Юность Бабы-Яги

– Не на-а-до от мамки-то отрекаться, нехорошо-оо, грех это, красавица, – назидательно завывала старуха, в то время как Гамлет с охранником уже подходили. – Что ж ты, Виолетточка, мамку-то не жалеешь совсем? – продолжала гадалка, косящая под цыганку, но скорее всего – не настоящая цыганка, что, впрочем, в Ветином положении значения не имело. – Мамка обыскалась тебя по всей Москве, а ты вон где спряталась. Вон с кем, – сказала она, кивнув в сторону подходящего Гамлета.

– Мамка плачет, ищет ее, – вступил в диалог рябой колдунок, – а она блядует тут с новыми русскими, – наградил он Гамлета новой национальностью.

– Помолчи, Трофим, – даже не оборачиваясь к нему, тихо, но угрожающе произнесла псевдоцыганка, и мужичок осекся, замолчал, только беспокойные пальцы продолжали бегать по его засаленному кожаному пиджачку. А потом она сказала, продолжая в упор смотреть на поникшую Виолетту, сказала с неожиданным сочувствием и пониманием, – зря ты все это затеяла, девонька. От нас ведь просто так не убежишь.

«От нас» – сказала она, и Вете стало по-настоящему страшно, она на мгновение почувствовала себя загнанной в угол, из которого только один путь – назад. Но только на миг, потому что назад уж очень не хотелось, а жизненные силы и воля в Виолетте были огромны, сдаваться она не желала ни при каких обстоятельствах, пусть даже они и выглядели абсолютно гиблыми. Однако это вам не шпана на чердаке и не влюбленные приставучие мужчины, тут все посерьезнее. И бороться придется, включая все резервы, в том числе и помощь Гамлета. Но эта старая коряга, эта кикимора конечно же думала, что Вета обречена, что теперь ее можно и пожалеть, потому что – а куда ей деваться. Поэтому она доверительно и даже сочувственно продолжила, чуть наклонив свой монументальный корпус в сторону Виолетты и поправив на могучих плечах черную шаль, усыпанную алыми розами.

– Тебя ведь уже почти нашли, моя хорошая. Приезжал к мамке специальный человек и по фотке твоей определил, что ты где-то здесь. Так что не сегодня – завтра тебя бы все равно нашли.

Подошел Гамлет.

– В чем дело? – спросил он, увидев, что на лице Виолетты не осталось и следа от хорошего настроения, бывшего всего 5 минут назад

– Ничего, – сказала Вета, – постой рядом, пожалуйста, я тебе потом все объясню, ладно?

Гамлет с охранником встали рядом, но с видом, который не оставлял сомнения в том, что в крайнем случае можно и пистолеты достать.

– Вы скажете маме? – быстро спросила Вета гадалку.

– Я должна, – ответила та, но с такой интонацией, что, мол, возможны варианты.

– Гамлет, – тихо обратилась к нему Виолетта, отведя его в сторону на несколько шагов, – дай 100 долларов. Не спрашивай, пожалуйста, дай, я потом все объясню, – повторила она. Затем снова подошла к столику одряхлевшей Земфиры и задала вопрос, намекающий на взаимовыгодное сотрудничество: – Могу я попросить вас кое о чем?

– Можешь, красавица, отчего не можешь? – и мужичку, – Трофим, ну-ка, отойди на дистанцию.

Тот, что-то бурча невнятным матерком, отошел.

– Можете помолчать хотя бы три дня? – попросила Вета, протягивая старухе $ 100.

– Могу и в два раза больше. Целую неделю могу, если денег не пожалеешь, – был ответ.

Проводив взглядом в буквальном смысле слова – исчезающую купюру, Вета вновь обернулась к Гамлету. Тот, уже не удивляясь, дал деньги.

– А Трофиму, – сказала старуха, – чтобы и он помолчал. Он же и без меня может стукнуть.

Пришлось попросить у Гамлета еще 50. Но уверенности в том, что это колдовское отребье, внезапно оказавшееся здесь, эти шестерки магической элиты сдержат слово, – не было ни малейшей.

– Смотри, – сказала Вета старухе, не только уже не боясь, не падая духом, а почти так же весомо и грозно, как Гамлет – базарным торговцам, – Смотри, – повторила Вета, демонстрируя гадалке, что и она в известных вопросах человек не случайный и не последний, – если ты меня наколешь, тебя и Трофима твоего найдут в канаве и не сразу. Когда вы уже разлагаться начнете, ясно тебе? Я об этом специально позабочусь. Помни об этом, – и, взяв под руку Гамлета, быстро пошла к выходу из рыночного павильона.

В машине, разбросав пакеты и вся вибрируя от только что пережитого шока, смешанного со справедливым негодованием, Виолетта поведала Гамлету, с кем она только что встретилась, и чем ей это грозит, что эмиссары колдовского сообщества настигли ее и здесь, на окраине Москвы. Гамлет ведь знал всю предысторию, но, как отпетый материалист, не придавал ей слишком уж большого значения, относя еще тогда, при первом объяснении с Ветой, стремление ее побыстрее убежать из маминого дома – на счет девичьей экзальтации и типичного для женского пола стремления все преувеличивать. Встречу Виолетты с фальшивой цыганкой на базаре Гамлет, честно сказать, тоже не считал чем-то особенным, однако волнение его любимой девушки имело такой накал, лицо ее у столика гадалки вдруг стало таким белым, что Гамлету пришлось за нее испугаться. Но он сохранял пока уверенное мужское спокойствие, которое Вету раздражало.

– Ты не понимаешь! – твердила она, стуча кулачками в переднее сиденье «мерседеса». – Ты плохо понимаешь, что эти люди могут сделать! Тут никакие помощники с оружием не спасут. Они могут и тебя сделать по одной только фотографии и одному твоему волосу. На расстоянии, понимаешь?

