом спрашиваешь: «Сладкий, да?» Она говорит – да. Тогда ты ей – «А ты еще слаще!» Все! Ноги вверх!

Дивная простота метода удивляла и восхищала. И вот в рыбном ряду, после покупки трех длинных копченых угрей Вета почувствовала странную, необъяснимую пока тревогу. Она стала оглядываться в поисках источника этой тревоги и не сразу нашла. Но нашла. Метрах в 20, почти у выхода, за грубо сколоченным самодельным столиком, покрытым диковинной грязной скатертью с изображением звезд и полумесяца, сидела неопрятная чернявая старуха и остро следила за передвижениями Веты вдоль рыбного ряда, примерно как кошка смотрит на порхающую невдалеке птичку. На ее столике табличка зазывала следующими словами: «Гадаю на картах и по руке». Далее – несколько глуповато: «Предсказываю прошлое и будущее». Ну, с будущим все ясно, но вот зачем предсказывать или угадывать прошлое, когда оно уже прошло, когда в нем уже все состоялось… А-а-а! Понятно. Говоря о прошлом и попадая в правду, гадалка, видимо, хочет сначала изумить и, быть может, даже шокировать клиента. А когда клиент исполнится доверием к ее возможностям, можно будет взять побольше денег и перейти к будущему.

Гадалка наточенным взглядом буравила Ветино лицо, а рядом с ней топтался мужичок неопределенного возраста с длинными волосами, бородатый и рябой, с постоянно и беспокойно двигающимися руками. И он тоже с какой-то злой насмешкой пялился на Вету, будто говорил взглядом: «Давай, давай, порхай пока, уже недолго». Вета поежилась. Причина такого внимания к своей персоне была ей совершенно неясна, но тревогу внушала. Если бы внимание проявлялось со стороны любого прохожего, торговца, милиционера – тогда все нормально, тем более, что к подобным знакам внимания Вета уже привыкла, но тут все было иначе и гораздо опаснее, потому что она попала в фокус интереса людей определенных, от которых она не так давно убежала без оглядки. Угадали они ее, что ли? Или откуда-то узнали? По принципу «рыбак рыбака видит издалека»? Так или иначе это следовало либо немедленно проверить, либо немедленно скрыться. Вета решила выбрать первое, хотя бы для того, чтобы знать – что следует предпринять. Если каким-то способом ее вычислил мамин, так сказать, профсоюз, если даже это произошло совершенно случайно, надо было побыстрее удирать и теперь уж точно – за границу. Спасибо, что Гамлет рядом, а не в отъезде. Вета решительно подошла к гадалкиному рабочему месту, почти оттолкнув рябого мужичка. Гамлет и охранник на минуту потеряли Виолетту из виду, что позволило ей и приблизиться, и спросить прямо и даже агрессивно:

– Что вы на меня смотрите? Что вам надо? Вы меня знаете?

И тут самым худшим опасениям Веты суждено было сбыться.

– Да что ты волнуешься, красавица, – промурлыкала гадалка и улыбнулась всем золотом своих зубов. Потом глянула хитро из-под косматых бровей и лишь только с оттенком вопроса, а, в сущности, вполне уверенно, сказала, – Виолетточка…

– С чего вы взяли? – побелев, прошептала Вета, – меня зовут…

– Виолеттой, – настойчиво и ласково продолжила гадалка. – Ты ведь дочка Елизаветы Васильевны, ага?…

Вета, невнятно мыча что-то, попыталась возразить.