Юность Бабы-Яги

Талантливый художник видит пейзажи и пишет картину, насыщая ее своим настроением, своим личным видением. Теперь закройте глаза и попытайтесь описать даже не увиденную картину, а восхитивший вас пейзаж – словами. Что, трудно? То-то! Но есть мастера, которые умеют поместить величественную и прекрасную картину в слова и добиться при этом удивительной живописности. Человек читает – и видит! И мало того, что видит, еще и дополняет прочитанное – своим воображением, создает свою собственную картину. Имена таких мастеров, умеющих рисовать словами, всем широко известны, они входят в писательскую элиту и называются классиками. Некоторые еще не называются, но уже умеют. Для них – описать закат солнца в Тибете или на Карибском море – не труд, а одно удовольствие. Но вот писывать закат любви – занятие, согласитесь, тоскливое и неблагодарное. Восход – куда веселее, чем закат, даже если речь идет о солнце, потому что в первом случае – все еще будет, включая высшую точку – зенит, а во втором – все уже было. Подробно живописать закат отношений – не что иное, как мучить и себя, и читателя. И поскольку автор – гуманист, и к тому же оптимист – да что там! – просто добряк и все – то он и не станет этим заниматься. Поэтому мы и с Сашей Велиховым простились быстро (но не навсегда!), а уж с Герасимом Петровичем и подавно – простимся легко и непринужденно.

Но справедливость (а также добрый нрав автора) требуют все же уделить ему несколько обнадеживающих слов на прощание. Ведь в обоих случаях, что с Сашей, что с Герасимом, не было заката взаимных отношений, был закат одного лишь отношения – Виолетты к ним. А далее по жизни – ее отношения ко всем мужчинам (да и к женщинам тоже) строились всегда с потребительской точки зрения: что они могут мне дать? От Саши она получила любовный романс. В лице Герасима она обрела свершение давней детской мечты, а также средство отмщения матери и всему ее колдовскому гнезду. У обоих мужчин никакого заката-то и не было, у них все только-только разгоралось, и надо же! – оба остались ни с чем. Хотя у Саши и было некоторое преимущество: как человек чуткой душевной организации, он предвидел нечто подобное: что Вета исчезнет из его жизни неожиданно, и был к этому отчасти подготовлен, правда, единственное, чего он никак не ожидал – что так скоро.

Герасиму же было сложнее. Он был в полной, слепой эйфории от их тайной связи с острым привкусом греха. Невозможное оказалось возможным, но только строго между ними. Вкус запретного плода был сладок, как никогда, и Герасим пожирал этот плод с невероятным аппетитом. Виолетта же становилась все холоднее и холодней, ей становилось уже скучновато, она уже строила дальнейшие планы, среди которых побег из дому (только когда и как?) – был самым важным. Герасим Петрович не замечал перемен в ней, он наслаждался ею по утрам, пользуясь отсутствием законной жены, и не чувствовал, что в руке у него остался один огрызок от того самого запретного плода. Он все пытался воспроизвести в постели все то, чему обучила его теоретически (и частично практически) «шалунья» Лаура, надеясь, как и многие другие мужчины, что таким широким диапазоном телодвижений и поз он покорит Виолетту навечно. Да-да, в тот период Герасим хотел именно навечно, ведь он чувствовал себя впервые влюбленным и счастливым, и поэтому он очень старался. Так старался быть этаким секс-монстром, что во время своих разнообразных действий сильно потел, что тоже, прямо скажем, шарма ему не прибавляло. И однажды Вета, прямо во время очередного соединения тел, с удивляющей ее саму холодностью потянулась за своим платочком и вытерла ему со лба пот. Герасим и этого не заметил. Нет, нет, нельзя сказать, что она лежала, как надувная баба из секс-шопа, она не без удовольствия продолжала обучаться и фиксировать все новое, что Герасим предлагал. Хотя оно и было, если по правде, – обучением у далекой Лауры, но какое это имеет значение, если уроки полезны, а ученица способная. Лаура могла бы гордиться своей заочной ученицей. Более того, Вету саму теперь без экзамена можно было бы смело принимать в ТОО «Шалунья». Но для Веты 200-300 долларов за ночь – это был не ее размер, не ее формат, ей нужно было мир завоевать, а не то, что город Петербург или какого-то там Герасима Петровича, пусть даже такого хорошего и славного.

По-прежнему она называла его Герочка, а он ее, как она и просила – своей Муму, но это был как раз тот редчайший случай, когда Муму утопила Герасима, а не наоборот. Она охладела, а Герасим был при этом не только нем и глух, но еще и слеп: не видел, не замечал ни одного симптома, хотя их совали ему буквально под нос.

А теперь – те самые обещанные оптимистичные слова в адрес Герасима, всего несколько страниц на прощанье с этим, не лишенным обаяния, персонажем. Да, действительно Муму-Виолетта утопила Герасима, но камень на шею не вешала. А как раз напротив! С камнем на шее, в виде коварного приворота мамы-Лизы – он до сих пор ходил, а Вета этот камень с него сняла. Она расколдовала его, он был теперь свободен. Свобода на первых порах была горькой и ненужной. Вот как у крестьян, которым царь Александр даровал свободу от крепостного права, а они не знали, что с этой свободой делать, на кой она им, и чувствовали себя сначала неуютно. Но вскоре ощутили все же дыхание свободы и стали жечь помещичьи усадьбы. Да, горечь и сердечная пустота какое-то время угнетали Герасима Петровича. Он потерял и любимую, и дом. Он ушел из дома, но это был еще один верный шаг к освобождению. Он был уже расколдован, у него появилась свобода выбора, длинный поводок был обрезан и ошейник приворота – снят. Он переживал остро внезапный уход Виолетты и все перечитывал еще и еще раз ее прощальное послание, оставленное ему в кармане его пальто (а для Веты прощальные записки становились уже своего рода традицией): «Герочка, мой дорогой! Я уезжаю. Я не могу больше оставаться в этом доме. Не могу объяснить тебе всего, но я должна уехать от матери и всей ее родни куда-нибудь подальше. Я обязана, иначе мне не жить. Не ищи меня, не жди, я должна исчезнуть. Если что – я сама тебя найду. Теперь главное: ты тоже уезжай, лучше в другой город. Слышишь! Не оставайся здесь НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! И никому, особенно маме, не говори – куда уехал. Это моя последняя к тебе просьба. Я желаю тебе только хорошего, поэтому уезжай. И чем быстрее, тем лучше. Почему – долго объяснять, да ты и не поверишь, но умоляю, собирай вещи и уходи! Немедленно! Как только это прочтешь! Тебе здесь оставаться даже на день очень опасно. Я всегда буду помнить тебя. Целую тебя, мой хороший. Не грусти. По таким, как я – грустить нечего. У меня своя, особенная дорога. И вот еще: женись поскорее. На молодой, красивой девчонке. Тебя полюбят, я знаю. Еще раз целую. Твоя бывшая Муму. Виолетта».