Гамлет скептически кивал головой, и Вета чуть не плакала от бессилия убедить его в значимости и возможностях магического братства. Она, конечно, могла бы и сама предметно показать Гамлету, что его материализм – всего лишь разновидность невежества и отказ от желания узнавать что-то новое, и в этом он от Димы-Таксиста недалеко ушел. Она могла бы ему прямо в машине продемонстрировать пару штучек, которые его по крайней мере – удивили бы, но… не желала. Не желала всем сердцем, потому что он должен был все время считать ее прекрасной девушкой, жертвой обстоятельств и злых людей; умной, но все равно наивной, почти ребенком; беззащитной и открытой, той, которую защитить кроме него – некому; временами, с ним в постели, почти развратной, но все равно – школьницей, уязвимой со всех сторон. Поэтому Гамлет должен был чувствовать себя единственным в мире бронежилетом, способным уберечь Виолетту от вражеской пули. А Ветины магические резервы пусть остаются при ней и никак Гамлета не пугают. Все равно истина состоит в том, что он – ее единственная надежда. Никто кроме Гамлета помочь в том, что она задумала, не может, ни у кого из знакомых таких денег нет.

Дима? Дима – шавка по сравнению с Гамлетом. К нему, конечно, можно было бы прийти с повинной головой и даже лечь с ним еще разок, а потом стрельнуть у него денег, но ведь он потом не отвяжется, прилипнет, как пиявка, никакое астральное карате не поможет. А Гамлет, во-первых, миллионер, в долларовом, естественно, эквиваленте, во-вторых, он по-настоящему хорошо относится к Вете и оберегает ее, а быть может, даже любит… да, скорее всего уже любит, и, наконец, третье – Гамлет в курсе всего, что с ней происходило, и чего она опасается; ему уже ничего объяснять не надо, хоть он сейчас и едет рядом, а на лице – скептическая гримаса. Словом, Гамлета не нужно было даже убеждать в степени опасности, ни к чему. Верит он или не верит – не важно, он все равно сделает то, что Вета попросит. И Вета на грани истерики, которая, впрочем, была весьма далека от истерики настоящей, кричала Гамлету:

– Мне надо сваливать отсюда, слышишь?! Он мне дали неделю, но могут и надуть. Мне сегодня же надо уехать из этой квартиры! Куда угодно, а в ближайшее время – за границу, и подальше! – И, припоминая рожденную с подругой Леной и ставшую уже навязчивой идею насчет штаб-квартиры НАТО, – умоляла, настаивала, требовала: – Гамлет, миленький, отправь нас с Леной в Бельгию!

– Почему в Бельгию? – удивился Гамлет, – и кто такая Лена?

– Отправь, отправь, спаси меня, ну, пожалуйста! – зарыдала Вета, спрятав лицо в ладонях, в основном для того, чтобы не было видно, что слез нет. Рыдания есть, а слез нет.

– Да успокойся ты, ради Бога, поедешь, конечно поедешь.

– Правда? – Вета отняла руки от лица и тут же бросилась обнимать Гамлета, вытирая у него за спиной несуществующие потоки слез и, вместе с тем, делая усидчивым трением глаза красными. Потом схватила его руку и стала ее часто-часто целовать.

– Ну что ты, что ты, – гладил Гамлет ее по таким любимым черным локонам. – Это же само собой. Если тебе что-то очень надо – я сделаю, ты же знаешь. Так почему Бельгия?

– У Ленки там знакомые, – сходу соврала Виолетта и, предупреждая следующий вопрос, сказала: – А Ленка – моя ближайшая подруга. В школе подружились. Родители ее ненавидят, а она – их, – продолжала Вета полет своей фантазии. – Она так хочет уехать что готова продаться кому угодно, даже девушкой по вызову готова стать.

Гамлет, будучи человеком быстрого реагирования, уже прикидывал, что можно сделать. Ну, что Вету надо будет сегодня же отвезти в свой загородный дом – это понятно. Спасибо, жена в Ереване, поэтому – не вопрос. Теперь насчет Бельгии. Был один шанс, смешной, но реальный: по приглашению от Олимпийского комитета Бельгии. Гамлет вспомнил свои кое-какие связи в мире спорта. И можно это сделать быстро, только заплатить придется людям в Российском спорткомитете за право девушек временно называться, допустим, – гимнастками. Теперь подруга Лена. Гамлет был благороден, что и говорить, но не настолько, чтобы оплачивать ни с того ни с сего совершенно чужую девушку. С другой стороны, он был человек деловой, а у него, в свою очередь, были деловые партнеры, которых могло бы заинтересовать желание Ветиной подруги продать подороже свое целомудрие и тем самым оплатить поездку.

– Твоя Лена как? – спросил он у Виолетты после трехминутного раздумья, во время которого Вета держала голову у него на коленях, а он все продолжал гладить ее волосы.

– В каком смысле, как? – подняла Вета с его колен свое благодарное лицо.

– Ну, как? Она ничего? Хорошенькая хотя бы? – почти смущенно спросил Гамлет.

– Постой, ты что же, хочешь?… – ревнивым и гневным шепотом спросила Виолетта.

– Да ты что? – засмеялся Гамлет, – мне одной тебя хватит на всю ту жизнь, что мне осталась, – вырвалось у него такое приятное и обнадеживающее признание. – Я лично не хочу. А вот кто-то из моих хороших знакомых может захотеть, а захотев, – хорошо заплатить.

Ветина интуиция подсказала ей, что просить Гамлета дать денег и на Ленину поездку не следует. В иные моменты он проявлял такую жесткость, что было ясно: Гамлет просто так никогда деньги не тратит, а его меценатство и человеколюбие имеет строго определенные (им же) границы. Тем более, что Лена все равно собиралась таким путем добывать деньги. А тут – верняк и сразу. Один, ну два, ну три раза, но с одним! – и все, поехали! Она ведь собиралась потратить на торговлю своим телом целых полгода, а тут можно за одну неделю даже больше заработать, чем если бы сама, без протекции. Вета сразу уловила в рассуждениях Гамлета практический смысл. Действительно, если Ленка так уж хочет – надо отработать. Почему она сама с Гамлетом может, хоть и ничего, кроме благодарности, к нему не испытывает, а Ленка должна так, за ее счет? С какой стати? Так или иначе, план действий был продуман еще в машине, и они поехали на квартиру забрать вещи и оставить записку хозяйке с информацией о том, что Вета съезжает, а возвращать деньги, уплаченные за три месяца вперед, не надо.

