Афганская бессонница

Артобстрел продолжался. Снаряды теперь ложились ближе к нам — талибы явно пристреливались к казарме. Какой в этом был смысл? Даже такому гражданскому человеку, как я, было ясно, что командир Гада уже давно вывел своих людей на позиции. Даже если в момент начала обстрела они все сидели за пловом.

Хан-ага вывел меня со двора и увлек в улочку слева. Когда я поравнялся с ним, он вытащил из кармана мой ножик. Я кивнул: я был рад, что он до него дошел. Но мальчик протянул его мне — мол, раз я не уехал, он мне понадобится. Я закрыл его ладонь:

— Бакшиш!

Мы подошли к высокой глинобитной стене, Хан-ага толкнул дверь, и мы вошли в просторный голый двор. Это была мечеть.

На пороге стоял невысокий бородатый мужчина в тюрбане и серых восточных шароварах с курдюком. Вероятно, это был мулла. Как и Хан-ага, он не обращал ни малейшего внимания на вой снарядов и взрывы совсем рядом. Мулла церемонно поздоровался со мной, получив в ответ столь же учтивое и уважительное приветствие.

— Мусульман? — спросил он.

Наверное, я был похож на мусульманина — смуглое лицо, а теперь еще заросшее десятидневной щетиной.

— Христианин, — ответил я по-русски. Потом вспомнил, как арабы зовут Иисуса, и добавил: — Иса бен-Мариам.

— М-м, — оценил мулла и добавил что-то по-арабски. Похоже, он спросил, говорю ли я на этом языке.

Я выложил ему примерно десятую часть своего словаря на этом языке:

— Шуйя арабийя. Рабби уарахам ту!

То есть: «Мало-мало по-арабски». И «Господь милосерден». Мулла спросил меня еще что-то, понял, что общаться нам не дано, и успокоился.

Мы обошли мечеть и оказались перед низкой дверью. Мулла толкнул ее и, наклонившись, вошел. За дверью начиналась лестница, которая вела в подвал. Мулла повернул выключатель, и вспыхнул свет. В мечети тоже был свой движок.

Мы вошли в просторный подвал, фактически нижний этаж мечети. Пахло сыростью, усугубленной низкой температурой, но и здесь было электричество. Слева и справа стояла старая мебель, разная утварь, большие плоские корзины с фасолью, чечевицей, еще какими-то припасами. В дальнем углу заштукатуренными перегородками была образована небольшая комната, в которой была только печка и лежанка из досок, покрытых двумя толстыми матрасами. Это было бомбоубежище.

Мулла обвел помещение руками. Мол, располагайтесь — чем богаты, тем и рады.

— А вы где прячетесь от бомбежки? — больше руками, чем словами, спросил я.

Мулла что-то ответил. Как я понял, он на это место не претендовал.

— Но я не хочу занимать вашу комнату! — возразил я и показал жестами. — Вы — здесь спите, а я — пойду!

Мулла понял и улыбнулся:

— Рабби уарахам ту!

Хан-ага, не мешкая, приступил к своим привычным обязанностям. Он поставил сумку и открыл дверцу печки. У хозяйственного муллы там уже лежала закладка дров и призывно торчал наружу уголок газеты, который нужно было поджечь. Спички лежали на железном листе, рядом с выложенной пирамидой запасной кладкой.

Мулла показал жестом, что ему надо идти.

— Это вы: Аллах Акбар? — изобразил я.

Мулла улыбнулся и что-то возразил. Видя, что я не понимаю, он отрыл в памяти международное слово: tape, кассета. Я был прав.

Повинуясь мулле, Хан-ага вышел за ним. Я с наслаждением вытянулся на матрасе и закрыл глаза.

Я провалился надолго. Когда я открыл глаза, на часах была полночь. Артобстрел продолжался, но взрывы доносились сюда, как через ватные затычки в ушах. Но я и без них чувствовал себя как контуженный.

В комнате было тепло, и я снял Куртку. Свет не выключали, на стоящем рядом с лежанкой подносе я увидел тарелку плова, термос с чаем и блюдечко со сладостями. Я открутил крышку термоса и с наслаждением налил горячего чая в пиалу. Где там мои наркотики? Я снова достал по две таблетки каждого лекарства и закинул их в рот. Это Фарук проявил такую трогательную заботу, вспомнил я. И вспомнил все остальное.

Что дальше? Раз талибы начали артобстрел, они явно собираются захватить Талукан. Вряд ли они станут соваться в незнакомый город в темноте, они дождутся утра. Так что спешить выбраться на свет божий мне не стоит: ночью из-за снарядов, а завтра днем — из-за уличных боев. Да и куда мне идти?

