Афганская бессонница

Я поблагодарил паренька, и мы с Гадой вышли во двор. То ли талибы получили новые разведданные, то ли, отбомбив один сектор — наш, — они перешли на другой, но зарево сейчас висело над северными кварталами.

Мы были на западной окраине и из-за отсутствия домов могли наблюдать за процессом целиком. Правда, больше ушами, чем глазами. Вот слева, за холмом, раздается крепенький энергичный «бух». Дальше поворачиваем голову, пользуясь, как радарами, своими ушами. Вой конкретный, зловещий, отдающийся где-то в корнях зубов. Вот слева, за домами, взрыв, и еще один отблеск пламени добавляется к зареву. Я представил себе, что там сейчас творилось, — талибы били прямо по жилым кварталам.

Командир Гада взял меня за локоть. Его лицо стало каким-то рельефным — прорезались тени под глазами, ушедшими еще дальше вглубь черепа, щеки тоже ввалились, обозначив скулы. Теперь это привлекало взгляд даже больше, чем желтые корешки зубов у него во рту.

Мы уже вышли за шлагбаум, а Гада все еще говорил: горячо, сверкая глазами. Капельки слюны летели у него изо рта в самых драматических местах. Ключевые слова были те же: сын, изумруд, деньги, но чего он хочет от меня, я не понимал.

— Стоп! стоп! — остановил я его. — Командир Гада, я тебя понял: песар, замарод, пайса! И ты пойми меня тоже! Я не знаю, что там произошло! Это все-таки сто пятьдесят штук — такие деньги не лежат под подушкой, их надо найти!

Гада перебил меня и минуты на две держал слово.

И, знаете, что? Все это время он не был агрессивен, он не угрожал. Он просто очень переживал и просил — не униженно, с достоинством, — но просил меня снять с его души эту тяжесть.

— Голубчик, говорю же тебе: я все прекрасно понимаю! Но и ты меня пойми! — встрял я, когда ему понадобилось перевести дух. — Ведь пока все идет по плану. Я тебе тогда сказал, что сына освободят либо на следующий день, либо через один. Его освободили на следующий! Если бы его освободили только сегодня, тогда было бы нормально, что деньги он получит завтра. Фарда!

Я, как мог, иллюстрировал свои слова жестами, но Гада понял, похоже, только последнее слово.

— Фарда? — переспросил он.

— Ну, говорю же тебе! Фарда!

Гада снова горячо заговорил. Я молча смотрел на него. Только тут Гада ясно осознал, что я его не понимаю. Он задумался на секунду.

— Малек!

Конечно же, нам нужен был переводчик! Хотя в данной ситуации большого смысла в этом, в сущности, не было. Малек объяснит Гаде то, что я уже достаточно ясно выразил словом «фарда». Но я представлял себе, чем сейчас занимался единственный хирург города, по которому уже много часов беспрерывно палили из пушек!

— Малек! — повторил командир Гада. Его тон означал: вот решение проблемы, и других быть не может.

Мне пришлось изобразить целую пантомиму. Разрывы снарядов, раненые, Малек со скальпелем мечется от одного операционного стола к другому.

Гада выпрямился. Он приложил руку к груди и сказал несколько коротких фраз. Я различил только слово «Аллах» и потом, в самом конце, «лёт фан». Так бы я мог сказать ему «Христом Богом молю», а потом, поняв, что мой собеседник другой веры, добавил бы общечеловеческое «пожалуйста».

Я пожал плечами.

— Ну, пошли!

Я старался, как мог, изображая фронтового хирурга, но действительность не имела ничего общего с моим воображением.

Больница была одним из самых больших зданий в Талукане — трехэтажным, построенным, несомненно, при коммунистах. Оно находилось в глубине двора, а перед ним, как это делалось в Советском Союзе, были посажены деревья, вкопаны скамейки и даже сооружен цементный бассейн с торчащей посередине ржавой трубой фонтана. Так вот, все это пространство сейчас было заполнено людьми. Отовсюду то и дело подъезжали с бубенчиками конные пролетки, украшенные красными бумажными цветами. Из них родственники, суетясь и громко руководя друг другом, выгружали завернутых в того же цвета простыни раненых. Четверо мужчин бежали, скользя, среди луж, вцепившись двумя руками в угол одеяла, в котором переливалось человеческое тело.