Гамлет оказался весьма успешным дилером Лениных прелестей. Среди его знакомых оказалось немало желающих стать первым мужчиной у симпатичной девушки. Вероятно потому, что они в принципе, по жизни во всем старались быть именно первыми; вторые и третьи места на пьедестале успеха их не устраивали, они «в натуре» были лидерами (правильнее «по натуре», конечно, но «в натуре» – как-то современнее, не так ли?). Хотя, тут автор не совсем справедлив, эти граждане все имели по одному, а то и по два высших образования, и в их лексике слов «типа» и «в натуре» попросту не существовало, а теми отморозками, у которых такие слова были в обиходе, они натурально (в смысле – естественно) – брезговали.

Этих-то людей Гамлету удалось в один прекрасный вечер собрать в ВИП-зале казино «Голден Палас». В ВИП-зал кого попало не пускали. В основной, большой зал ходили все, кто способен был без ущерба для своей нервной системы проиграть за ночь полторы-три тысячи долларов. Главное – без оружия, наличие его особенно тщательно, тщательнее даже чем в израильском аэропорту Бен-Гурион, – проверяли крупные стриженые ребята в строгих черных костюмах, белых рубашках и галстуках. Подчеркнутая академичность костюмов никак не могла скрыть устрашающий атлетизм их фигур. Их борцовско-боксерские торсы любому посетителю казино, склонному к скандалу и дебоширству, мягко намекали на то, что в случае чего они могут без особого напряжения нарушить равновесие его тела и даже нанести телу соответствующие воспитательные повреждения, а попросту говоря – вздуть и выкинуть хулигана, нарушающего солидное, респектабельное продвижение больших денег туда-сюда. А на 2-м этаже, над игровым залом располагался ресторан и небольшая эстрада, на которой ежевечерне выступали – либо для игроков, которым уже нечего было терять, либо для обычных гостей – крупные звезды нашего шоу-бизнеса и мелкие звезды – зарубежного. Казалось бы, запредельную роскошь, масштаб и солидность основного зала не может превзойти ничто. Есть места, разумеется, но они далеко, за пределами Российской Федерации, в каком-нибудь Монте-Карло или там, в Лас-Вегасе, но оказывается, можно превзойти и здесь, причем недалеко.

Рядом, за углом, в том же здании располагался ВИП-зал «Аурум», что в переводе с латинского или с таблицы Менделеева, как известно, означает – золото. Вот там уже никого не проверяли, туда ходили постоянные вип-персоны, которых тут знали, которые хотели провести время примерно так же, как за углом, но тихо, можно даже сказать – по-домашнему. Всего 3-4 игровых стола и рядом небольшая гостиная, в которой тоже выступали артисты, заказанные вип-персонами. Артисты выступали для десятка человек, да и те постоянно фланировали от мягких кресел гостиной до игровых столов, затем к бару и обратно, неважно в какой последовательности. При всем этом они тихо переговаривались, делали какие-то свои дела, и артист таким образом был чем-то вроде радио: работает себе, не мешает, а если что-то в его выступлении заинтересует, можно привстать на пару минут с пузатым бокалом, на дне которого плещется что-нибудь изысканное, и немного послушать. Все это могло быть унизительно для хорошего артиста, но, с одной стороны, там все же сидели несколько человек, пришедших специально из-за него, и потому слушающие внимательно и с пониманием, а с другой – артисту делали такое финансовое предложение, отказаться от которого – значило иметь какую-то уж совсем особенную гордость. Действительно, трудно отказаться, если тебе предлагают за час «позора» гонорар, примерно равный твоей трехмесячной зарплате в театре.

Вот в этом тихом месте, опровергающем расхожую поговорку «деньги не пахнут» (ибо все тут было пропитано пыльным запахом огромных денег) и собрались Гамлет с другими серьезными мужчинами, чтобы провести своеобразный аукцион по поводу девушки Лены. Аукцион, который, тем не менее, должен был проходить под эгидой юмора. Как бы шутка, как бы все не по-настоящему, однако результат должен был в перспективе оказаться вполне-вполне реальным. Из женского полу в зале не было никого. Виолетту, которая хотела морально поддержать подругу, на эти оригинальные торги тоже не взяли. По двум причинам. Первое – Гамлет, как уже было сказано, свой персональный бриллиант не показывал никому, так как его зубастые партнеры могли позавидовать, а кое-кто мог бы захотеть и отнять, и тогда деловые и дружеские связи могли быть из-за Веты сильно нарушены. А второе – все, как известно, познается в сравнении, и может так оказаться, что если Вета будет сидеть рядом, то Ленины прелести никто и не купит. Вообще, тут никого не должно было быть – ни жен, ни подруг, они на этом игривом мероприятии, как вы понимаете, были бы совершенно лишними.

