Этюды для левой руки (сборник)

Ну и как в кино.

Прошло. Три. Года.

Верней, два.

И тут весной страус Витя стал танцевать «Цыганочку». И все отводили стыдливо и мечтательно глаза, потому что это он так за Зиной ухаживал. Ну чисто «Цыганочка» с выходом: значит, усаживается на свои ноги длинные, как цыган на колени, голову закидывает и ну плечами трясти. То есть крыльями… Только по груди себя не лупит. А потом как вскинется, как побежит за Зиной. А Зина – дура – хохочет, юбками мотает, верней, перьями своими, и удирает, хохочет и удирает. А Витя бежит и рычит. Бежит и рычит. Ну честное слово, рычит, как тигр. Или там как собака. Носятся эти двое, чисто динозавры-рапторы, как в кино, ногами топают, рычат. Двор у Грыгоровыча небольшой, так они то в один конец двора, то в другой. А все, значит, вкладчики, инвесторы вишневские, держатели страусиных акций, стоят у забора и головами туда-сюда, туда-сюда, как на баскетболе.

Ну признались они – Витя и Зина – друг другу в вечной любви. И снесла Зина сколько-то там яиц. Сколько-сколько… А кто их считал? А как их посчитаешь?! Витя такой оказался примерный семьянин. Он, значит, ногой своей с когтем выкопал ямку. Туда все яйца аккуратно закатил и на них сел. И смотрит с укоризной: мол, а вы-то, мужики, за своими детьми как смотрите?! Вон, по учебе некоторые съехали вообще, музыку пропускают. Тут тот самый мотоциклист Вася, который денег не вносил, пробрался в дом к Грыгоровычу, когда того в хате не было, думал посмотреть и посчитать, а то и спереть одно яйцо или три, когда Витя встанет поесть. И главное, может, страус и знал, что Вася денег не вносил, может, догадывался, а может, просто – что скорей всего – Витя отец хороший. Они оба, и Витя, и Зина, как раз аккуратно кушали, когда Вася залез в гнездо, подбирали клювиком травинки – как все равно принцессы двумя пальчиками, отставив мизинчики, вот так и страусы только клювом, – и откусывали воду из корыта, ну правда – откусывали от воды, а потом закидывали голову. Очень интересное мероприятие. И вот тут Вася-мотоциклист залез. Ну, конечно, потревоженный Витя увидел, что происходит бесчинство и грабеж. И вторжение в его частную собственность. Он сфокусировал взгляд своих прекрасных глаз на Васе, поразмыслил секунды две и побежал. И стал Васю гонять. И опять собралось все село, и опять смотрели захватывающую беготню. Головами: туда-сюда, туда-сюда одновременно. Как Вася только ни петлял, как ни уворачивался, как ни подскакивал, Витя его без всяких усилий догнал да саданул в пятую точку, а еще и клювом в кумпол тюкнул.

И тогда собрали собрание и стали пенять Грыгоровычу, что вот так сопрут все яйца, и у Грыгоровыча будут страусы, а у других не будет. И тогда или пусть он деньги возвращает, или пусть отдаст всем по яйцу. Мол, мы их курам подложим или гусыням или сами сядем, но высидим каждый себе страусенка.

Пока судились-рядились, Витя вдруг приуныл. Стал печален, сонлив, невесел и равнодушен. Самое плохое – перестал бегать, есть и пить. Стоит, покачивается, голову на забор повесил, буквально на забор, глаза полузакрыты, ой-е-е-о-о-ой.

– Вить, – нежно заглядывал Грыгоровыч в лицо страусу.

– Вить, а че ты, а Вить? – взволнованно топталась рядом Зина.

И все акционеры – Вити и Зины – опять гуртом во дворе у Грыгоровыча, ахают, кто-то даже и всплакнул. А в горах, как обычно, дожди, реки разлились, Вишенка оказалась как на острове: вокруг вода, ни света, ни телефонной связи.

– Надо врача, – требуют вкладчики.

– Надо врача, – волнуется Зина.

– А где взять? – в ответ Грыгоровыч.

– На лодке! – Решительные инвесторы не отстают.

– А кто согласится? В наше село… На лодке… Страуса лечить…

– Есть у меня знакомая, – буркнул преступный Вася, он, конечно, тут как тут со своим мотоциклетом, – она фельдшером работает, живет тут неподалеку. Одна. Плыть не надо…

– Ветеринар, что ли?

– Да нет, нормальная. И потом, птичий грипп лечила, так что в самый раз!..

– Вези! Только побыстрей!!!

Вася мигом на мотоцикле сгонял, привез – серьезная, кругленькая, губы поджаты.

Подошла к забору, где Витина голова висит, посмотрела внимательно в полуоткрытые глаза:

– Э! Так у него же депрессия! Стресс, видно, какой-то случился.