Вета никогда не сжигала мостов дотла. Потому и любила прощальные письма. Действительно, может эти замечательные мужчины когда-нибудь еще пригодятся. В письмах должен был содержаться слабый лучик надежды для адресата: «может, Саша, я найду тебя через журнал». Или «если что, Гера, я тебя найду».

«Что «если что»? – думал Герасим, скорбя над распечатанным посланием из компьютера. И как она найдет, если «никому не говори, куда уехал»? Он ведь не знал, что Виолетта может, если захочет, найти и без подсказок, он ведь о ее магических талантах и понятия не имел. Но что удивительно и спасительно для него (а мы знаем почему) было то, что он выполнил все, чего от него хотела Виолетта. Выполнил от и до! Он далеко не все понимал, на что она там намекала, на какие такие таинственные причины, по которым и она убежала, и он должен убежать. Какая такая опасность подстерегала его? И почему никому нельзя сказать, куда уехал? Но поверил. Поверил потому, что любил. Поверил, что она желает ему только хорошего, что хочет его от чего-то страшного спасти. Не было в ее письме неискренности или фальши – нет! Она желала ему добра. Он верил в это. Хотя с ее стороны это был лишь прощальный реверанс, который ей ничего не стоил. И Герасим собрал вещи, в тот же вечер уехал в Петербург и жил на первых порах у друга. А через месяц выяснилось, что его бывшая жена Светка уезжает насовсем за границу и квартиру оставляет ему. Он позвонил ей из Питера просто так, случайно, когда чувствовал себя особенно одиноким.

– Все живешь со своей сволочью? – осведомилась Светка, не забывшая, разумеется, подлый ход своей лучшей подруги.

– Нет, теперь один, – усмехнулся Герасим. – И даже в другом городе.

– В каком?

– Пока не могу сказать…

– Уй ты, какие секреты! Ну, не важно. Хорошо, что ты позвонил. Я тебя уже неделю ищу. Тебе повезло. Я уезжаю в Голландию. Насовсем. Понял? Чего молчишь?

– Так, перевариваю информацию.

– Быстрее переваривай. Я тебе квартиру хочу оставить. Тем более, что ты в ней прописан. Приезжай из своего города, все оформим. И не забудь 10 тысяч баксов.

– За что? – удивился Герасим, но уже начал догадываться.

– Как, за что? Мне. Заплатишь и все – квартира твоя, я выписываюсь.

– Да где я возьму, – начал он.

– Заткнись, ты что совсем дурачок? Двухкомнатная квартира на Фрунзенской набережной по-твоему сколько стоит?

– Не знаю.

– Вот потому и дурачок. Займи на месяц. А через месяц поменяешь ее на любую, понял – любую! В любом городе, да еще и с доплатой. А мне всего 10 тысяч надо.

– А чего так мало, в таком случае? – полюбопытствовал Герасим.

– Потому что там у меня все будет, – сказала Светка воодушевленно. – Там у меня подруга слишком богатая, – она засмеялась, – влюблена в меня. Уже целый год уговаривает. А 10 тысяч так, на всякий случай.

На том и порешили. И не месяц все длилось, а недели две. Даже занимать не пришлось. Моментально обменяли квартиру на лучшую в Питере, да еще с такой доплатой, что и Светке можно было сразу отдать, и на жизнь хватало. Только бывшим питерцам, с которыми обменялся, строго было наказано – никому его нового адреса не давать. Он помнил Ветины предупреждения. Хотя, учитывая и мамины способности, можно было предположить, что она, если сильно захочет, тоже, как и Вета, сможет найти, и тогда Герасиму нет спасения. Но время показало, что Елизавета Васильевна не захотела. Ей, видимо, было уже все равно, Герасим уже не был «светом в окошке», да к тому же, если уж так прижмет, – не проблема приворожить кого-нибудь еще.

Не прошло и полугода, как Герасиму предложили его бывшие партнеры очень хорошую, высокооплачиваемую работу. Жизнь, в общем, налаживалась, и рваная любовная рана, нанесенная Виолеттой, потихоньку стала зарубцовываться. Он вспоминал ее уже не 120 раз в сутки, а всего лишь 10-20. Если одолевали физиологические потребности, он звонил по газетным объявлениям, предлагающим «массаж» или «Всe», или «Пока жена на даче! Звоните!» и т. д. Но еще через полгода он подружился на работе (а зачем далеко ходить?) с очень симпатичным человеком. Человека звали Люба. Через год родился сын, потом купили щенка лабрадора. Люба не только его очень любила, но еще и заботилась о нем так, как когда-то давно – только мама. Все было исполнено, как ОНА и писала. Все было так здорово, что даже не верилось. И еще один оптимистический штрих к биографии Герасима Петровича: если бы с Виолеттой у него продолжилось, продлилось, если бы он, не дай Бог! – женился на ней, то он всю оставшуюся жизнь был бы одним из самых несчастных людей на земле. Она освободила его не только от рабского маминого приворота, но и от своего, еще более сильного. Она умела уже это делать, когда хотела, конечно… Она освободила его от себя! Это была, если разобраться, не рана, а подарок. А новая жена Люба его спасению помогла…