Я провел ревизию съестных припасов. Мулла меня, похоже, принимает, как это предписано в Коране, но сколько это продлится, неизвестно. У меня, помимо почти целой лепешки, в пакетах оставалось несколько горстей миндаля и слипшийся комок кураги. И еще пол-литра текилы, этого концентрата энергии. Не пропаду! Тем более, когда жар, есть не хочется.

Но я весь день пил, и хотелось другого. Я поднялся и вышел в подвал. Напротив моей комнатки была еще одна дверь, сколоченная из грубых досок. Я толкнул ее. Чутье вывело меня правильно: я увидел арабский унитаз — зацементированный кусок пола с возвышениями для ног, большое отверстие, сливной бачок и изящный образец восточной чеканки в углу. В углу — умывальник над облупленной эмалированной раковиной. В подвале мечети у меня была полная автономия в несколько суток.

А что дальше? Если моджахедам удастся отстоять город, я понимал, что делать. У меня среди людей Масуда была уже куча знакомых, и очень многие, даже незнакомые знали про легендарного Лёт фана. Так что мне достаточно будет вылезти наружу, чтобы потом мое будущее можно было спланировать, хотя бы пунктирно. Как ни парадоксально, возобновление войны было даже благоприятно для моих отношений с моджахедами. Конечно, был риск, что сокровищницу захотят перевезти в более надежное место, и пропажа «Слезы дракона» обнаружится. Но война — это всегда неразбериха. Что произошло в этом хаосе, кто получил доступ к изумруду, куда его повезли? Число подозреваемых увеличивается в десятки раз, и все понимают, что часть этих подозреваемых анонимна и таковой и останется. Так что моджахеды снова были для меня друзьями и союзниками.

Теперь талибы. Знакомых у меня среди них не было. Хотя… А Хаким Касем? Пакистанский офицер и наш агент, которого я навещал в тюрьме! Надеюсь, до него дошла хотя бы пачка сигарет! Если победят талибы, его освободят, как он того и желал. Пусть это произошло без моей помощи, но ему нужно было быть фанатичным идиотом, чтобы всерьез возлагать на меня надежды. Захочет ли он мне помочь? Если меня задержат талибы и я сошлюсь на него? Вполне возможно, что да. Хаким же знает, что его за это щедро вознаградят. Так что и в этом случае вполне реально выстроить комбинацию, которая приведет меня на волю.

Настроение у меня улучшилось. Как бы дело ни повернулось, оно для меня не было безнадежным. Мне оставалось молиться, чтобы никто не погиб — ни с той, ни с другой стороны. Я вспомнил, как весело и совсем по-дружески препирались пленные талибы со своими тюремщиками-моджахедами. Надеюсь, их не прикончат при отступлении, если таковое случится.

4. Гада. Звонок в Душанбе

На Востоке свое отношение к секретам и тайнам.

С одной стороны, здесь все состоит из расплывчатых намеков, недосказанностей, завуалированных вопросов и загадочных метафор в качестве ответов. Здесь нет ничего конкретного, ничего, что можно было бы взять в руку. Здесь нет твердой почвы, и ты никогда не знаешь, куда ставишь ногу. Это по определению мир иносказаний, в котором нет места реальности, мир «Тысячи и одной ночи».

С другой стороны, на Востоке, как в деревне, все про все знают. Здесь ты можешь быть уверен, что даже в сердце пустыни найдется пара глаз, которые замечают каждое твое движение. Здесь у всех стен есть уши, а у каждого осмысленного существа — язык, которым он пользуется не стесняясь, умело и, как правило, в собственных интересах.

Я это знаю и поэтому ничуть не удивился, когда в час ночи в моем новом убежище ко мне пришел посетитель. Это был командир Гада. Для него, возможно, даже в большей степени, чем для всех других, война была рутиной. Артобстрел артобстрелом, но мы с ним договаривались еще раз позвонить его сыну в Душанбе. Знал ли он хотя бы о гибели Фарука? Гада знал и высказал по этому поводу свои комментарии, из которых я, естественно, не понял ни слова. Однако я уловил без тени сомнения, что эта смерть его никак не огорчила, напротив! Видимо, ситуация вокруг наших совместных телефонных звонков успела вступить в опасную фазу. Кроме того, судя по видимому облегчению командира Гады, только у Фарука было достаточно информации, чтобы доставить ему неприятности.

Наш диалог немых можно было бы изобразить так. Тон реплик приводится один раз, так как он от раза к разу не меняется.

Гада (с достоинством, без тени упрека или недовольства): Мы договаривались позвонить моему сыну. Вот я пришел!

Я (доброжелательно): Голубчик, я-то готов! Но как ты собираешься это сделать?

Гада: А что случилось? Пойдем и позвоним.