Аукцион проводил профессиональный конферансье Андрей Кусков. В собравшейся компании он был привычно своим, можно даже сказать – штатным шутом, он часто за приличные деньги вел их свадьбы, дни рождения, годовщины образования фирм, концернов, а также дружественных холдинг-центров. Новых людей в их круг допускали с трудом, и Андрей знал всех, был в курсе многих дел и личных проблем всех собравшихся миллионеров. К тому же он был человеком верным: у других, не из этого круга, сколько бы ни звали, Андрей не работал. Он дорожил и своими гонорарами, и расположением к нему олигархов и остальных – помельче. Андрею для внутреннего покоя (чтобы статус постоянного штатного паяца не ущемлял гордость артиста) – такое расположение хотелось квалифицировать, как дружбу. Он и приучил себя думать только так, а не иначе, ну, а конверты с долларами в конце каждого вечера – это так, между прочим. На такую мелочь можно внимания не обращать, дружба – вот главное. И, что еще немаловажно, Андрей умел не болтать, инстинкт подсказывал ему не ходить по минному полю и, зная многое и даже совсем интимное про многих из них, – он никогда не рассказывал одному про другого и другому про третьего. Бизнесмены об этом знали, поэтому иногда доверяли Андрею в нетрезвом откровении такие секреты, которые в других, нечистых руках, могли бы послужить убийственным компроматом или поводом для шантажа. Так что Андрей был своим парнем для каждого участника сегодняшнего веселья. Что же до так называемой гордости артиста, то – куда артисту эстрады, бывшему когда-то одним из лучших конферансье Советского Союза, было деваться после того, как этот «Союз нерушимый» таки обрушился с треском и смрадом начала перестройки. Куда? Профессия оказалась невостребованной. Вести крупные концерты стали приглашать известных телеведущих и киноартистов, а ехать от Москонцерта в замшелый подмосковный Дом отдыха для ветеранов труда и выступать там весь вечер за 300 рублей – это Андрею совершенно не светило. Поэтому, когда ему позвонило некое частное лицо, представилось референтом другого частного лица и преложило за 500 баксов провести в частном ресторане день рождения частного лица, от лица которого и звонили – Андрей после недолгих, буквально 10-секундных колебаний согласился. С тех пор и покатило.

Он ведь был в своем деле действительно хорош. Одним из любимых номеров его было буриме: то есть, из зала ему предлагались любые рифмы, два слова, например, «машина-резина», совсем идиотские, типа «пришел-отошел» – Андрей отвергал сразу. Эти слова он записывал в блокнотик и уже через минуту выдавал вполне сносные стишки с использованием всех предложенных рифм, ухитряясь впаять туда еще и поздравления молодоженам или имениннику. Причем в манере выбираемого клиентами известного поэта. Для виновников торжеств это было всегда удивительно, и лестно. Временами, когда количество принятого гостями алкоголя делало их поведение свобоодным от церемоний, Андрей начинал шутить рискованно и скабрезно. Например, он звонко выкрикивал респектабельной публике в смокингах и их женам, гарантирующим хороший товарооборот ювелирным салонам – «Быстро рифму на слово «Европа»! Быстро! Ну!» И обязательно находился кто-то, кто вдохновенно выкрикивал с места – «жопа!». Поэтическое озарение такого добровольца Андрей комментировал с мягким сарказмом.

– Хорошая рифма, свежая, – говорил он под общий хохот расслабляющихся налогоплательщиков, весьма успешно скрывающих от налоговой службы свои реальные доходы.

Дальше он уже чувствовал, что можно еще наглее и так же энергично бросал в зал: «А теперь рифму на слово «звезда»! Быстро, быстро! Ну! Ну!!!» Пустившийся галопом Пегас шутника Кускова с голой и пьяной девкой по кличке «Муза» в седле – выглядел непристойно, но все продолжали одобрительно ржать с видом: «Знаю, но не скажу». Или – так же требовал немедленно рифму на слово «где?» И у всех в башке вертелся только один ответ, который, впрочем, никто не озвучивал, ибо никто из них до совсем уж скотского состояния не доходил никогда. Но как кто-то правильно выразился: «эстрада совсем без пошлости – уже не эстрада».

Андрей умел на эстраде делать все, но понемножку: немножко пел, недурно играл на фортепьяно, гитаре и губной гармошке, чуть-чуть жонглировал, мог показать 3-4 простых фокуса, показывал пародии, но ничто не доходило у него до настоящего мастерства, да оно, собственно, конферансье и ни к чему. А главное, он знал бессчетное количество анекдотов на все случаи жизни и на любые темы, а вовремя поданный анекдот мог спасти любую, даже провальную ситуацию. Например, если он видел, что со своими намеками на матерную рифму перебрал, и некоторые поморщились, а кто-то из женщин даже вышел, он тут же выдавал тонкий, безупречный по вкусу и очень смешной анекдот, который мирил с ним недружелюбную часть аудитории. А дальше он уже знал баланс, знал ту грань, которую, сегодня по крайней мере, переходить не следовало, и знал, как расположить к себе всех. К тому же он был внешне очень колоритным и смешным. Если кто помнит «Необыкновенный концерт» в кукольном театре Образцова, а кто не видел, поверит мне на слово, – Андрей один в один напоминал куклу-конферансье из того самого концерта, такой же лысый череп и – основная составляющая лица – огромные губищи, обрамляющие такой же здоровенный рот.

Основной лот этого своеобразного аукциона – Лену – нужно было как-то закамуфлировать другими лотами, преимущественно – шутливыми. Поэтому Андрей долго разыгрывал – шариковую ручку президента, принадлежавшую ему, когда тот был школьником 4-го класса (ушла за 10 долл.), рыжую прядь волос А. Б. Чубайса (ушла за 50 руб. под общее одобрение), первую теннисную ракетку бывшего президента Ельцина (это была обшарпанная ракетка для пинг-понга, но ее приобрели за неслыханную сумму в 100 долл.) и еще множество других глупостей, о которых заранее позаботился сам Андрей. Дороже всего был продан комсомольский билет Ходарковского и пепел от сожженного партбилета главного режиссера Ленкома Марка Захарова.

Наконец настала очередь главного объекта торгов, который тоже следовало оформить, как веселый розыгрыш. Гамлет снизу, от бара привел и поставил перед собравшимися мужчинами покрасневшую и изо всех сил старающуюся держаться независимо Лену. От этого старания ее смущение было еще очевиднее, что, впрочем, придавало ей сейчас определенное детское очарование, а значит, повышало ставки.

– Основной лот нашего аукциона! – провозгласил Андрей. – Орлеанская дева! Или… Нет! Ты откуда? – тихо спросил он Лену.

– Как откуда, из Москвы, – буркнул «основной лот».

– Понимаю. Я тебя спрашиваю, где именно в Москве живешь?

– На Красной Пресне, – с отвращением глядя на толстогубый Андреев рот, ответила Лена.