Но время от времени, в редчайших теперь случаях оставаясь в одиночестве, Герасим достает то самое, затертое уже до ветхости, письмо, спрятанное в 4-м томе полного собрания сочинений Оноре де Бальзака, между листами (что характерно!) его «Человеческой комедии». Он знает, что к этим книгам больше никто не притрагивается, Люба Бальзака почему-то терпеть не может. Воровато прислушиваясь – не поворачивается ли ключ в замке, и решив, что хотя жена должна прийти позже, но надо на всякий случай дверь запереть на цепочку – он затем подходит к встроенному в стенку бару, достает бутылку коньяка, наливает себе треть пузатого бокала, отпивает для настроения, садится за журнальный столик, потом, замирая, как всегда, осторожно разворачивает письмо и в который раз читает: «у меня своя, особенная дорога. Целую тебя, мой хороший. Тебя полюбят, я знаю».

Глава 16-я, в которой вновь появляется Гамлет

Может быть, отъезд или побег из дому был бы не столь поспешным для Виолетты, а затем и для Герасима, может быть, они и прожили бы в состоянии классического треугольника (муж – жена – любовница), а в нашем случае – «Бермудского треугольника» – не месяц, а подольше, если бы Виолетте не объявили, что через неделю, в следующее воскресенье, состоится ритуальный обряд посвящения ее в женщины и наследницы колдовского рода. Специально из Сибири прилетает дальний родственник, сильнейший колдун Василий Смелов, который и займется окончательным укрощением строптивой девчонки. Чтобы Вете он не был вовсе незнаком, чтобы она начала понемногу привыкать, – ей показали его фотографию. Со снимка на нее смотрел слегка модернизированный Гришка Распутин: такой же страшный, кудлатый, черный с глубоко посаженными враждебно-мрачными глазами, но в пиджаке и галстуке. Вета поняла, что пора рвать когти, и на сборы – меньше недели, а надо еще денег добыть и загранпаспорт. Как ни странно (а впрочем, так часто в жизни бывает), помощь пришла с совершенно неожиданной стороны. Помог приятель Герасима Гамлет, Гамлет Вазгенович. Надо было еще позаботиться о том, чтобы ни мать, ни особенно Герасим ни о чем не заподозрили, чтобы Гамлет ничего не сболтнул. Но он оказался человеком верным и надежным.

Оставшаяся неделя до приезда колдуна была настолько насыщена событиями и действиями, что промелькнула, как один день. Началось с того, что Гамлет позвонил тогда, когда дома была одна Виолетта и как раз в этот момент искала среди маминых украшений то, что можно будет в момент ухода взять так, чтобы мать не сразу заметила. Взять, чтобы продать, разумеется. И на эти деньги жить хотя бы первое время. По ее взволнованному тону и поспешности, с которой она стремилась закончить разговор, Гамлет понял, что с ней не все в порядке. По одной только интонации понял, а не как в некоторых фильмах, в которых какой-нибудь очередной борец за справедливость, дрожа от нетерпения броситься в погоню за очередным негодяем, склоняется над его очередной жертвой, – полузадушенной, окровавленной и еле дышащей, – и задает ей абсолютно идиотский в ее положении вопрос: «Are you o’k.?» – то есть «Ты в порядке?», хотя по одному только виду жертвы даже последнему олигофрену ясно, что не только не «в порядке», а надо немедленно в больницу. Еще хуже, когда герой подходит к могиле давно похороненного друга, присаживается на корточки и спрашивает: «Как дела?» Понятно, что пустая формальность, но можно же когда-нибудь вникнуть в содержание вопроса или хотя бы почувствовать контекст, в котором этот вопрос задается?… Подумал бы, олух, ну какие у покойника могут быть дела? Но это так, к слову, невольный фрагмент рецензии на знакомые киноленты, номинированные на «Оскар». А вот Гамлет Саркисян потому и был удачливым бизнесменом, что у него была хорошо развита интуиция. Он сразу спросил Виолетту с характерным, но милым армянским акцентом:

– Эй, эй, послушай, что с тобой? – И дальше (вот тут вполне уместно!). – С тобой все в порядке?

– Нет, – после короткой паузы, во время которой она быстро решала: посвящать ли, хотя бы частично, Гамлета в свои проблемы – ответила Виолетта.

– Могу чем-нибудь помочь? – мягко и доброжелательно перешел к делу Гамлет.

– Может быть, – еще прикинув шансы, отозвалась она.

– Сейчас приеду, – решительно сказал Гамлет и, не давая ей возможности отказываться из вежливости и этим только тянуть время, повесил трубку.

Через 20 минут «мерседес» с цифрой 600, соответствующий нынешнему положению Гамлета в российском бизнесе и кочующий из анекдота в анекдот, припарковался возле их подъезда. Нетерпеливо глядя в окно последние пять минут, Вета с обнадеживающим удивлением наблюдала, как с переднего и заднего сидений автомобиля быстро выскочили двое чернявых и крепких ребят, четко, наработанно огляделись по сторонам, и один из них открыл правую заднюю дверь. Из глубин салона неспешно выдвинулась нога в шелковом носке и лакированном, комбинированном ботинке. Вкусы и привычки гангстерской элиты города Чикаго в период сухого закона все-таки были в Гамлете неистребимы. Дальше появился серого цвета костюм из какой-то переливающейся ткани и галстук, стоимостью скорее всего в годовую пенсию обыкновенного москвича. И, наконец, – во всем этом – Гамлет с большой охапкой белых роз, который, сразу заметив Вету в окне, помахал ей букетом и улыбнулся. Все с тем же оптимистичным удивлением Вета отметила, что некоторые, сегодня уже реликтовые понятия о том, что красиво, Гамлет в себе преодолел. Или же у него появился стилист, который убедил его в том, что иметь золотые зубы в линии улыбки сегодня не только не модно, но и не престижно, что деловых партнеров из США, Германии и других высокоразвитых и в стоматологическом отношении стран его «форт нокс» во рту несколько смутит. Поэтому сейчас Гамлет улыбнулся Виолетте тщательно и естественно сделанной металлокерамикой, которая не оставляла сомнения в том, что это его собственные зубы, а не плод кропотливого труда протезиста. Пока он поднимался по лестнице на их третий этаж, Вета с удовлетворением сделала вывод, что ставка на Гамлета может оказаться правильной и успешной. Кроме того, целовать его в знак благодарности – в металл, пусть даже и золото, ей было бы совсем неприятно, а возможность того, что события будут развиваться именно в этом направлении, – она допускала.