Я: Куда пойдем? На базу Масуда?

Гада: А куда же еще? Телефон же там!

Я: А ничего? Ты уверен?

Тут происходит явный сбой. Гада понимает, что я высказываю сомнения, но к чему они относятся? Я боюсь идти по городу под обстрелом? Или мне кажется, что опасно укреплять подозрения по поводу наших странных отношений?

Я решаю помочь ему. Я морщу лоб, как бы погружаясь в размышления:

— Хм-хм-хм! Командир Гада! — я машу указательным пальцем, мол, что-то тут не так. — Хм-хм-хм! Паша! — я умышленно сделал ударение на последний слог, как Фарук. И опять тот же жест визиря, подозревающего, что евнух водит в гарем государя молодого янычара.

Командир Гада решительным жестом отвергает мои сомнения:

— Фарук — беханоман! Путь свободен!

Знаете, какая мысль вдруг меня посетила? Случаен ли был тот взрыв на борту вертолета? Ведь там, я потом прокрутил это в голове, вспышка была двойная: сначала маленькая, а потом ослепительная. Похоже, что сначала взорвалось что-то небольшое, что спровоцировало взрыв горючего в цистерне. Но чем был вызван этот первый взрыв: технической поломкой или терактом? Что мешало командиру Гаде подложить в вертолет или в вещи кому-то из пассажиров взрывное устройство, чтобы устранить опасного и могущественного человека, у которого он оказался на подозрении?

Правда, Гада мог полагать, что и я полечу на том же вертолете. Меняло ли это что-то в его планах? Возможно, это устраивало его даже больше. Одним ударом уничтожался не только заподозривший его контрразведчик, но и соучастник, и даже сама улика. Гада убедился, что русский якобы журналист — человек влиятельный и верный слову. Сын его уже был на свободе, так что, вероятно, и деньги он тоже получит. Хорошо, этот якобы журналист разбился на вертолете, но так ведь случается время от времени! Вряд ли из-за этого русские аннулируют" договоренность. А на изумруд этой Гаде плевать — обладание такой ценностью не может принести ничего, кроме несчастий. «Слезу дракона» ведь и не продать, и не подарить без риска для жизни. Не случайно у каждой из знаменитых драгоценностей есть свой мартиролог размером с телефонный справочник.

Дальше. Гада, если это он организовал взрыв, не мог предполагать, что я выскочу из вертолета в последний момент. Но узнать об этом было проще простого! О взрыве наверняка были разговоры. Кто-то вспомнил: «Так ведь там же еще и русский был!» И кто-то другой сказал: «Нет, он выскочил в последний момент!» И тогда Гада решил убедиться, что сын получил и деньги.

Я похолодел. Вдруг кому-то придет в голову та же мысль, что пришла сейчас мне? Я ведь мог в последний момент выбраться из вертолета, именно потому что это я подложил туда взрывное устройство, чтобы убрать кого-то. Ну, собственно, понятно кого — Фарука! Который начал меня подозревать и мог этим с кем-нибудь уже поделиться.

Хотя нет! Такая мысль могла появиться только в моем бредовом сознании. Мне было гораздо выгоднее уносить ноги из этой страны, пока не стало слишком поздно. Как, кстати, мне и советовал мой внутренний голос! Что-то он, кстати, примолк? Знает, кто его спас!

Мы уже вышли со двора мечети и шли к базе Масуда. Слева от нас горела казарма: в розовом зареве вились сизые клубы дыма и потрескивали искры. Мы шагали посреди улицы, не прячась — при артобстреле это бессмысленно. Кстати, интенсивность его начала стихать — видимо, снаряды были не без счета. Означает ли это, что талибы вот-вот перейдут в атаку? Иначе какой смысл давать противнику прийти в себя!

Командир Гада тоже напряженно о чем-то думал. Он выразил плод своих размышлений в одном слове:

— Замарод? Изумруд?

Я махнул рукой в сторону неба…

— Вертолет, Фарук, замарод. Все беханоман!

Это слово я успел здесь выучить. Хана, по-нашему!

Гада забеспокоился. Я попытался, как мог, успокоить его, что в нашей договоренности это ничего не меняло.

— Сын твой, песар, ОК, хуб! Пайса — тоже хуб! — заверил его я. — А остальное — мехтуб!

Как хороший мусульманин, это арабское слово — «Так было написано!» — командир Гада знал.

— Мехтуб! Мехтуб! — глубокомысленно согласился он.

Мы дошли до базы. Двое часовых у въезда болтали, сидя на ящиках. Они сделали нам приветственный жест рукой и вернулись к разговору. Похоже, продолжающийся обстрел никак не мешал налаженному быту.

