Афганская бессонница

Я собрал вещи, но надежды на то, что все мы через пару часов полетим в Душанбе, у меня не было никакой. Успокаивало то, что изумруд был на месте и, похоже, Хабиб даже и не пытался вскрыть контейнер. Хорошо бы, если бы он просто решил немного поживиться. А если он действовал по приказу Фарука и искал именно пропавший камень?

Я пытался сосредоточиться и никак не мог: в голове у меня была вата. Я разорвал упаковки с лекарствами, даже не читая их названия, достал по две таблетки, забросил их в рот и запил глотком текилы. «Думай, думай! Сейчас не время раскисать!» — сказал я себе.

В дверь робко постучали, и в проеме появилась голова Хан-аги. Смотри-ка, он стал стучать! Быстро учится!

— Чой? — спросил мальчик. Они здесь все произносят «чой».

— Чой! Чой! Лёт фан! — с радостью отозвался я. Хан-ага вернулся так быстро, что было ясно, что чай он заварил до того, как спросил. А единственным европейцем, которому это позволялось в это время года, был я. Он меня явно баловал, а сникерсы у меня кончились. Но это дело поправимое!

Я открыл термос и с наслаждением вдохнул пахучий дым. Сюда бы еще эвкалиптовых листьев! Я полез за таблетками и по порванным упаковкам сообразил, что уже выпил их. Только что! Нет, с головой что-то надо было делать!

То ли лекарства помогали, то ли чай меня взбодрил, но после второй пиалы мысли у меня прояснились. Пропажа изумруда, скорее всего, еще не была обнаружена. Все вокруг меня, совершенно очевидно, занимались одной, на сегодняшний день, похоже, главной проблемой — похищением русских журналистов. Наверное, кто-то думал и про возможное, даже вероятное возобновление военных действий уже завтра, но наше ЧП, по всему получалось, было единственным.

Иначе… Иначе первым человеком, попадающим под подозрение, автоматически становился я. С какого перепуга приехавший на несколько дней русский корреспондент вдруг тесно сходится с фактически начальником гарнизона? Настолько, что делает невероятную вещь — добивается освобождения его сына-наркоторговца из тюрьмы в Душанбе. При том, что этот корреспондент даже не является гражданином Таджикистана. Тут я сморщил нос и цыкнул зубом. Даже без обнаружения пропажи изумруда я уже стал человеком более чем подозрительным!

Почему Фарук не захотел продолжить расспросы? Кто-то, несомненно парнишка на спутниковом телефоне, рассказал ему, что сначала я поговорил с каким-то русским, а потом дал трубку командиру Гада. А тот русский совершенно очевидно передал трубку сыну Гады. Который, как они все знали, только вчера еще сидел в тюрьме.

Знали ли? Скорее всего, да. Режим талибов просто существует в основном на деньги от продажи героина. Если, как многие поговаривают, и Северный альянс пополняет свою казну таким способом, это может быть частью операций, которые готовит и проводит армия. Тогда очень многие знают, что та переброска наркотиков провалилась. Более того, из-за перестрелки и убийства русского пограничника члены ее на свободу выйдут не скоро, если выйдут вообще.

И тут появляется журналист, делает один звонок, и младший Гада через считанные часы оказывается на свободе. Ясно, что были задействованы очень влиятельные государственные структуры, и просто так никто — ни этот журналист, ни эти структуры — ничего делать не станет. Кто же он такой на самом деле? А что, если спросить об этом его самого? Фарук так и делает, но я ухожу от разговора. Если бы исчезновение изумруда уже стало известно, связь между этими двумя странными обстоятельствами выстраивается мгновенно. Нет, точно, они пока не знают! Но это дело дней, может быть, часов. А возможно, это уже произошло, и через пять минут они будут здесь.