– Вот! – с восторгом вскричал Андрей. – Самый главный… и дорогой! – добавил он со значением, – лот наших сегодняшних торгов – девушка Лена! Лот называется «Краснопресненская девственница», – закончил объявление Кусков «искрометной» шуткой. – Начальная цена 1000 долларов за сутки, и, соответственно, две – за двое и три – за трое суток! Кредитные карты не принимаются, только налом!

Опуская ненужные подробности этого соревнования любителей девушек, не бывших в употреблении, следует отметить только, что Лена была куплена в конечном итоге за ту сумму, до которой не доходила даже в самых смелых своих предположениях. Красивый пожилой джентльмен по имени Альберт купил себе право быть у Лены первым и на весь максимальный трехдневный срок, – за 30 тысяч долларов. Никаким самым прилежным и усидчивым трудом на панели Лена не скопила бы такого и за год.

Так или иначе, уже через неделю можно было ехать. Паспорта, визы для двух мнимых гимнасток и билеты Гамлет взял на себя, и сомневаться, что он все сделает, не было никаких оснований, Гамлет всегда выполнял то, что обещал.

Пока Вета жила у Гамлета на даче и тряслась от страха, что ее и тут найдут, они успели обо всем договориться. Гамлет дал ей на первое время всего три тысячи, сказав, что беспокоиться ей незачем, через неделю он к ней в Бельгию приедет сам и все там устроит, как надо. Как поступит Лена со своими честно заработанными долларами, – Гамлета не интересовало, он только посоветовал ей все не брать, так как придется декларировать и привлекать к себе лишнее внимание. Он советовал отдать бoльшую часть ему, а он переведет эту сумму в известный ему швейцарский банк. Страны рядом, у них будет все равно шенгенская виза, и Лена всегда сможет взять. Но Лену, как говорится, душила жаба, она никогда не держала в руках больше тысячи рублей, да и то, когда ходила за продуктами по просьбе матери, и то, что на нее свалилось, не желала доверить никому, даже Гамлету, который, между прочим, сам предоставил ей возможность получить такие деньги. Если бы не он, то у нее и не было бы ничего. Однако Лена об этом обстоятельстве уже неблагодарно забыла и предложение Гамлета отвергла. Он только посмотрел на нее со смесью изумления и отвращения, будто увидел внезапно какого-то мутанта, уродливый плод демократической селекции, то есть – результат скрещивания жадности с невежеством, а потом сказал:

– Ну, как хочешь, смотри…

Как бы то ни было, можно уже было начинать прощаться с Москвой. Лена отработала свою барщину на бескрайних полях барского любострастия, но в целом, была Альбертом довольна во всех отношениях. Все было, как ни странно, не гадко и не противно, к тому же она узнала много нового и интересного в самой деликатной сфере человеческого общения. Родина не состроила Лене прощальную кривую гримасу, пожалела…

А Виолетта, до которой и на краю Москвы дотянулись длинные руки колдовского братства, буквально считала часы до отъезда. Приготовления к нему, впрочем, заканчивались. Приглашения из Бельгии были уже у Гамлета, а визы и загранпаспорта – это уже техника. Билеты он тоже возьмет сам. Лена, правда, надеялась, что Гамлет за все заплатит сам, но надеялась напрасно, оплачивать Ленину поездку он совсем не хотел.

– С какого перепугу?! – гневно, не сдерживаясь, спрашивал Гамлет у Веты, когда об этом зашел разговор. – Я дал ей возможность получить большие деньги, она их получила и вполне способна сама теперь заплатить и за билет, и за визу, и за паспорт. Ну хоть что-то она может сама?! – возмущался Гамлет. – Что за мерзкая привычка к халяве?

Вообще-то, если честно, он, может, и заплатил бы, но его сильно разозлило Ленино жлобство, а, главное, – тупое пренебрежение его дельным советом насчет денег.

– Ну ее к чертям собачьим! – подытожил Гамлет свое отношение к Ветиной подруге. – Она мне – никто и звать никак! Я только ради тебя ей и помог. Чтобы тебе в этой Бельгии не очень скучать первое время.

Виолетта, признавая справедливость его слов, согласилась, а Лена, не без досады отсчитала нужную сумму и вернула Гамлету все, на нее затраченное. Однако стоит ли обращать внимание на мелочи, основные деньги-то все равно при ней. А главное, можно, наконец, без спешки и паники, а вдумчиво и серьезно, ничего не забывая – собрать в дорогу все, что может пригодиться в совершенно неизвестном будущем. Ветина тревога не в счет: когда поездка приобретает совсем реальные очертания и становится близкой – уже не так страшно.

«Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается» – это не про нас, тут дело сделалось невероятно быстро. Наступил день отъезда. В Шереметьево поехали на двух машинах, не считая охраны на джипах. На двух потому, что Альберт решил, к удивлению Гамлета, тоже проводить свою трехдневную любовницу в дальний путь, и они с Леной двигались к аэропорту в его «Линкольне». И почему это вдруг решил проводить? То ли, припоминая крылатую фразу из фильма «Белое солнце пустыни», в этот раз по отношению к Лене – «Господин назначил меня любимой женой», то ли в душе Альберта – акулы русского подводного бизнеса – ни с того ни с сего проросли бледные побеги сентиментальной нежности, то ли еще что-то, но он провожал, и о чем они говорили вдвоем в машине или договаривались о чем – неизвестно. Известно лишь то, что когда подъехали к аэропорту и вышли из машин, Альберт весь сиял, упруго двигался и будто сбросил с себя десять последних лет, наполненных кровью, страхом и грязью, да и Лена выглядела очень довольной. Видно, все-таки договорились к обоюдному удовольствию о какой-то форме продолжения отношений.

Чтобы не декларировать деньги, Лена оставила при себе 500 долларов, остальные спрятала в чемодан, а чемоданы они сдали в багаж. Позже выяснится, что это было крупной ошибкой, и Лене надо было все же послушать совета умного Гамлета. Но ошибка догонит Лену потом, по прибытии, а сейчас счастливые и возбужденные девушки стоят в очереди на паспортный контроль, после которого уже начинается заграница.