Вслед за ними мы вошли во двор. Там люди выстраивались в очередь, но это была очередь тел. Два санитара в видневшихся из-под бурнусов белых халатах сортировали раненых. Кого-то живым не донесли, кто-то мог подождать, а кого-то санитары сразу отправляли в операционную. Этого и пытались добиться все родственники — чтобы их близкого немедленно показали врачу. Гомон стоял страшный — голосов было не различить уже в двух метрах. Поразительная вещь — не было слышно ни воплей, ни рыданий, этих естественных и ритуальных шлюзов горя на Востоке. Я понял, почему — женщины были только среди раненых.

Я обернулся к командиру Гада и развел руками: как ты хочешь здесь поговорить с Малеком? Но он вдруг схватил меня за руку и потащил к боковому входу больницы. Через пару метров, переступив через лежащего на одеяле раненого старика, я увидел за головами Малека, вышедшего на крыльцо.

Было видно, что он оперирует уже несколько часов: его светло-зеленый халат был забрызган кровью, взгляд отстраненный, как у сомнамбулы. Он зажег сигарету и сделал несколько жадных затяжек — пять или шесть. Он уже собирался бросить едва начатую сигарету и вернуться в больницу, когда заметил нас. Гада вцепился ему в рукав и что-то горячо закричал в самое ухо. Гам вокруг стоял такой, что в метре от них я уже не различал слов.

— Он очень беспокоится за сына, — наклонившись ко мне, крикнул Малек. — Он считает, что тот снова в тюрьме!

— Скажите ему, что нет — он на свободе! — крикнул в ответ я. — И завтра он получит деньги! Скажите ему, что он выполнил, что обещал, и мы выполним тоже. Что бы ни случилось! Я отвечаю за это!

Похоже, Малек перевел Гаде все слово в слово, фразу за фразой. Гада попытался задать еще какой-то вопрос, но Малек уже хлопнул его по плечу, в последний раз затянулся, бросил сигарету в лужу и исчез за дверью. Мы с ним и не поздоровались, и не попрощались.

Пробираясь среди тел — лежащих и стоящих, — мы вышли на улицу. Я осознал вдруг, что что-то изменилось, и сразу ощутил, что именно. Талибы прекратили артобстрел. Странно, это только сейчас пришло мне в голову: а ведь моджахеды не палили в ответ из всех орудий! Когда еще был рамадан и стрелять было нельзя, баловались время от времени, для острастки. А сейчас молчали. Что, это такой план? Или просто не из чего стало стрелять?

Однако конец артподготовки ничего хорошего не обещал. В ней есть смысл, только если сразу за ней начинать атаку. Так что установившаяся тишина таила в себе не успокоение, а тревогу.

Командир Гада остановился поговорить с двумя вооруженными моджахедами. Я узнал одного из них — он снимался у нас в эпизоде рукопашного боя. У него была классная растяжка: он мог наносить удар ногой в голову противника, вытягиваясь практически в шпагат. Теперь его нога была зажата между двумя досками, а брюки стали бурыми от крови. Я поздоровался со всеми за руку, бойцы Дикой дивизии улыбались мне, как старому приятелю.

Гада что-то сказал одному из моджахедов. Тот скинул с плеча свой «Калашников» и протянул мне.

— Это что, мне? — удивился я. — Не надо! Зачем мне оружие?

Но Гада настаивал, да и его солдат отдавал мне свой автомат без малейшего неудовольствия.

— Нет-нет, ребята! — сказал я. — Я — журналист. Журналист! Ти-Ви! Меня оружие не спасет, скорее погубит.

Я решительно отпихнул автомат.

— Спасибо, конечно! Ташакор!