Мне надо было срочно лететь обратно в Душанбе! Пусть я ничего не узнал про генерала Таирова, но хотя бы одно задание из двух я выполнил. И даже если бы не выполнил, мне все равно нужно было срочно выбираться отсюда. Мой провал был делом времени, счетчик уже тикал. Casus incurabilis, как сказал бы Некрасов, неизлечимый случай.

Я посмотрел на часы — половина четвертого. За мной заедут где-то через полчаса. Надежды на то, что сейчас дверь откроется и войдут Димыч с Ильей, уже практически не оставалось. Но и другого выхода у меня не было.

Не знаю, был ли у вас случай в этом убедиться, но я давно знаю, что внутри нас по крайней мере двое. Один — это я, человек, который думает, чувствует, принимает решения, ошибается, иногда хитрит сам с собой, но это тем не менее человек. Второе существо внутри нас — это биологическая машина. Она тоже думает, но только мозжечком, а абстракции ей неведомы. Ей важно только выжить — любой ценой! Заложить друзей, продать свою мать, валяться в грязи, целуя чужие сапоги, — только жить дальше! И голос у этой твари соответствующий — тонкий и гаденький. Я давно уже его не слышал, а вот сейчас он прорезался. И говорил он только два слова: «Уноси ноги!» И в эти минуты я этот голосок ненавидел больше, чем когда бы то ни было. Потому что на этот раз наши мнения совпадали.

Я вылил в себя остаток текилы из фляжки. И даже подержал ее над открытым ртом. Жар выгоняет жар — подобное лечат подобным. Надо наполнить ее на дорогу! Я залез в свой чемоданчик и снова залил фляжку. Залил буквально — руки у меня тряслись. Потом я сделал впрок пару глотков, но все равно осталось почти полбутылки. Ничего, пригодится в Душанбе! Мне на глаза попался мой швейцарский ножик с кучей лезвий. Вот что порадует Хан-агу! Я сунул нож в карман.

В коридоре раздался топот. Армейские ботинки — галоши ступают мягче. Короткий стук — в комнату вошел Фарук.

— Ты готов?

Хм! Мы расстались на том, что я никуда не поеду.

— Готов.

Фарук что-то сказал двум моджахедам, оставшимся ждать в коридоре. Мы все взяли по паре сумок и пошли к выходу.

— Новостей, конечно, никаких? — спросил я.

— Пока нет.

— Все патрули вернулись?

— Все. Те, что не вернулись, сообщили, что пока ничего не нашли.

— Понятно.

Во дворе болтал с часовыми Хусаин.

— Хусаин, где Хан-ага?

— Хан-ага?

— Да, Хан-ага! Где он?

Мужчины засуетились. Кто-то стал звать его, кто-то побежал к котлам, дымящимся в углу двора.

— Паша! — крикнул мне от ворот Фарук. И это опять звучало как '«государь».

— Сейчас!

Моджахеды уже отнесли сумки в машину, и сейчас шли за оставшимися. Хан-ага не появлялся. Я достал из кармана приготовленную пачку мелких долларов — с полсотни, может, больше, я не считал — и отдал ее Хусаину. Пайса живо заинтересовала часовых, и я обвел их жестом: поделишься.

— Спасибо тебе, Хусаин, ташакор. А это для Хан-аги!

Я вложил ему в ладонь ножик Хусаин понял:

— Хан-ага!

— Паша! Мы опоздаем!

Мы все пожали друг другу руки, похлопали друг друга по плечу, и я выбежал на улицу. Мои вещи тоже схватили, пока я стоял с часовыми, но я отметил, что мой чемоданчик с изумрудом был положен в кузов.

Не думал я, что уезжать придется так скоропалительно. Это фактически было бегство. Я утешал себя тем, что я спасал не себя — я спасал камень. Что не было неправдой.