Она ждала его на лестнице, у открытой двери в квартиру, невозможно красивая и неожиданно для Гамлета – повзрослевшая. Он видел ее в последний раз несколько месяцев тому назад, но за эти несколько месяцев произошли разительные изменения в лице, в фигуре – во всем. Но главным все же были поза и взгляд – не закомплексованной (хотя и перспективной) девочки, а молодой, знающей себе цену женщины. Последний лестничный пролет он преодолевал в восхищении. Гамлет был потрясен. Тем более что привычно-застенчивое: «Здравствуйте, дядя Гамлет», сменило многообещающее: «Здравствуй, Гамлет, я так рада тебя видеть». Уж что-что, а резко, но органично сокращать возрастную дистанцию Вета уже умела в совершенстве. И когда Гамлет, как обычно, то есть, как отец или старший брат, – обнял ее, он тут же ощутил фальшь и несвоевременность этого «как обычно». И еще в большей степени ощутил, когда вслед за объятием намеревался поприветствовать ее тоже обычным, дежурным поцелуем, как прежде, – в подростковую щечку. Но Вета в этот момент как-то так «неловко» повернула лицо, что поцелуй дяди Гамлета пришелся как раз в краешек полуоткрытых губ. Оба смутились на несколько секунд, Гамлет – по-настоящему, Вета – не совсем, но об этом знаем только мы с вами, а он-то – нет.

Прошли в квартиру. Один охранник остался у подъезда, второй – за дверями, у окна, повыше на один лестничный марш, шофер – он же третий охранник, остался в машине. Дверь захлопнулась. Пролог был проведен отменно, надо было развивать действие дальше, не теряя ритма и напряжения. Наилучшим продолжением Виолетте представлялись слезы. Поэтому, когда Гамлет спросил: «Что же все-таки случилось?», – Вета, размещая букет в самой большой вазе, которая была в их доме, и стоя к нему спиной, – тихо всхлипнула.

Именно, что тихо, потому что тихое безутешное горе, скромно выраженное отчаяние, детская беспомощность перед оскаленной мордой ополчившейся на нее судьбы – действуют на людей куда как сильнее, чем визгливая истерика и шумные рыдания на груди предполагаемого спасителя. Нет, нет, именно тихо, ничто не должно было резать ухо, ненавязчивое такое уныние и первая, безусловно, инициатива со стороны Гамлета. Он ее и проявил. Последовали настойчивые расспросы с его стороны и вполне органичные для него уверения в том, что безвыходных положений нет. Гамлет был в этом совершено уверен, так как сам всегда находил выход из, казалось бы, безнадежных ситуаций. Все сопровождалось, понятное дело, – ласковыми поглаживаниями по головке, плечам и спине онемевшей от горя девочки. Наконец Вету прорвало, и она все Гамлету и выложила. В те две-три минуты, когда она отказывалась говорить, а Гамлет все настаивал, в тот короткий период едва слышного плача, Вета соображала: все ли ему рассказать или все-таки от некоторых деталей воздержаться. В конце концов решено было рассказать все, только окрашивая при этом рассказ определенными акцентами, что, как известно, может увести правду в необходимую тень. То есть, правда будет, но та, что нужна для результата, будет на первом плане, а та, что не нужна, – будет незаметна. Некоторые подробности можно было совсем опустить. Например, историю с Сашей в Севастополе Гамлету вовсе необязательно было знать. Но вот о маминой закулисной жизни, о предстоящем роковом соитии с колдуном из Сибири, что тем самым окончательно сделает ее кровь порченой, а там еще и обнаружится, что она уже вовсе не девушка… Вот это было, пожалуй, самое тяжелое для Виолетты, но с удовольствием, однако, воспринятое Гамлетом – признание. Оно произносилось с трудом и невероятным смущением. Удалось даже покраснеть. Запинаясь и топя в слезах окончания слов, Вета признавалась в своей глупой девчачьей любви к Герасиму Петровичу, в том, как она мечтала, чтобы только он сделал ее женщиной, как это наконец произошло, потому что она (Боже! Как стыдно!) сама соблазнила и совратила кристально чистого и честного Герасима. В этом месте Гамлет, повидавший в жизни всякого и временами посещавший со своим «кристально чистым» другом кабинеты эротического массажа – все-таки удивился, и сильно. Он даже предположить не мог такой прыти в своем застенчивом и консервативном друге. Он развел руками и пожал плечами, но внутренне: Вета его изумления не заметила. Он только предложил на минуту прерваться и выпить по рюмке «Мартеля», которой тоже прихватил с собой вместе с цветами. Он видел, что Вета преодолевает сейчас самый трудный барьер в своей исповеди, и ей необходима маленькая разрядка. Вета легко, будто воду, опрокинула в себя рюмку «Мартеля». «Как, ты еще и выпиваешь?!» – мог бы вскрикнуть Гамлет в этот момент, но он промолчал, все больше убеждаясь в том, что перед ним далеко не ребенок, которого он знал с детства, и которому дарил большие мягкие игрушки.

– Значит, сама соблазнила Геру? – уточнил он почти восхищенно.