База казалась вымершей. Посередине двора зияло несколько воронок от снарядов. В крыше продолговатого здания, где работал Масуд, тоже была пробоина, но, видимо, огонь сразу потушили. Похоже, отсюда выехали и штаб, и большая часть бойцов, занявших свои позиции на передовой.

Однако в штабной комнате ничего не изменилось. Увидев меня, парнишка вскочил. Он явно знал, что вертолет разбился, но что я не полетел.

— Душанбе?

— Душанбе, лёт фан!

Парнишка улыбнулся себе под нос. Он уже тоже слышал о единственном в Талукане человеке, который употреблял этот жеманный языковой анахронизм.

Лев принял звонок мгновенно, как если бы он его напряженно ждал.

— Паша! Ну, слава богу! Я был уверен! Я знал, что ты без ребят не полетишь! Господи, я был уверен!

— Подожди, подожди! Ты уже знаешь про вертолет?

— Конечно! Все знают! Только списков еще никаких нет. И все знают, что у вас там началось!

— Началось, — я отвел трубку от уха. — Слышишь? Талибы перенесли обстрел куда-то севернее, но ухало различимо. Еще как различимо!

— Слышу! Ты давай там поаккуратнее! Значит, ребят не нашли?

— Нет! А теперь, как понимаешь, и искать никто не будет.

Гада стал проявлять признаки нетерпения.

— Ну, а с кассетами хоть все в порядке? — спросил я. Лев замялся.

— Ты понимаешь… Короче, борт сегодня был, но кассет они не привезли.

Этого мне только не хватало!

— А ты звонил по тому телефону, который я тебе дал?

— Раза три! Похоже, уже надоел!

— И что говорят?

— Говорят, завтра!

Гада вопросительно смотрел на меня. Я отрицательно покачал головой.

— Он рядом с тобой? Ну, маршрут?

— Да нет, какой смысл! Он все равно ничего не сможет подтвердить.

Что случилось с Бородавочником, почему он тянет? Номер его мобильного телефона я, разумеется, помнил. Эсквайр менял телефон каждые три-четыре месяца, но все же риск был. У Северного альянса в Москве было посольство, следовательно, резидентура. Что стоит такому московскому Фаруку дать пятьдесят долларов какому-нибудь мальчику или девочке в МТС или «Би-лайн» и попросить узнать, кому принадлежит номер телефона, по которому регулярно звонят его жене? И если этого номера нет в списках, как это и должно быть, тем более мой звонок в Москву будет подозрительным. Так что лучше оставить эту возможность на крайний случай.

— Лева, ты звони туда понастойчивее, не стесняйся! Прямо сейчас звони! Передай, что, если завтра кассет на месте не будет, пусть он считает, что мы с ним попрощались.

— Так и сказать?

— Так и скажи!

Гада протянул руку к трубке. Я снова помотал головой — твоего сына там нет! Мы попрощались с Левой, и я вернул трубку парнишке. Командир Гада смотрел на меня в упор, и взгляд его не предвещал ничего хорошего.

Главная проблема возникла там, где я ее совсем не ожидал.

5. Госпиталь. Пистолет

Как-то, еще в гостинице «Душанбе», Димыч рассказал мне одну историю из своей афганской эпопеи, которая не шла у меня из головы.

Их окружили духи на каменистом холме, где из укрытий были только большие валуны. Деваться десантникам было некуда, но афганцы, видимо, боялись, что утром прилетят вертолеты с подкреплением и они их упустят. Поэтому бой продолжался и когда уже стемнело. Ребята отступали все выше и выше, пока не оказались на вершине холма. Димыч понял, что здесь они все и полягут.

В какой-то момент он откинулся назад, чтобы достать из лифчика последний магазин для «Калашникова». Они сами шили такие жилеты с большими карманами, в которых носили боезапас и всякие другие полезные для войны вещи. Так вот, Димыч откинулся на спину и вдруг заметил в небе светящуюся точку — самолет. Он летел в десяти километрах над землей, но эти десять километров представляли собой границу между двумя мирами. Димыч представил себе, как там сейчас люди, какие-нибудь пассажиры рейса Ташкент — Дели, ужинают, переговариваются, слушают музыку, кто-то флиртует, стюардесса разносит выпивку. А здесь, под их ногами, звучат очереди, несколько его товарищей убиты, да и сам он ранен и уже ни на что не надеется.

Я сейчас испытал нечто подобное. Лев сейчас повесил трубку и пошел в наш подвальчик. Закажет себе люля-кебаб, овощной салат, сто граммов водки, пару пива и будет там тихо переживать за нас — если будет. А я повесил трубку и не знаю, буду ли я жив через час, к утру, да и просто через пять секунд. Я посмотрел на часы — без двадцати два.