Мы въехали в торговые ряды, и я вспомнил про аятоллу. Следующая остановка мысли называлась командир Гада. Да-да, командир Гада! Я про ножичек для мальчика помнил, а про него забыл. Гада ведь свое обязательство выполнил. Мы свое — тоже, первую часть. Сегодня же я прослежу, чтобы его сын получил и обещанные деньги. Но ведь Гада об этом не знает! А что я улетаю сейчас, знает? И если знает, что подумал? Господи, только бы его не оказалось случайно у вертолета! Вечером, если пропажа еще не обнаружится, он, возможно, сообразит пойти снова к тому парнишке со спутниковым телефоном, вызвать из памяти Левин номер и убедиться, что и для меня уговор есть уговор и честь дороже всего. Хотя сможет ли он это сделать без меня? Одно дело, русскому журналисту надо сообщить о похищении друзей! А ему-то зачем звонить в Душанбе?

И еще вопрос. Фарук сказал мне, что знает об освобождении сына, шутя и не вдаваясь в расспросы. Так ли он поговорил с самим командиром Гадой? Ведь роль предводителя басмачей в этом деле была не менее подозрительной. У Гады Фарук мог спросить напрямую, что за такие таинственные отношения нас связали. И что ответил Гада? И что скажет, когда пропажа камня обнаружится и его спросят об этом снова?

— Уноси ноги! — сказал голосок.

Однако у меня была значительно более серьезная причина для волнений и беспокойств. Ребята! Мы ведь их, как это называется на нашем жаргоне, используем втемную. Они знать не знают о подлинной цели нашего сюда приезда и даже под пытками не смогут ничего выдать. Ну разве что я на самом деле давно уже живу в Германии и наш материал предназначается для западного телеканала. Однако, допустим, к моменту, когда их наконец находят, исчезновение «Слезы дракона» уже обнаружено. Главарь похищения уже вне их досягаемости, но два члена этой спецоперации оказываются в руках моджахедов. И что с ними делают?

Да-а! С другой стороны, хорошо, допустим, я остался. Мы с ними будем на равных. Чем я смогу помочь им из соседней камеры? Нет, как ни неприглядна была вся эта ситуация, я обязан был лететь. К тому же, если Гада не расколется, никаких прямых улик против ребят у моджахедов не будет. Тогда зачем Масуду удерживать их и тем самым ссориться с союзниками?

Мы подъехали к вертолетной площадке, на которой стоял одинокий «Ми-8». Я надеялся, что это был не тот же самый, что по пути сюда. Мы вышли из машины, и Фарук, хохотнув, хлопнул меня по спине:

— Иншалла Эйр-Лайнз!

Но я был не в том настроении и лишь улыбнулся кривой улыбкой.

Моджахеды стали выгружать наши вещи, и я подошел помочь им. Я вытащил свой драгоценный чемоданчик и другой рукой — первую попавшуюся сумку. Это была сумка Димыча — такая большая, брезентовая, темно-зеленого цвета.

— Подожди! — сказал я Фаруку. — Зачем же я увожу вещи ребят? Они, может, промокли, продрогли до костей, а им даже переодеться в сухое не удастся.

Фарук, сморщив лоб, кивнул: в этом есть смысл!

Вот из-за чего все случилось так, как случилось, — только сейчас, поздней ночью, я наконец стал понимать. Возникло новое соображение, которое дало толчок для новой мысли. Сознание мое вроде бы занялось личными вещами ребят, о которых я раньше не подумал. Но это обстоятельство освободило и другую мысль, которую я насильственно остановил и которая теперь продолжила ход сама по себе где-то на подкорке. Я прямо чувствовал, что пошел еще один процесс, но ухватить эту мысль мне не удавалось. Для этого нужно было если не поспать хотя бы пару часов кряду за все эти пять дней, то, по крайней мере, не разгуливать с шаровой молнией в голове.

— Так какие вещи мы оставляем? — спросил Фарук. — Их отвезут обратно в гостевой дом.

Я отложил в сторону и черную сумку Лени. Она была такая же, как и сумки для аппаратуры, с плотными прокладками, но у нее одна ручка была обмотана клейкой лентой.

— А эти берем? — уточнил Фарук.