Но до отлета еще целый час, и потом можно будет немного посидеть в кафе с провожающими мужчинами, выпить, покурить, так как с курением дальше будет непросто, а точнее – никак. Туда, уже в зарубежную зону, где «дьюти-фри» и прочее, Альберт с Гамлетом все равно попадут, в отличие от других провожающих. Попадут, потому что они не обыкновенные провожающие, которым туда вход воспрещен, а именно те, которые попадут всегда и всюду, куда им надо. Пропускать девушек через ВИП-зал им не хотелось: к чему светиться в тех случаях, когда нет особой необходимости; и они вдвоем стояли пока в стороне, оживленно разговаривая о чем-то, вполне вероятно, что и о своих подругах, потому что, разговаривая, все время поглядывали на них. Альберт, скорее всего, делился с товарищем впечатлениями о Лене, не забывая восхищаться Виолеттой. Гамлет, слишком хорошо зная своего приятеля, решил упредить возможные его намерения, сказав, что если он вдруг встретит Альберта в Бельгии недалеко не от Лены, а от Виолетты, то Альберт знает, какие неприятности его могут ожидать.

– Я?! – с предельной искренностью возмутился Альберт. – Чтобы я, с девушкой друга?!

– Ладно, ладно, – примирительно сказал Гамлет и похлопал его по плечу, – я так, на всякий случай…

Очередь была довольно длинная, делать в ней было нечего, разве что – глазеть по сторонам. Их, очередей, было четыре, и все длинные. Через одну из них обращала на себя внимание стайка красивых, высоких и в чем-то однотипных девушек. «Все они, как на подбор, с ними дядька Черномор», – ни к селу, ни к городу зазвучал Пушкин в истерзанной страхами предыдущих дней Ветиной голове. Однако уже через несколько секунд выяснилось, что «ни к селу, ни к городу» сказано слишком опрометчиво, случайно всплывшая в памяти цитата оказалась вовсе не случайной, как не бывает случайным и все прочее. С девушками «на подбор» стоял свой «дядька Черномор», только он был вовсе не дядька, а элегантный, возмужавший, спортивный, загорелый, и вообще – такой красивый, дорогой и близкий – поэт Саша Велихов.

[1] Стихи А. Дидурова.

Часть вторая

Приключения поэта

Вам не кажется, что, следя за перипетиями Ветиной биографии, мы совершенно забыли о второй по важности, но не менее значимой фигуре текущего, хотелось бы даже сказать, струящегося повествования, – о Поэте. Оно (повествование) вполне могло бы называться так: «Поэт и ведьма», но смущает то, что «Мастер и Маргарита» уже было в одном, всем известном романе. Хотя и следует отметить, что название «Поэт и ведьма» точно отвечало бы стратегическому замыслу автора: показать две альтернативные жизненные дороги и ненавязчиво предложить читателю выбор. При этом автор хотел бы робко намекнуть, что его личные симпатии – на стороне поэтов, что их труднопроходимая жизненная тропа внушает ему уважение, в то время как легкая трасса, по которой шныряют красивые автомобили многочисленных ведьм, врунов, воров, убийц и прочих исполнителей воли – не хочется говорить кого – не внушает. Откровенно говоря, вся эта история не что иное, как – завуалированное приключениями, сексом, ужимками и кривляниями шоу-бизнеса, явлениями бандитов и колдунов – своего рода наставление, урок, даже, если угодно, проповедь. Да, да, не удивляйтесь, именно проповедь! Однако как известно, любое тривиальное нравоучение не вызывает ничего, кроме скуки, невнимания и последующего отторжения. И хотя автор и убежден, что любое искусство должно быть проповедью добра, любви и справедливости, а элементарная способность к стыду делает мир совершеннее, – он также убежден и в том, что такая проповедь должна быть скрытой и не может излагаться скучно, назидательно и прямолинейно.

Вот после этого единственного объяснения позиции для тех, кто, может быть, недопонимает, и продолжим. Выделим его даже в отдельный фрагмент романа, в совершенно независимую от сюжета преамбулу ко 2-й его части. Люди, уже выбравшие себе дорогу, могут, прочитав это вступление, тут же его забыть, но думается почему-то, что оно небесполезно.

Ну, а теперь вновь обратим свое внимание на поэта Сашу Велихова.

Глава 1-я. Неглавные женщины поэта Саши

После того, как Вета сбежала от него на корабле, Саша запил. Вообще-то говоря, он был не склонен к такого рода средствам забвения, но что-то уж в этом случае его сильно зацепило. Состояние было похоже на постоянную, тупую боль, как от нарыва. Самый простой, но нелучший способ снять боль – всем известен. И после трех дней мрачного бессознания (то есть – не выходя из каюты, лицом к лицу с ящиком водки и легкой закуской в виде картофельных чипсов) Сашу надо было срочно вытаскивать из алкогольной воронки, в которую он неосмотрительно угодил. Спасал его все тот же Гарри, который по счастью остался здесь еще на несколько дней, в то время, как группа его «Сладкий сон» уже отправилась в Москву.

На четвертый день, размежив свинцовые веки, Саша потянулся к столику рядом за бутылкой, но с удивлением обнаружил, что его руку остановил Гарри, а за его плечом белела фигура феи с добрым лицом и волшебной трубочкой-капельницей, которую фея держала в руках и пристраивала поближе к Сашиному ложу, едва не ставшему для него смертным одром.

После необходимых процедур в сочетании со снотворным, а затем, после пробуждения, – крепким куриным бульоном, – Саша на пятый день почувствовал себя возвращающимся к жизни. А мудрый Гарри, отталкиваясь от поговорок, в которые незыблемо верил, а именно: «Клин клином вышибают» или «Лечи подобное – подобным» (за исключением водки, разумеется, ибо так лечиться можно, пока не впадешь в кому), к вечеру того самого дня привел в каюту Саши премиленькую особу лет 18-ти и сказал:

– Это Катя. Она из Красноярска. Хочет в Москву. Певицей желает стать или киноартисткой, или моделью, все равно кем, но хочет стать! – сказал Гарри и подмигнул. – Она как узнала, что ты автор песен «Лодочка» и «Адвокат» – вся аж затряслась. Хочу, кричит, познакомиться! Я ей говорю – он болеет. Ничего не хочу знать, кричит, буду за ним ухаживать! Вот. Привел.