– Да… – Виолетта подняла на него свои (вот тут нестерпимо хочется прибегнуть к затасканным штампам) – бездонные глаза, обрамленные длинными черными ресницами. (Лучше ведь не скажешь, правда?) Впрочем, можно попытаться и своими, менее выразительными словами. Где-то так: глаза ее просили, намекали и звали куда-то. Вот только куда – непонятно. Все еще непонятно…

– Да! – повторила она решительно и даже не без вызова: мол, да, соблазнила! Неужели на этот счет могут быть малейшие сомнения? В том, что я могу соблазнить не только Герасима, но и вообще – кого угодно.

– Даже совратила, – продолжала она, беспощадно по отношению к себе подписываясь под своим аморальным поведением. – Он долго не хотел, вернее, – хотел, но долго держался. Дай мне сигарету, пожалуйста.

«Как?! Ты еще и куришь?!» – следовало бы вновь возопить Гамлету, но он опять сдержался, переставая удивляться и начиная потихоньку привыкать к совершенно новой Виолетте.

– Вот так! – сказала Виолетта, затянувшись, как курильщик с немалым стажем, после того, как перешагнула самую опасную часть рассказа. В самом деле, поведать дяде Гамлету о том, что стала женщиной с его близким другом, к тому же своим приемным отцом – это было непросто.

– Что? Шок? Шок, да? – спросила она Гамлета, имея в виду как раз это, а не сигарету, которую Гамлет дал ей прикурить три секунды назад.

Но Гамлет был умен. Ему надо было упростить ту часть разговора, которую Вета считала наиболее важной. Не надо было придавать ей такое серьезное значение, а то пришлось бы как-то оценить словами происшедшее, а этого-то ему как раз и не хотелось. Что? Говорить ей, как ты нехорошо поступила, и не слишком ли рано она стала этим заниматься? Скучно это и никуда не ведет, это снова бы вернуло Гамлета в неинтересный статус дяди, друга отца, а он полагал себя, пусть даже интуитивно, – уже совсем в другом статусе, гораздо более заманчивом. Поэтому Гамлет невинно спросил:

– Что шок? Что ты куришь? – и тонко улыбнулся, приглашая Вету не переводить свой рассказ в чересчур серьезное русло, а продолжать легче и бессовестнее, не оглядываясь на пресловутую нравственность или там – порядочность, которых у нее и так не было, так зачем мучиться?

– Да, – ответила Вета с пониманием вопроса. – Что курю… тоже…

– Нет, не шок, – все так же улыбаясь, пресек Гамлет все шансы Виолетты увидеть его удивленным. – И что дальше?

– А дальше… Дальше я его разлюбила. После первого же раза.

– Почему?

– Не знаю… Кто вообще знает, почему любят, а потом вдруг раз – и не любят.

– Да, действительно… и все-таки…

– Ну, не знаю, – уже с вполне искренней досадой сказала Виолетта. – Может, он был только мечтой. Идиотской мечтой 13-летней девочки. Может, ему и надо было оставаться мечтой. Сама виновата…

– Это правда, – согласился мудрый Гамлет со знанием дела. – Когда исполняется – становится пусто.

– А потом жалко его было. Его же мама к себе приклеила так, что он и оторваться не мог.

– Ну, не совсем так, – попытался возразить Гамлет.

– Я не имею в виду его походы налево, – прервала его Виолетта, – я имею в виду, что он влюбиться по-человечески ни в кого не мог.

– А в тебя смог?

– Еще как, – усмехнулась Виолетта совсем по-взрослому. – Но я-то – нет! И что я ему могу теперь дать? И потом, мама… В такой обстановке жить нельзя. Да еще этот колдун со дня на день приедет.

Словом, Вета привела рассказ к главному моменту: что надо отсюда уезжать как можно быстрее и как можно дальше, чтобы никто не нашел. Лучше за границу. Только она не знает, как это сделать и на какие средства. Ну, а уж в этом-то вопросе никто лучше Гамлета помочь бы не смог. Если бы он захотел, конечно. Если бы первый предложил, так как она сама ни за что не попросит. А если все-таки предложит, если поможет, она для него все сделает. Все-все! Вот, что захочет, то она и сделает! Можно даже сейчас, немедленно, но лучше не дома, пусть он увезет ее куда-нибудь.