– Как это? – испугались все. – Это что такое за болезнь – депрессия?

– А это… – со знанием дела сказала фельдшерица, – …это когда невесело совсем. И все неинтересно.

– Абсолютно все? – переспросили вишенковские.

– Абсолютно.

И все как по команде с сожалением посмотрели на Зину. Мол, что ж ты, а? Супруга, называется! А Зина досадливо схлопнула клюв, мол, ну вот – и тут я виновата!

Опять собрались в бар на совещание.

– Ну что… Витя больной… То есть невеселый, – констатировал Грыгоровыч и, быстро вытряхнув в себя стопку водки, добавил, как точку поставил: – Будем веселить.

– Как?!

– Кто как может! Я, например, могу на баяне. «Гуцулку Ксэню».

– А если кто веселить не умеет? – по-школьному склочно проныл кто-то.

– А если кто не может, того пакет аннулируется. Будем считать, что твой лично Витя пал. То есть сдох. А нашего мы будем радовать, лечить и утешать.

И началось.

Самодеятельные артисты сменяли друг друга у забора Гаврылюка. Во двор не заходили, потому что Зина была резко против и ревновала. А ревнуя, вскакивала с гнезда, догоняла, сильно кусалась и клацала клювом, как крокодил, и еще лягалась больно.

Так вот, все там из кожи вон лезли: кто на сопилке играл, кто песни пел, сам Грыгоровыч на баяне чуть ли не весь день. Тут же Вася-мотоциклист (вроде как ему уже тоже можно, он же докторшу привозил) анекдоты рассказывал лежащей на заборе безрадостной голове страуса Вити Гаврылюка. Школьников привели – хор. Но Витя даже глаза прикрыл и лег. Детей сразу прогнали.

Тогда один Валентинович, завклубом, надел костюм курицы. В Вишенке когда областной драматический выступал, то актеров хорошо принимали, и сильно напоили тогда, хотя спектакль был для детей, но собралось все село, все двадцать семь человек, с детьми, с престарелыми бабками. Все сельские пришли… И учителя тоже. И актеры все костюмы забыли. В том числе и курицы. Большой, мягкий, желтый. С красным гребешком и красными ногами. Вот. Этот костюм и надел Валентинович. И так пошел. В курице и с портфелем. «Ой, шось сунэ!» – кто-то сказал, приложив ладонь козырьком ко лбу. А уж когда подробно его рассмотрели, Валентиновича, целеустремленного, серьезного, с рожей, торчащей из курицыной головы, и брови кустами, и в красных когтях, и с портфелем, так просто пополам стали складываться от смеха. И тут – что удивительно – и Витя вдруг голову поднял с забора, глаза раскрыл удивленно – этто еще кто такой?! – голова маленькая, небритая, весь худой, а основание большое, страус, что ли? Ага-а-а, соперник! И с подозрением на Зину: «Зина! Кто это, я тебя спрашиваю?! А?!» И как зашипит, как загудит. Ну и все, так и выздоровел постепенно. Вася-мотоциклист лекарства привозил регулярно и фельдшерицу, чтоб уколы делать. А Валентиновичу пришлось еще пару дней в курицу наряжаться, уж очень он в своем наряде Витю взбадривал.

Скоро вылупились страусята. Когда окрепли, всем раздали по одному. Даже Васе-мотоциклисту дали одного. А Валентиновичу – двух. За креатив.

И что я вам скажу? Так полюбились страусы в селе, что никто и думать не смел, чтобы их есть. И опять, когда собрались мужики в местном баре, придумал Грыгоровыч новую штуку – страусиные бега. А что? Заброшенное футбольное поле, где коров пасли, переоборудовали, огородили. Стали своих страусят тренировать. И пошло дело.

А имена какие им придумали – любо-дорого! Прямо как у коней-рысаков: Горный Ветер, Трембитарь, Смэрэка, Серебристое Облако, Зирочка.

Только Витя и Зина остались под своими простенькими, но родными именами. И слава пошла. Сначала по району, потом и дальше. Гости стали приезжать, ставки делать. Туристы. Сначала палатки для них ставили… Потом и отельчик небольшой построили… Мужики жен стали звать домой – ресторан открывать пора, а готовить, подавать, обслуживать некому.

Моя душа играет на дудуке

Меня спросили: на каком инструменте играла бы твоя душа? Моя душа играет на дудуке. Ничего не буду объяснять. Надо слушать. И тогда будет понятно почему. Кто дудук слышал, тот поймет.