Гарри снова подмигнул Саше за Катиной спиной и показал ему большой палец: мол, классная девочка, все пройдет у тебя без всякой водки, – и вышел.

Катя, стоявшая до поры, потупив очи и теребя складочки мини-юбки над ножками, заслуживающими самого горячего одобрения, обернулась на дверь каюты, повернула ключ в замке и вдруг мгновенно разделась. Потом постояла так секунд 10, давая Саше оперативный простор для оценки и, надо полагать, – поэтического воображения, которое, как известно, у Саши пускалось вскачь при первой возможности. Объективно, тут было, что оценить и оценить высоко: миловидное личико, да и все остальное, отвращения, прямо скажем, не вызывало. Пока она вот так, нагишом, стояла, глядя на Сашу с этаким проказливым ожиданием, Саша почувствовал, что не он сам – нет! – а определенная часть его тела совершенно независимая от его сознания, готова вот сейчас, сию же минуту, забыть Виолетту к чертовой бабушке. А Катя, как-то сразу это поняв, быстро подошла и скользнула к Саше под одеяло. Руки и губы Кати моментально подружились с Сашиными рефлексами, и все последующее забило в тяжелый нокаут боль разлуки с Виолеттой, а также довольно индифферентное презрение Саши к самому себе за свое мужское безволие.

Чуть позднее Саше показалось, что он снова влюблен, ну, если не влюблен, то почти. Нет, стихов он Кате не писал, но привязался к ней на некоторое время. Ведь девушка вела себя так, что Саша был абсолютно убежден: она его любит, и так легко, ни слова не говоря, бросилась в его постель, как только увидела – лишь потому, что уже любила его заочно за его песенное творчество. Ну, лох, что тут говорить! Да и что можно ожидать от человека, который и в 30 лет считает, что 5 лепестков сирени – это счастье, и если найти и съесть, то оно наступит непременно.

В Москве он снял для Кати квартиру, ввел в такой желанный для нее круг поп-звезд и киноартистов, познакомил со всеми, затем свозил ее на Сочинский кинофестиваль. А потом, поссорившись в очередной раз с женой, решил переехать к Кате, в ту самую квартиру, которую для нее снял, заплатив за полгода вперед. Он позвонил Кате и сказал, что сегодня вечером приедет с вещами. Он ожидал ну, если и не радостного вскрика беззаветно любящей сибирячки, то, по крайней мере, что она даст ему понять, как она довольна, как он ее осчастливит своим переездом. Ведь ее любовь и терпение наконец-то вознаграждены! Он будет теперь принадлежать только ей! Примерно такой реакции ждал Саша, но…

После неприятной и тревожной паузы, лишенной даже намека на радость, Саша услышал в трубке «Знаешь… Это в мои планы не входило». Саша разозлился, ведь это он заплатил за квартиру, а она так хамски его отшивает. Деваться ему все равно было некуда, и он все же приехал, а потом жил с Катей, как с чужой соседкой в соседней комнате. Все время совместного проживания, жутко презирая себя, он Катю все равно вожделел, несмотря на ее подлость. Он ведь был почти влюблен и почти привык, и секс с Катей занимал уже неподобающе значительное место в его жизни, однако он не знал, как сделать первый шаг, не натолкнувшись на очередное унижение. Потом все же сделал, и Катя пошла на близость, будто ничего и не было. Не как на работу или в качестве платы за квартиру, а даже получая от близости очевидное удовольствие. Тем не менее, все ждала, когда Саша освободит жилплощадь от своего присутствия. Она уже познакомилась с кем надо, и Саша только мешал ее дальнейшему подъему по лестнице успеха, для которого нужна и свободная Катина постель – а как же!

Все же чудесная черта определенной категории женщин – не сжигать все мосты, оставляя резерв, тыл и пути для отступления, – проявилась при расставании. Саша, в душевном смятении и дисгармонии, не в ладу с самим собой от того, что живет здесь и еще временами ложится в постель с этой омерзительно деловой юной пираньей, – слишком поздно понял, что, если девушка, к примеру, после обеда с ним в ресторане тут же, при нем, нимало не смущаясь, чистит зубы зубочисткой и сплевывает в сторону то, что там наковыряла, то значит, она его не только не любит, но даже не озабочена тем, чтобы ему нравиться. Этот первый симптом Саша проворонил и заплатил за свою близорукость временным душевным разладом.

Что же касается той самой замечательной черты некоторых женщин, то вот живая иллюстрация к ней. Когда Саша наконец помирился с женой и решил переехать обратно, он, собирая вещи, вдруг услыхал тихий плач в углу. Когда он повернулся в ту сторону, Катя стремительно бросилась обнимать его и, всхлипывая, все повторяла: «Сашенька, милый мой, куда же ты, как же я теперь без тебя». Ее порыв, ее нежный энтузиазм тоже можно было бы принять за проявление любви и вновь ошибиться. Но Саша уже был стреляным воробьем (ею же и подстреленным), поэтому, отстранив Катю с последней решимостью, которая и так быстро таяла под лучами природной Сашиной доброты, он сказал: «Все, Катя, теперь сама. Как хочешь и как сможешь. Я в тебе больше не участвую».