— Лёт фан! Лёт фан! — засмеялись басмачи. И даже раненый улыбнулся сквозь гримасу боли.

Командир Гада настоял, чтобы проводить меня до моего нового убежища. На лице его было написано облегчение. Бедняга! Он решил, раз изумруд взорвался, то его сын не только не получит денег, но и был снова брошен в тюрьму. Я счел полезным укрепить его в уверенности, что уговор остается в силе.

— Замарод беханоман — мехтуб. То есть, что изумруд накрылся — это судьба такая. А песар твой, то есть сын…

Как сказать, на свободе, я не знал, и поэтому изобразил, как ему сняли наручники.

— Азади, — подсказал Гада.

Азади — свобода, я слышал это слово!

— Песар азади — фарда, фарда, фарда, фарда!

А как еще выразить идею будущего? Оно ведь состоит из бесконечной череды завтра! Хотя я сомневался, что, учитывая его способ зарабатывать на жизнь, у сына Гады эта череда будет долгой.

Командир Гада покивал: он ухватил мою мысль. Взгляд его был мечтательным — похоже, будущее своего сына он воспринимал по-другому.

— Пайса? — продолжал я свою мысль. — Командир Гада, — я указал на него пальцем, — хуб, хорошо! Я, — я ткнул себя в грудь, — тоже хуб! Пайса фарда!

Гада опять покивал: он мне верил. Да и лицо его как-то расправилось, и его главным отличительным признаком снова стали редкие корешки зубов в темном рту.

Мы дошли до мечети. Окна и в самом храме, и в домике, где жил мулла, были темные. Я собирался попрощаться на улице, но Гада вошел со мной во двор. Он довел меня до двери и открыл ее — он хотел убедиться, что я смогу вернуться в свое убежище.

Я пожал Гаде руку, но он придержал ее. Он залез себе под бурнус, вытащил оттуда пистолет и протянул его мне на ладони. Это был хорошо мне знакомый «Макаров» — я часто стреляю из такого, когда прохожу переподготовку в Москве.

Я вздохнул. Конечно, если оружие находят у человека гражданского, или который выдает себя за такового, тем более журналиста, оно чаще может его погубить, чем спасти. Но ведь, во-первых, я человек военный — да-да, кстати, подполковник! — и стреляю из этой штуковины очень неплохо. А во-вторых, я здесь совсем не для съемки репортажей и с пакистанским офицером в любом случае хотел бы еще повстречаться. В-третьих, мне надо найти своих ребят. В-четвертых, нам всем придется как-то отсюда выбираться. Короче…

— Спасибо, друг, ташакор! — сказал я, забирая пистолет. — Сочтемся!

Я тогда сказал это просто так, обычная присказка к благодарности. Но из таких мелочей жизнь и составляет в итоге важные события.

Ночь шестая

1. Арест. Тюрьма

Я раскрыл глаза в своем бомбоубежище под мечетью. Вокруг было темно, но я понял, что мне на несколько часов удалось заснуть. А сейчас я снова лежал и вспоминал события прошедшего дня. Только сон, хотя и короткий, все же сделал свое дело: я уже воспринимал их как вчерашние. Однако чувствовал я себя настолько плохо, что воспоминания, хотя и выстраивались хронологически, обладали не большей реальностью, чем сон. Складный, похожий на правду, но сон.

Итак, что было вчера? А вчера был — я поднапряг мозги — шестой день нашего пребывания в Талукане.

Мне в прошлую ночь, видимо, все-таки удалось заснуть на пару часов. Меня пытался вырвать из сна призыв на утреннюю молитву, но я лишь всплыл на поверхность, высунул сонно один глаз и снова погрузился в густую липкую хлябь.

Но вскоре кто-то потряс меня за плечо. Я с трудом расклеил веки — это был мулла.

— Салям алейкум! — склонил голову он. Он был очень церемонным. — Чой!

— А, хорошо, спасибо! Ташакор! Сейчас! — сказал я и опять пошел ко дну.