А аппаратуру я зачем везу? Камера и штатив у ребят. Но они ведь вряд ли захотят что-то снимать после всех приключений и волнений? Я впервые поймал себя на том, что сознательно отгоняю от себя мысль о том, что ребят, возможно, и не найдут вовсе. Тогда аппаратура вообще ни к чему! Да и кассеты с отснятым материалом пусть поскорее попадут на Большую землю.

— Не знаю, — сказал я. — Они ни там не нужны, ни здесь. Ну, давай я их увезу сейчас!

Моджахеды внесли сумки в вертолет, и мы вошли следом. Так тот же это все-таки вертолет или нет? По левому борту такая же большая красная цистерна, над ней висит парашют. Такие же две скамейки, вон иранцы кричат и машут рукой: они держат нам два места в хвосте. На полу сегодня народу поменьше, но все равно перегруз.

Я поздоровался с иранцами и сел. Нет, похоже, это все же другой «Ми-8»: иллюминатор за моим плечом весь покрыт паутиной трещинок от удара. Хотя эту рану вертолету могли нанести и за прошедшие пять дней.

Как и тогда, из кабины вышел пилот — по-моему, тогда был другой. Пилот пересчитал нас по головам, и я сделал это вместе с ним: 25, в прошлый раз было 32. Машина вздрогнула и запела: летчик включил винт.

Мы уже бились в предвзлетной лихорадке, когда мысль, одиноко прокладывавшая путь по границе сознания, пробилась наконец сквозь слой ватина в моей голове. Я понял вдруг, как будет. Как разрулится в итоге вся эта ситуация! Мы сделаем вид, что не брали изумруд, а афганцы сделают вид, что не нашли ребят, — даже если найдут. Потому что они рано или поздно узнают или поймут, что камень у нас, но раз улик нет, обвинять нас не станут. А мы, со своей стороны, будем знать, что ребят якобы не нашли в качестве мести, но тоже будем молчать, потому что у нас рыльце в пушку. Таким образом, никакого дипломатического инцидента — собственно, никакого инцидента вообще! Все будут продолжать друг другу мило улыбаться — ну, кроме Димыча с Ильей. Потому что живыми отсюда они не выберутся в любом случае.

— Стойте!

Я вскочил с места. Вертолет уже тронулся, а здесь он мог разогнаться по земле метров двадцать, не больше. Голосок внутри меня запаниковал: «Ты что это, парень?»

— Стойте! Я остаюсь! — крикнул я Фаруку.

Я подбежал к кабине пилотов. Дверь была не заперта, и я распахнул ее.

— Подождите! Я выхожу! Фарук схватил меня за рукав.

— Что ты делаешь?

— Скажи им, чтобы они выпустили меня! Давай говори!

Пилоты смотрели на меня так, как будто я помешал им кончить. Фарук что-то сказал им, и вой винта немного стих. Я подхватил свой чемоданчик.

— Ты не знаешь, что ты делаешь! Фарук тряс меня, как пьяного.

— Ты просто в бреду! Завтра на этом месте может быть одна большая воронка от снаряда. Вообще неизвестно, когда снова появится возможность отсюда улететь! Да поставь ты свой чемодан!

Я поставил чемодан и двумя руками взялся за рычаг, которым запиралась наружная дверь вертолета. Рычаг повернулся неожиданно легко. Я толкнул дверь и выпрыгнул на траву.

— Спасибо тебе за все, но я не могу их бросить! — сказал я Фаруку. — Давай мой чемодан!

— Я понял: ты псих! Нет, ну надо же! Полетели с нами, я говорю!

«Уноси ноги! Идиот, уноси ноги!» — истошно вопил внутри меня гаденький голосок.

Моя биологическая машина знала меня хуже, чем я ее. Я теперь точно не мог уступить.

— Давай чемодан!

Я мог бы его оставить — его бы через пару часов забрал Лев. И тогда одно задание оказалось бы выполненным независимо от всего остального. Но «Слеза дракона» была главным козырем в моей колоде, и неизвестно, какой окажется следующая сдача.