Он уехал домой, и личная жизнь понемногу стала налаживаться. Пусть до следующего любовно-поэтического приступа, но когда он еще будет – неизвестно, может, Саша теперь уже окончательно успокоится… хотя, зная его, рискнем предположить, что вряд ли. Во всяком случае, после такого гаденького деловитого коварства девушки из Красноярска, которой он доверился, и почти полюбил всей, твою мать, душой, – Саша решил с любовью пока завязать. Конечно, Катя временно избавила Сашу от свинцовой тоски по Виолетте – бабочке, бесцеремонно впорхнувшей в его душевный мир и так же легко покинувшей его. Бабочка-то улетела, но легкая пыльца от ее крыльев навсегда, по-видимому, осела на стенках Сашиных сердечных сосудов. Катя, может, и могла бы интенсивным врачеванием в постельном режиме залечить память о Сашиной фатальной встрече в Севастополе, но… оказалась недостойна. Словом, Саша дал себе слово – сдерживаться, не влюбляться больше, не подпускать близко… ну, хотя бы год-два, а там, может, и встретится человек настоящий – красивый, неглупый и верный, и уж конечно не подлый, друг, любовница, жена, мать его детей.

Дело в том, что нынешняя жена Саши была уже давно, собственно, и не женой вовсе. Она жила в Венгрии, работала там, там у нее был соответствующий спутник или, как теперь принято говорить – бойфренд. Но время от времени она посещала Москву, без тени неловкости или сомнения поселялась в Сашиной квартире и тратила его деньги, а когда они у Саши кончались – уезжала обратно. Она говорила, и так действительно думала, что имеет на это полное право: они ведь не в разводе, он пока что является ее мужем, поэтому половина имущества принадлежит ей, в том числе и квартира, Сашино, между прочим, родовое гнездо, дом его родителей, в котором он вырос. Когда она злилась на Сашу (а злилась она перманентно, к тому же – свирепо и беспричинно), она намекала ему хотя бы раз в неделю, что в случае чего квартирку-то придется разменять. Такое странное семейное положение Саша терпел до поры. Он ведь не встретил еще ту, ради которой стоило бы затевать обмен, он пока находился в поиске.

С приехавшей венгерской женой, без нее ли, неважно – Саша вел себя независимо и бесшабашно. Он считал, что перед нею он морально чист, что он не должен ей ничего. Деньги? Пожалуйста, на, а во все остальное – не лезь. Вот это ее и злило, наверное, больше всего. Они ссорились, мирились, когда мирились, старались держаться нейтрально. Но все равно – это была агония брака, и рано или поздно она должна была кончиться. Он вообще никому ничего не должен, – так хотелось думать Саше. Дышу, как дышится, пишу, как пишется, а пишется, как хочется, а хочется – весело. Поэтому он никогда не корпел над серьезными стихами, перегруженными мыслью или философией. Также он терпеть не мог любую режимную работу, а деньги зарабатывал – где подвернется. Внутренняя свобода и независимость были главнее всего.

Поэтому, когда ему предложили быть главным редактором новой ТВ-передачи про закулисную жизнь звезд, Саша купился, но ненадолго, недели на две. Его купили очень солидной цифрой месячного оклада, и хотя само словосочетание «месячный оклад» вызывало в Саше приступ тоски, он согласился: безденежье и совсем случайные заработки измучили, к тому же было как раз то время, когда приехавшая жена вытянула из него все, что он заработал за последний год. Да и передача обещала быть не противной; грязные сплетни и генитальные сенсации там не планировались. У Саши появился свой кабинет, и он даже всем друзьям дал свой личный рабочий телефон. Напрасно друзья занесли этот номер в свои телефонные книжки и память мобильников: удовлетворение жизненной стабильностью длилось ровно 14 дней.

Имея намеренья благие, передача начала все-таки стремительно желтеть. Трудно, согласитесь, рассказывать о некоторых аспектах жизни звезд и совсем обойтись без того, что вызывает зрительский интерес и безусловно повышает рейтинг. Кому там интересно, какую музыку сочиняет сейчас Элтон Джон. А вот с кем из мужчин он теперь живет и почему – вот что нестерпимо хочется узнать, вот ведь что заставляет прильнуть к голубым (кстати) – экранам! Или вот еще такое: сколько получает, например, Балканский за свое шоу? Сколько тут и сколько в Америке? Интересно ведь, правда? Или, например, как полезно для своего развития, для своего духовного роста узнать, что мегазвезда нашей эстрады за выступление на празднике крупного концерна по личному приглашению олигарха, возглавляющего концерн, – запросила 160 тыс. долл., а потом, когда узнала, что самого олигарха на празднике не будет, – потребовала еще 40, иначе на сцену не выйдет, и ей эти 40 незамедлительно нашли и принесли. Ну как? Правда интересно стало даже читать, а уж по телевизору. Да что вы! А как вам такое? Что мужу этой мегазвезды непременно надо, чтобы в гостиничном номере, когда он только войдет, должно уже стоять блюдо с розовым круглым виноградом без косточек. То есть, если будет розовый, но не круглый, или круглый и розовый, но хоть с одной косточкой – все! Истерика с угрозой немедленно уехать. Ну как? Завлекательно? То-то!

Апофеоз завлекашки и страшилки в одном флаконе Саша один раз увидел на газетном стенде в метро. Продавалась какая-то новая, видно недавно созданная, газета под интригующим названием «Мир криминала». На лицевой стороне (или 1-й странице) была фотография в цвете – полуобнаженной женщины, для описания которой годились бы только заскорузлые штампы типа «порочно очерченный рот», «пышная, высокая грудь» или еще гаже, совсем гастрономически, «аппетитная грудь» (не только, стало быть, для грудных детей), затем «соблазнительная поза» и т. д. и т. д. Крупными белыми буквами напечатанный заголовок главного материала номера – каждым своим словом кричал: «Купите, не пожалеете!» Завлекашка гласила: «Кровавый стриптиз лесбиянки». Добавить бы еще «после скотоложества» и «перед некрофилией при содействии вибратора», и картина была бы еще полнее, а возможный читательский интерес – еще более жгучим.

Но заниматься такого рода фигней повелителю ямбов, хореев и анапестов было как-то мерзопакостно, словно гусиным пером чистить зубы дохлого крокодила. Да что там, даже автор, описав всего парочку сюжетов этой передачи, почувствовал себя каким-то беспринципным журнаглюгой, неуютно себя почувствовал. Так что Сашу, в принципе, понять можно. Деньги тут опять-таки пахли. И пахли тленом.