Когда я пришел в себя, было уже около десяти. Пришел в себя, это сильно сказано! Веки у меня были налиты свинцом, горло забито металлической стружкой, уши залиты воском, и при каждом вдохе и выходе трубы мои клокотали, как порванный кузнечный мех.

Я применил испытанное средство. Достал по две таблетки из подаренных Фаруком упаковок (запас лекарств быстро таял), забросил их в пересохший рот и смыл двумя мужскими глотками текилы.

Я прислушался, насколько мой слуховой аппарат к этому еще был пригоден. Похоже, в городе было тихо. В любом случае, артобстрел закончился. Я побрел в туалет. Умывальник был предусмотрительно наполнен. Я почистил зубы и даже, раздевшись до пояса, поплескал на себя холодной водой. Не столько для гигиены тела, сколько для поддержания духа.

Хлопнула дверь, и я выглянул наружу. По подвалу шел мулла. Увидев меня, он махнул рукой:

— Чой! Чой!

В тот момент ничто не доставило бы мне большего удовольствия. Прекрасные люди на мусульманском Востоке — я сейчас очень серьезно говорю!

У меня был такой озноб, что я надел куртку. И был прав — мы пошли через двор в построенный по соседству домик муллы. Что, в сущности, логично — мечеть все же не караван-сарай!

В домике были две светлые, чистые и почти пустые комнаты. Женская половина явно отсутствовала. В первой комнате горел очаг, дым из которого уходил вверх — там было что-то типа каминной трубы. В очаге на чугунной решетке пыхтел из носика и пузырился из-под крышки большой почерневший чайник.

За накрытым к чаю столом — лепешки, плошки с вареньем, колотый сахар на блюдечке, — сидел еще один мужчина. Ему тоже было под пятьдесят — борода в белых перьях седины, большие очки со сломанной дужкой, перехваченной белой резинкой, типа из трусов, выступающие вперед кроличьи зубы. Увидев меня, он встал и с достоинством поприветствовал, прижав руку к груди. Рукопожатие, видимо, казалось ему ритуалом светским, более низкого порядка.

Мулла поставил передо мной индивидуальный, как принято, чайник, в который он только что залил кипятка, и сделал приглашающий жест, показав на стол.

— Вы говорите по-французски? — спросил вдруг его гость.

Какое счастье! Мне возвращали дар речи!

Я жадно вцепился в нового собеседника. Мухаммад Джума оказался имамом кафедральной мечети Талукана. Там, где мы сейчас сидели, это была Южная мечеть, а у рынка была его, главная, кафедральная. Он служил там, а жил здесь, у своего коллеги и друга. Мухаммад Джума в свое время учился в медресе в Каире. Там у него было много друзей из Магриба, с которыми он и выучил язык Конечно, он уже давно не говорил, но его французский был раз в тысячу лучше моего дари.

Чай, наверное, уже заварился. Я сделал несколько глотков, и — о чудо! — у меня разложило уши. Я прислушался. В городе шел ленивый бой. Время от времени слышались одиночные выстрелы и короткие очереди. Где-то далеко разорвалась граната. Но сюда, под сень мечети, внешний мир не имел хода.

— Вы знаете, — заговорил Мухаммад Джума тоном человека, которому было дозволено донести до невежд самые сакральные из вечных истин, — если человек нехорош, то это не значит, что он плох!

Я замолчал, переваривая услышанное. Смысл его оставался для меня темным, но я надеялся, раскроется, если я буду знать об этом чуть больше.

— А почему же тогда он нехорош?

Глаза Мухаммада Джума за толстыми стеклами очков вспыхнули ликующим огнем.

— А потому, что существует сила, которая толкает его делать зло!

Он прямо рукой показал, с какой страшной физической силой та, оккультная, подчиняет себе всех и вся.

— И как же называется эта сила?

Имам закатил глаза и сказал на едином выдохе:

— Эта сила называется шайтан!