Ненаписанная повесть

Ну вот… Эта повесть должна была быть о том, какое у меня было детство и юность. Как я – тут читателю станет скучно, и он подумает, какая несовременная литература – никогда не выпивала и не курила, как училась в университете и ездила в Ригу, Юрмалу, Каунас, Батуми. В Ригу, в университет, – много раз. Как однажды приехали канадцы и нас, студентов факультета иностранных языков, выпускали на них с такими же предосторожностями, как в кино про мгновения весны, когда Штирлиц ехал на встречу к Борману. Усы приклеил, береточку на лоб, там еще что-то. Вот время было… А Гица Пагирц, однокурсник наш, веселый такой с виду, даже несколько легкомысленный, потом давал письменные показания. Девчонки с французского отделения как-то нашли черновик отчета – мы все рыдали:

«А Рая Веселковская не послушалась советов старших, пошла в Интурист, в номер к профессору Джону Центырю украинского происхождения, буржуазного националиста, и там трое суток теряла невиновность».

Идиотом он был хрестоматийным, дисциплинированным, беззаботным дятлом. Попался потом в том же Интуристе на передаче каких-то фотографий с черновицкого завода «Гравит». Причем совершенно безобидных на первый взгляд. «Гравит» выпускал складные мужские зонтики, сантехнику, детские игрушки, кастрюли, столовые приборы, садовую технику – лопаты, сапки, грабли. И сопутствующие им товары – детали для ракет дальнего действия.

Рая Веселковская буквально через полгода в Канаду и уехала к своему профессору, молодому умному красавцу, кстати, а Гица исчез куда-то.

Эта повесть должна была быть еще и о том, как родители много работали, как папа наш ограждал нас, девочек своих, от стояния в очередях. Как дедушка присылал посылки из Одессы к Новому году, к дням рождения и к первому сентября с одеждой, купленной у моряков загранплавания, с фруктами, фломастерами – ого! – игрушками собственного производства, он ведь работал на фабрике игрушек, с хорошими книгами. И Линка, моя тетя, которую я всем представляю своей старшей сестрой, потому что какая же она тетя, на пару лет всего старше, присылала нам одежки очень красивые и всякие очень необходимые, а на самом деле абсолютно бесполезные штучки для девочек – браслетики, кулончики, заколочки, бантики. А мама наша просто ходила к соседке Доре и одевала нас «из посылки». И мы с сестрами эти красивые нездешние плащики, костюмчики и платья берегли и передавали друг другу по наследству.

Как у нас были разные семейные праздники, сюжетные дни рождения, где наш папка наряжался пиратом Сильвером, говорил хриплым, как бы прокуренным голосом (папка у нас никогда не курил), ходил прихрамывая, будто бы у него деревянная нога, играл с нами в разные игры, и еще как я не любила школу… Особенно обязательные противные ленинские зачеты, бесконечные построения и маршировки, обязательное участие в школьном хоре и безразмерные комсомольские собрания.

А потом меня взяли играть на синтезаторе в группу «Видлуння», где одноклассник Фимка делал вид, что играет на бас-гитаре, а на самом деле за кулисами играл Семен Филлипович. Это было, наверное, первое в истории шоу-бизнеса исполнение «под фанеру».

И еще как мы с подругой Мирочкой резали ладошки под влиянием прочитанных книг, где герои таким образом братались. И еще какой у нас был австрийский особняк. Когда нас выселяли оттуда, там, на том месте, потом построили исполком. И когда мы переночевали там последнюю ночь и выходили утром и мама очень была расстроена, туда привезли кран с таким страшным шаром-гирей на тросе. И не смогли разрушить дом, такой он был крепкий. И его потом обложили взрывчаткой и взрывали. Ду-ра-ки…

Словом, ничего особенного, ничего интересного, очень скучная получилась бы повесть. Так что ничего я не буду писать.

О, укроп, укроп…

Вчера очень потеплело. Вылезла погулять. Рядом с рынком сидела угрюмая женщина и приставала к людям: «Купи укроп!»

Вслед ругалась и сетовала. Старенькая и пьяная. Пучками продавать не хотела, хотела оптом за 24 гривны. Ну понятно, кто у нее купил укроп. Понятно.

Мы с укропом потом пошли смотреть на попугаев, амадин, мышек и хомяков. К Саше одному. Он всегда меня встречает вопросами: «Ну как Арсений? (Это кролик.) Ну как Иннокентий?» (Это попугай.) А еще: не хочете еще кого домой? Лааасковый… это «лааасковый» и про ящерку, и про ужа, и про мышь, и про черепаху, и про паука.

Пришла домой. Оделила укропом всех: маму, соседей. Сама порезала, заморозила, сложила в пластиковые коробочки. Забуду, как всегда.

Прощай, о, укроп, укроп…

Чуть позже

Конец ноября. Я в своем театре готовлю новогодний благотворительный бал: мороз, снег, елка, снежинки, то-се.