Настало время чуть внимательнее отнестись к Гамлету Вазгеновичу Саркисяну, чтобы понять, почему он решил помочь Виолетте имеющимися в его распоряжении средствами и связями. Хотя, – он с самого начала решил помочь, еще до того, как девичьи флюиды Виолетты, переходящие в женские, стали доходить до его сознания. Надо сказать, что Гамлет проявил себя вполне благородным человеком и не воспользовался ее безнадежным положением, чтобы принять от Виолетты аванс в виде ее тела за только обещанную пока помощь. У них ведь в бизнесе за все надо платить, бескорыстная помощь выглядит у них либо глупостью, либо капризом. Но к чести Гамлета, он и не собирался брать с Веты какую-либо плату, в нем было слишком много достоинства, которое в народах так называемой «кавказской национальности» воспринимается иногда народами «некавказской национальности» как простое пижонство. Однако, это не так. Стремление достойно выглядеть и не терять лицо диктует их лучшим представителям высокое благородство в поведении и изумительную шикарность в поступках. Можно это счесть и гипертрофированным тщеславием, но хотелось бы все-таки думать иначе. Хотелось бы наделить богачей новой формации хорошими и красивыми чертами, внушающими оптимизм остальным слоям населения. Они есть у них, есть! Мы смотрим на их дворцы с надеждой, что они когда-нибудь приведут в них бедных и добрых девушек, у которых не будет претензий на «тачки» и «брюлики»; каких-нибудь, скажем, провинциальных библиотекарш, выросших на прозе Тургенева, и тогда… Тогда этот дерзкий, но перспективный биосинтез, это соединение несоединимого – вольет в наше уставшее от цинизма общество новую, свежую кровь душевного здоровья и уютной, обаятельной добродетели. Дай Бог, как говорится, нашему теляти волка… Нет! Не «задрати», разумеется, тогда он сам превратится невесть во что, – а хотя бы частично, самую малость – «перевоспитати»: чуть-чуть улучшить его внешний облик и сделать его беспощадные челюсти не такими страшными, как мы уже привыкли. Эта робкая надежда произрастает именно из таких примеров, как Гамлет. Он опровергает своим поведением расхожее мнение о том, что люди становятся – чем богаче, тем прижимистее. Глядя на его стиль, у нас возникает несмелое предположение, что у богатых тоже бывает сострадание, жалость, сочувствие и, как следствие, – соучастие в чьей-то судьбе. Без всякого расчета на бартерную отдачу, а просто так, ни за что. Они, оказывается, способны на широкий жест, на подарок, на благородный порыв. Кстати, о порывах… Они, богатые, так же капризны и непредсказуемы, как ветер с его внезапными порывами, или наоборот, – досадным для какого-нибудь яхтсмена, застрявшего посреди океана, – штилем. И тут главное – вовремя поймать ветер и быстренько поднять парус, что Виолетта и исполнила с присущей ей сноровкой и спортивной реакцией. А Гамлет тоже был готов к синхронному с Виолеттой плаванью, он полагал, что тащить за собой в могилу свои богатства и жен – это не только дикий эгоизм скифов и фараонов, но и обыкновенная дурь. Можно, конечно, совсем уж выпендриться и засыпать свою могилу не землей, а долларами, всю ее покрыть, так сказать, «зеленью», но зачем? Завтра же, да какой «завтра», этой же ночью непременно все стырят. А можно, напротив, оставить о себе добрую память, которая и будет наилучшим обелиском на твоей усыпальнице.

Словом, Гамлет к этому времени как раз созрел для гуманитарной помощи и, таким образом, у какого-то неизвестного детского дома или, там, школы – появились шансы. И тут очень вовремя подвернулась Виолетта. Как полагается – в нужном месте и в нужное время. Этим неоценимым свойством Вета уже обладала. Хотя справедливо будет отметить, что Гамлет и раньше бывал размашисто щедр. Временами… Какими? А вот как раз во время порыва. Например, он всем своим бывшим женам купил квартиры. Мог бы просто удавить этих жадных стерв, мог, но не удавил же, ушел красиво! Первая жена, Дездемона Сысаковна (помните, в самом начале про его объявление в газете «Вечерний Ереван»: «Саркисян Гамлет Вазгенович возбуждает дело о разводе с Саркисян Дездемоной Сысаковной»), так вот, его первая жена Дездемона получила роскошную квартиру в Ереване, двухэтажную, даже с джакузи, куда ее 120-килограммовая туша все равно не влезала, но ладно, пусть будет, пусть подавится, но чтоб не смела никому в Армении сказать, что Гамлет ее оставил ни с чем. А зимний сад, а дача, а домашний кинотеатр, который эта корова никогда не включает, потому что смотрит по ящику сплошную «Санта-Барбару» и все другие сериальные розовые сопли. Э-э! Нечего вспоминать! Подарил и подарил, пусть живет! Пусть дальше толстеет на ежемесячные 1000 долларов, которые Гамлет ей посылает.

А остальные две жены! Одна из Кривого Рога приехала покорять московский шоу-бизнес, дура! Ни слуха, ни голоса! Не было и нет! Так ведь поет же! До сих пор поет! И клипы крутятся, снятые на Гамлетовы деньги, и эфир проплачен, и в ночных клубах выступает, и квартиру ей Гамлет в Москве купил, и не где-нибудь, а в комплексе «Алые паруса», где каждый метр стоит – да ладно, чего там! – так нет же! – все равно денег просит, все ей мало, еще клип хочет снять, не может, лярва, без искусства, дарить его она хочет массам, массы, видите ли, без ее искусства жить не могут, хотя в бабе – ну ничего нет, кроме ног, шеи и волос! Ну еще кукольного личика. Массам, видно, ничего кроме и не нужно. Слух и голос массам по барабану, главное – ножки и псевдоним позабористее. Все друзья ей псевдоним выдумывали, были несколько удачных вариантов, так нет же, настояла на своем: «Земфира» и «Лолита», – говорит, – уже заняты, значит, я буду «Афродита». Мать твою! «Из тебя Афродита, – думал Гамлет, забывая при этом как его самого зовут, – как из меня, – он порылся в памяти в поисках хоть одного мифологического героя и вспомнил, – как из меня Аполлон!» Действительно, волосатый и кривоногий Гамлет Аполлоном быть никак не мог, даже если бы сильно захотел и много заплатил. Поэтому сравнение ему показалось удачным, самокритичным и смешным, короче, – правильным. Но «Афродита», мать ее! Ну нет у этой дворняги ни ума, ни вкуса, ладно бы только голоса.

Так думал Гамлет, вручая тем не менее Афродите пачку у. е. на съемки очередного клипа песни с дурацким названием «Проданная нежность». Он не знал, что Оля Булкина (так по-настоящему звали Афродиту) специально заказала авторам эту песню, подразумевая их конкретные с Гамлетом отношения. Он тогда не знал, что получится вопль покинутой женщины о разрушенной семье и нелегкой судьбе девочки из Кривого Рога, которую чуть не сожрала Москва и ее муж-монстр-спонсор, который ее попросту купил и растлил. Он не знал, что Оля и дальше собиралась пачкать «руку дающего». Она намеревалась рассказать историю их отношений в ТВ-передаче «Моя семья» и заодно показать там клип с этой самой песней, как художественную иллюстрацию к своей биографии. И когда она все-таки это сделала, тварь, обмочив горючими слезами всю телеаудиторию и опозорив при этом Гамлета на всю страну за его же деньги, – она тем самым сделала лихой рекламный трюк, и в результате ее клип вошел в десятку самых популярных клипов сентября прошлого года. Так вот, Гамлет ей даже эту пакость простил! Вот каких размеров достигало Гамлетово великодушие! Более того, даже дал еще денег на запись нового диска с тем же обидным для него названием «Проданная нежность». Ну хорошо, пусть «проданная», но где она, нежность-то? Не было ее. Деньги дал так, за прошлое. Вот какой был Гамлет!