Я чуть не подавился чаем. Только мое невероятное самообладание позволило мне удержаться от смеха. Но, если задуматься, мусульманская картина мира ничем не отличалась от нашей. Демоны, бесы, шайтан! Виноват кто угодно, кроме нас самих!

Стрельба в городе оставалась ленивой. Постреливали слева от меня — там находилась казарма, которую славные бойцы Третьей конной, похоже, не собирались сдавать врагу без боя. Стреляли и справа — там, где был гостевой дом Масуда.

— Угощайтесь, не стесняйтесь! — с поклоном снова обвел стол мулла.

— Ташакор, спасибо!

В этом было что-то сюрреалистическое: там, в ста метрах от нас, люди убивали друг друга, а мы здесь пили чай.

Однако я едва успел намазать на лепешку густое, янтарное, очень ароматное айвовое варенье, как дверь без стука открылась. Комнату, теснясь в узкой двери, стали заполнять вооруженные люди в черных чалмах — человек шесть. Они внешне — по крайней мере, на мой европейский взгляд — ничем не отличались от моджахедов. Только взгляд у них был другой — это были завоеватели в чужой стране.

Мулла вскочил и стал что-то выговаривать вошедшим. Имам продолжал сидеть, только поправил очки со сломанной дужкой. Один из талибов подошел ко мне и ткнул в бок стволом автомата — это был не «Калашников». Я встал, и талиб быстрыми умелыми движениями убедился, что на мне нет оружия.

Мулла продолжал говорить с одним из талибов, видимо, старшим. Разговор быстро перешел в спор. Вряд ли мулла отчитывал талибов за то, что они вошли без стука! К тому же я различил слово «руси», да и старший талибов несколько раз оценивающе посмотрел на меня. Потом мне показалось, что речь уже шла только обо мне. В подтверждение моих подозрений парень, который обыскивал меня, снова ткнул мне в бок стволом автомата и мотнул головой в сторону двери: «На выход!»

Тут заговорил имам, обнажая кроличьи зубы. Он продолжал сидеть и, похоже, пытался защитить меня цитатами из Корана. Но его единоверцам они были не в диковинку и должного действия не возымели. Двое талибов зашли мне за спину и толкнули к двери. Я стянул со спинки стула свою куртку, натянул ее и с поклоном сказал по-французски:

— Господа, спасибо за чай! Надеюсь, у нас будет возможность продолжить беседу.

Слегка по-гусарски получилось, но способов не потерять лицо не так уж и много. Имам встал.

— Мне очень жаль, что мы не смогли вам помочь. Но эти господа…

Стресс помог ему освободить из памяти забытое лет тридцать назад слово:

— Эти шлюхины дети не имеют никакого представления о законах гостеприимства. Я сейчас же направлюсь к их командиру и потребую, чтобы вас отпустили и отправили на родину.

— Не волнуйтесь! — заверил его я. — Вряд ли они стремятся к дипломатическому инциденту. Вы сами будьте осторожны — неизвестно, кто из нас больше рискует.

Меня вывели на улицу и затолкали в армейский Джип — он был защитной окраски, но не хаки, а песочного цвета, цвета пустыни. Мы двинулись по дороге, которая шла в объезд города, вдоль полей. Ленивые бои передвинулись ближе к центру, а здесь уже обустраивались. На одном из перекрестков патруль талибов разгружал с грузовика мешки с песком, навстречу нам тягачи тащили небольшие орудия.

Я с интересом смотрел в окно. Сказать честно? Мне нравится такая жизнь. Это как хорошо составленный слайд-фильм: каждый новый кадр — неожиданный. Вот ты чуть не разбился на вертолете — второй раз за пять дней. Сначала, потому что ты сидел внутри, второй раз — потому что ты из вертолета в последний момент выскочил. Потом, через час, начинается война — вокруг убитые и раненые. Но следующий слайд — ты пьешь чай с муллой и имамом и ведешь богословские беседы. Потом за тобой приходят вооруженные люди и уводят неизвестно куда. Единственно, хотелось бы знать, какой будет следующий кадр.