— Ты псих! Летишь с нами или нет?

У Фарука прошел первый шок, и сейчас новое развлечение, которое ему предложила жизнь, его только веселило.

— Пока, Фарук! Мягкой посадки!

— Псих! Ну, ладно! До встречи!

Покачивая головой, в сущности, удовлетворенно, Фарук закрыл дверь. Винт вращался намного выше моей головы, но, отходя в сторону, я все равно пригнулся. Все так делают.

«Тойота», на которой мы приехали, еще стояла на поле. Моджахеды с изумлением смотрели, как я забросил в кузов свой чемоданчик, и разом загалдели, размахивая руками. Я только улыбался им. Я знал, что совершил, вероятно, самую большую глупость в своей жизни. Не из-за возобновляющейся завтра войны — из-за моего неминуемого разоблачения. С остротой, которой я никогда еще не ощущал, я понял вдруг, как действует судьба. Человек знает, что идет на огромный и неоправданный риск и что шансов выбраться из передряги, на которую он себя обрекает, у него практически нет. И все же что-то внутри заставляет его поступить именно так. Это не неосторожность и не недомыслие, это просто судьба! Мехтуб!

Я перевел дух. Но почему минуту назад я не подумал о своих близких? О том, что почувствуют Джессика, моя мама, Бобби, Пэгги — все, кого я люблю и кто любит меня? Я ведь молился тогда в вертолете, чтобы остаться в живых и не причинить им этого горя. И что теперь? Что? И почему мне не пришло в голову, что еще две недели назад я был готов послать ко всем чертям Контору, из-за которой вся моя жизнь шла не так, как мне хотелось бы? Пять минут назад я еще мог бы это сделать! А теперь вон он, вертолет, набирает высоту — уверенно, не так, как тогда с нами!

Мне очень захотелось приложиться к своей фляжке, но при моджахедах делать этого не стоило. В последний день рамадана, да еще алкоголь! Хотя наверняка от меня все равно разило, как из самогонного аппарата. А, черт с ним! Я достал фляжку и, покашливая, чтобы показать, как я болен и нуждаюсь в лекарстве, сделал три больших глотка. Мои спутники не возмутились, даже сочувственно покивали.

Я подошел в дверце машины и взялся за ручку. Вертолет, четко выделяющийся в розовых предзакатных лучах, уже скользил над голыми каменистыми склонами на север от города. И пусть себе! Но я зря себя успокаивал — я знал, что я сотню раз успею пожалеть, что не остался на его борту.

И тут я застыл в ужасе. Там, где только что был вертолет, произошла яркая вспышка. Через секунду, когда до нас долетел шум взрыва, на этом месте осталось лишь густо-серое, с черными подпалинами облачко.

Знаете, что пронеслось у меня в голове? Та молитва, которую я произносил все время, когда мы чуть не разбились по пути сюда. «Владычица моя, Пресвятая Богородица, спаси и защити мя!»

3. Артобстрел. Мечеть

Я снова сидел в нашей комнате — министр геологии не успел вернуть себе права ответственного квартиросъемщика. Хусаин принес мне чаю. Я хотел спросить, нашел ли он Хан-агу и отдал ли ему ножичек, но сил на объяснения у меня не было.

Я достаточно повидал смертей. Не говоря уже о том, что мою первую жену и наших близняшек убили на моих глазах. Но это все равно шок — по крайней мере, для меня, по крайней мере, пока. Перед моими глазами стоял Фарук — такой жизнерадостный, такой заразительный в своем веселье от всего, что преподносила ему жизнь. Да, он уже начал меня подозревать, и, скорее всего, нам предстоял непростой разговор. Но я бы сто раз предпочел поговорить с ним начистоту — даже здесь, где я был в его власти, — чем знать, что он мертв. Клянусь, это так! Я знаю, что даже если бы это был формальный допрос, с Фаруком это была бы интеллектуальная игра, некий торг, который в любом случае закончился бы без насилия. Это, конечно, немного безапелляционное заявление. Скажем, мне так кажется — насколько я разбираюсь в людях.