И предыдущая, простая танцовщица из мало популярного народного ансамбля теперь работает арт-директором в ночном клубе, сама приглашает известнейших артистов, и они все лебезят перед нею, потому что она хорошо платит. И тоже живет в нехилой 3-комнатной квартире на Тверской, которую купил, оплатил евроремонт и обставил – не кто-нибудь, а Гамлет. Эта хоть ведет себя потише. Не выступает. Сказала «спасибо» по крайней мере…

Больше Гамлет не женился и обходился короткими, не больше месяца, но эффектными и по возможности – престижными связями с красивыми, яркими женщинами, которых не стыдно было показать друзьям и партнерам. И все они получали от него дорогие подарки, а в день расставания (легкого, не обремененного ни драмой, ни простой печалью) – очень дорогие подарки: машину, например, или украшение тысяч на 10 – и хватит! Квартир Гамлет больше не дарил, но все же и это, согласитесь, было приличной компенсацией, достойной оплатой за нежность дамы, взятую в аренду на 3-4 недели. Молодец был Гамлет, что и говорить…

Но в отличие от шекспировского наш Гамлет никогда не терзался вопросом «быть или не быть?» Он всегда твердо знал, чему быть и чему не быть, равно, как и «кому быть, а кому не быть», в смысле – не жить. И никогда не раскаивался в содеянном, так как знал, что живет среди упырей, и если не он, то его. К тому же среди знакомых упырей не было ни одного, кто бы хоть кому-нибудь по-настоящему помог, а уж женщин и девушек они считали просто обычным товаром, который можно купить: когда подороже, когда подешевле, а если представится случай, то взять даром. Поэтому Гамлет по сравнению с ними был рыцарь, благородный идальго, мушкетер, просто романтик какой-то. Можно пояснить на примере.

Вот был у него приятель – не приятель, а так, довольно близкий знакомый предприниматель Лева. У Левы на визитке так и значилось: предприниматель. Чтоб было понятно сразу – чем человек занимается. Что он делает? А предпринимает! Что? – А неважно! Разное. Предпринимает и все. В начале своей деятельности Лева решил пробиться в шоу-бизнес. В прошлом спортсмен, футболист, Лева решил писать песни про футболистов, тем более, что эта песенная нива была еще толком никем не освоена. Слушая образцы песенного творчества по радио и телевизору, Лева справедливо решил, что он может не хуже, а даже лучше. Надо только освоить музыкальные азы, азбуку, так сказать, а дальше пойдет само. Поэтому сначала нужно было обзавестись инструментом. Несколько позднее он понял, что этот классический путь вовсе не обязателен, потому что безработные музыканты-профессионалы за небольшую плату готовы оформить любой его музыкальный выплеск – сначала как партитуру, а затем аранжировать и произвести звукозапись, которую в готовом виде можно отнести на радио. Но на заре своего песенного творчества Лева еще об этом не знал, поэтому решил приобрести рояль или, в крайнем случае, пианино. Жилка предпринимательства была основой его характера, поэтому ему удалось добыть пианино, как говорится – малыми средствами. Узнав, что дальний родственник его жены, преподаватель музыки, как ни странно, в профтехучилище, – находится в глухом запое, и что дома у него стоит бесхозный в данный момент инструмент, Лева явился к нему с литром водки, то есть с двумя бутылками. Позже он с гордостью рассказывал друзьям, что в результате сторговался на одной, что парень пропил все, и в то утро был с такого бодуна, что отдал бы пианино и за стакан. А грузовик уже внизу стоял, и два грузчика курили на лестничной площадке. Словом, Лева очень удачно приобрел пианино, заплатив только за перевозку и за пузырь. Дома он расположил пианино между спортивными трофеями и тренажером, а над инструментом висели еще боксерские перчатки и подаренные хоккеистами клюшки с автографами. То есть пианино смотрелось тут примерно так же беззащитно, как академик Сахаров посреди нашей боевитой Государственной думы.

Лева твердо решил учиться музыке и, более того, объявил всем, что намерен вскоре вступить в Союз композиторов. Обнаружив вначале, что клавиатура состоит из клавишей белых и черных, и сообразив, что белым клавишам оставаться просто белыми – неэкономно и не практично, и что на них можно что-нибудь написать, он и написал. Синим фломастером на каждой клавише было написано для полной ясности: до, ре, ми, фа, соль и т. д. Дальше этого учение не пошло, поэтому надписи, так и не стертые трудолюбивыми пальцами, так и остались на клавишах конкретным напоминанием о том, что каждая из них собой представляет.

Музыка Левы нуждалась в денежных инвестициях, и они вскоре появились, потому что Лева наладил через шведских хоккеистов хорошие связи с производителями престижного автомобиля «вольво». У него был прямой контакт с заводом-изготовителем. Поэтому в начале перестройки, когда никакого порядка не было совсем, и бардак в стране достигал размеров апокалиптических, когда деньги предприимчивыми людьми делались буквально из ничего, а некоторые аферы представляли собой просто удивительнейшие произведения своеобразного искусства, – вот в это смутное время Лева ухитрялся брать в Швеции машины по номинальной цене, перевозить их на пароме в Россию и, по-дружески договорившись с таможней, продавать их потом здесь с привлекательной прибылью в 100, а то и 200%. Машины «вольво» были тогда еще если и не в диковинку, то, во всяком случае – редкостью, и столь баснословная прибыль достигалась колоссальным спросом на эти машины у аналогичных предпринимателей с юго-востока.