К этим мыслям присоединялись и некоторые эгоистические соображения. Успел ли Фарук поделиться с кем-то своими подозрениями в мой адрес? Был ли кто-то еще здесь, в Талукане, в курсе наших странных отношений с командиром Гада? Конечно — не буду лукавить! — смерть Фарука решала для меня большую проблему, и я не мог об этом не думать. Но все равно, если проблема еще существовала, я бы предпочел решать ее с Фаруком.

Со двора послышался звук запускаемого дизельного движка, и в комнате вспыхнул свет. Сейчас принесут ужин, последний праздничный ужин рамадана. Я достал еще по две таблетки из упаковок и проглотил их с глотком чая. От горячего ли чая, или просто от жара я был весь мокрый, в носоглотке резало так, как будто там была открытая рана. Я достал полотенце и вытер лицо и шею. И невольно улыбнулся: сколько раз по всему Востоку я видел сцену, как в тени брюхатые мужчины с висящим на шее полотенцем пьют чай, потом стягивают полотенце и промокают им все доступные части тела. Вот и я сейчас выглядел так же.

А дальше случилось вот что. Я услышал несколько далеких хлопков, потом гул летящих снарядов, а потом, совсем близко, оглушительные разрывы. Взрывы доносились со всех сторон, и спереди, и сзади, и теперь, кроме них, не слышно было уже ничего. Талибы не стали дожидаться утра. Не знаю, по какому календарю они считали и какие у них доктринальные различия с исламом моджахедов, но они возобновили военные действия прямо с заходом солнца, натощак.

Помните, я в один из вечеров, когда весь город опустел перед ужином, подумал, что сейчас его можно взять голыми руками? Мне не одному такая мысль пришла в голову.

А еще сегодня утром, когда я пытался убедить себя, что моя болезнь — ерунда, я сказал себе: «На войне как на войне!»? Вот, добился своего! Я становился суеверным.

Я вышел во двор, по которому сновали наши охранники. Они бегали деловито, не суетясь, без каких-либо эмоций. Обычное дело — война! Старший караула заметил меня и, видимо, вспомнил, что под его охраной остался иностранец. Он кивнул мне, мол, я видел тебя, сейчас тобой займемся. Я стоял и смотрел на посветлевшее от разрывов небо, на первые клубы дыма и зарево пожара где-то неподалеку.

Один из снарядов разорвался совсем близко, метрах в пятидесяти — похоже, талибы били по казарме моджахедов. Осколком над моей головой срезало голую ветку и уронило ее к моим ногам. Я вернулся в дом — оставаться под обстрелом было глупо.

Свет в доме по-прежнему горел. Я осмотрел свой дастархан, на котором оставалась почти целая лепешка. Я завернул ее в полотенце, открыл «молнию» бокового отделения чемоданчика и сунул ее туда. И опять вспомнил Некрасова. Он в таких случаях говорил: «Запас есть-пить не просит монах, хоть не е…, а х… в запасе носит». Я даже улыбнулся. Странная вещь: когда вокруг начинается кошмар, меня от внешнего мира отключает. Я не паникую, голова остается ясной. Все это как будто происходит не со мной, а я только наблюдаю или читаю про это в книге. А сейчас я даже на время забыл, что заболел.

Вот так передо мной возник Хан-ага. Он мне все время что-то говорил, но, поскольку я не понимал, достаточно будет описывать, что я понимал из общего контекста и его жестов. Было ясно, что мальчик хочет куда-то меня увести. Он схватил сумки ребят, но я отобрал у него одну — вещи были тяжелые. Хан-ага обвел пальцем комнату, чтобы я проверил, все ли вещи взял. Я кивнул и подхватил во вторую руку свой чемоданчик.