Стартовый капитал Левы за короткий период возрос в несколько десятков раз и был в состоянии теперь подкрепить собой любую, даже самую дурную песню. При желании Лева мог бы теперь из любой безголосой стриптизерки сделать эстрадную звезду, а из песни «Чижик-пыжик» – симфонию. Но он был жаден и вкладывал деньги только в записи собственных сочинений. На раскрутку их он не тратился и телевизионный эфир не покупал, самонадеянно полагая, что его произведения сами собой зазвенят и полетят, пленяя умы и покоряя сердца простых сограждан, причем не только футболистов.

А вот на что Лева тратился, так это на благоустройство своего быта и удовлетворение претензий своего организма, в основном – претензий желудочного свойства. Тут он себе не отказывал ни в чем и с каждым годом становился все толще, быстро меняя автомобили (естественно «вольво») на новые, с более вместительным салоном. На женщин он тоже тратился, так как они входили в реестр претензий его организма, но однако, если можно было сэкономить и попользоваться женщиной бесплатно, он такого случая не упускал.

К примеру, он тормозил возле ждущей троллейбуса девушки, по виду явно какой-нибудь студентки; или притормаживал и ехал вдоль тротуара рядом с бредущей по нему девушкой истощенного вида. Лева безошибочно вычислял студенток, которым не хватало стипендии, чтобы прокормиться, у которых дома была опять же голодная бабушка, или родители оказались без работы и все жили только на стипендию и бабушкину пенсию, которую в то время регулярно задерживали. Еще лучше, если попадется сирота, или та, у которой родители живут в другом городе, но так бедны, что ничего не присылают, поэтому только стипендия, которой едва хватает на хлеб и молоко, а надо хорошо учиться, чтобы и ее не потерять. А голова от недоедания кружится, вот она поэтому и не идет, а бредет по тротуару, еле волоча ноги. А тут Лева на «вольво». Он нажимает кнопку, и окно с девушкиной стороны плавно ползет вниз. Лева перегибается туда, приветливо улыбается и говорит девушке:

– Можно вам задать один вопрос. Только, пожалуйста, не обижайтесь.

Девушка останавливается, «вольво» тоже.

«Ну, чего тебе-то надо, толстяк», – написано на лице девушки, но из всей фразы она произносит только выжидательное:

– Ну?…

И тогда Лева доброжелательно и застенчиво спрашивает:

– Скажите, только постарайтесь не обидеться, вопрос очень простой – как вы относитесь к любви за деньги?

Девушка ошарашена, но положение ее в жизни настолько отчаянно, что она не дает сразу отпор, даже не отворачивается и не уходит, а думает. В первый раз в жизни думает: «А почему бы и нет? Чего ради я так мучаюсь?…» К тому же толстый джентльмен смягчил грязное предложение словом «любовь» и, таким образом, сделал хотя бы попытку оросить русскую канализацию французскими духами. И хотя образованная девушка понимает, что «любовь» не имеет ничего общего с тем, чего хочет толстяк в «вольво», тем не менее после 10-секундного раздумья соглашается. «В конце концов, – думает она, – не больше 30-ти минут позора, но зато и сама поест, и бабушку накормит».

Они отъезжали куда-нибудь подальше: за город или даже в глухой безлюдный переулок. Откидывающиеся сиденья и затемненные стекла машины превращали салон в дежурный будуар, а коньяк и мягкая музыка, льющаяся из колонок сзади, придавали действию даже какой-то интимно-романтический флер. Через некоторое время коньяк начинал действовать, музыка расслабляла, было уже не так страшно, и девушка безропотно и даже без предполагаемого отвращения выполняла то, чего от нее хотел этот, по всему, богатый дядя. Потом она одевалась и даже не без интереса посматривала на него, и тут Лева говорил:

– Ну, давай. Теперь плати.

– Как это? – надеясь на то, что неправильно поняла, спрашивала она.

– А так, – говорил Лева, – ты же сказала тогда, что нормально относишься к любви за деньги. Сказала, ведь так?

– Сказала, – отвечала несчастная студентка, – но я думала…

– А чего тут думать! – пресекал экономный Лева намечающиеся возражения, – договорились же – «любовь за деньги». Я тебе дал любовь, теперь плати.

Оплеванная девушка, став еще несчастней, но опытнее, выбиралась из машины и уходила, благодаря судьбу, что унесла ноги, что этот мерзавец хотя бы разрешил ей уйти, не заплатив, что не отнял остатки стипендии в сумочке, и долго потом не понимала, что же произошло, как это с ней случилось и как она вообще согласилась. А довольный Лева, весело насвистывая мелодию своей новой песни о настоящих мужчинах-спортсменах, уезжал в свой офис, чтобы рассказать там товарищам о том, как он сегодня «кинул» очередную дурочку, снабжая рассказ подробнейшими описаниями того, что он с ней в машине вытворял.

Вот такой был Лева. И большинство знакомых из большого бизнеса были такими. Так что Гамлет по сравнению с ними представлял собою просто образец рыцарства и доброты. А потому он никогда бы не повел Виолетту в «нумера», взимая таким образом с нее плату за свою помощь. Ни-ко-гда! Этого не позволила бы ему его «рыцарская честь». Никогда бы не повел, если бы… она потом сама не попросила его об этом…

Он еще откажется, еще скажет:

– Ты с ума сошла! Зачем это? – скажет. – Мне от тебя не нужно ничего, – возмутится Гамлет.

Но она, властно и вместе с тем – нежно обняв его и приблизив лицо близко-близко, так что все поплывет у Гамлета перед глазами, прошепчет:

– Перестань, замолчи, ты же хочешь этого?

– Э-э! – попытается он вырваться, – может я и хочу, но…

– И я хочу, – перебьет его Виолетта, вкладывая в свой взволнованный голос максимум убедительности. – Не думай, что только из благодарности… Я правда хочу… быть с тобой. Я… очень хочу, поверь. Не думай ни о чем плохом. Я правду говорю, ты только верь мне, верь! – скажет она.

И он поверит… Так же, как и все другие…

Глава 17-я. Побег из дома