А у нас – вдруг опять чуть не лето. Артисты приходят в футболках и поют про Мери Крисмас. Все смешалось. Тепло. Трава – зеленая. Деревья голые. Птицы ошалели, галдят растерянно: «Так шо делаем?! Так да или нет?» Белки, ежики только плечами недоуменно пожимают: «Мол, ну вааще…» Говорят, медведь на границе, на нейтральной полосе, втыкает в календарь и репу чешет: «Мол, не понял, пацаны, не по плану все, спать – не спать. Как бы не вляпаться… Учтите, как пойду шлендрать зимой – вам же хуже».

* * *

Но признаки осени налицо. К нам домой, как перелетные птицы, потянулись одинокие голодные коты и собачки разных пород, расцветок и размеров…

Каждое утро приходит черный кот. Черный-пречерный с фиолетовым отливом. Нос черный. Глаза глубокие – черные. Все – черное. И на всем этом ночном фоне – белые густые длинные вибриссы. Деликатный. Приходит, смотрит в сторону, сядет, молчит. На ласковые призывы – презрительно щурится. С опаской поест, исчезает. Как будто растворяется. Условное его имя Примус. Ну, во-первых, он этой осенью первый. А во-вторых, так он себя ведет: не орет, не требует, типа, сидит, починяет. Уважаю. А сегодня пришел рыжий. Толстый. Шкура велюровая. Рыжий-прерыжий! Тело очень рыжее, а голова – ну прямо совсем огненная, еще рыжее, чем тельце. Прямо чемпион по рыжести, такой кот. Зато общительный.

Я ему слово, он мне – три. Я ему – красавец ты, а он – а ты, ну загляденье прямо, особенно с куском курицы в руке… И на колени лезет, бедолага, и под руку вползает ласкаться, и пузо подставляет, чтоб чесали… Предатель. Тотальный предатель. Он ведь явно домашний. И там его тоже тщательно гладят, тискают тому пузо, обзывают ласковыми словами. А он там пожмурится и прямым ходом в другой дом, к другой миске. Мужчина…

* * *

Чуть позже синицы и воробьи начнут требовательно стучать в окна – повесим кормушки.

Осеннее перемирие. Все должны перезимовать.

Вот я и говорю… Вздыхаю тяжело и говорю:

– О, укроп, укроп…

У соседей

У соседей по дому идет грандиозный тотальный ремонт. Они снесли стены, они перестраивают все. И ночью там остается один приезжий издалека рабочий. Там, в той половине дома, огромное пространство, совсем пусто, и от этого гулкое эхо. И этот вот рабочий вдруг ночью… чихает.

Был у меня один позорный факт в биографии: выстрел пушки застал меня в туалете Петропавловской крепости. Моя британская группа очень веселилась, когда я выскочила оттуда бледная и в расстегнутых портках. Так вот, по сравнению с чихом моего соседа в пустой квартире выстрел пушки в Петропавловской крепости был чихом котенка.

Камасутра

Ну не могу уже… Черт меня понес в это жюри! Открываю файл. «Он вышел из дома. Шел дождь». Закрываю файл. Так нельзя начинать. Нельзя, сосем нельзя. Я не знаю, как надо, но не так. Хочу почитать что-то, где так не начинается. Открываю другой файл: «Шарлин закурила и сквозь дым сигареты и накрахмаленные старинные гардины…» Уыыыыыы… Ну а уж вот это вообще: «Был первый день июля…»

Мой редактор говорит на это: «А ты прочти восемнадцатую и девятнадцатую страницы. Если пойдет, читай все».

Я так и сделала – прочла восемнадцатую, потом девятнадцатую, потом честно прочла до и после…

Вот… Непорочные бандиты борются с продажными милиционерами…

«Он резко развернулся, присел, прикрыв ее правым боком, выхватил пистолет левой рукой, прищурил правый глаз и выстрелил с левого колена…»

Это не детектив. Это Камасутра какая-то.

Мужики

Приехали гости, военные летчики, друзья мужа. С семи утра плотно сели общаться, сначала кофе с коньяком, потом отдельно коньяк, потом завтрак с коньяком, потом обед с коньяком. К двум часам дня в дискуссиях родилась истина – во всем виновата Африка, оттуда все беды. Пока я варила очередную порцию кофе, мужики успели назначить нового министра обороны Мозамбика.

– И п-п-п-позвонили! – игриво пританцовывая, склонив голову к плечу, добавил один из гостей, покачиваясь, балансируя руками, как крыльями. – Р-р-р-распорядились.

Цыган

Какой персонаж! Знакомый рассказал нам об одном цыгане, который где-то в Штатах на побережье украл корабль с лошадьми. Сам! Корабль перегнал на Кубу. Лошадей увел, корабль бросил. Его кличка была Чикаго.

Восторг!

Пиджак

Вчера в «Подиуме» на распродаже весенней коллекции одной классной кутюрьистки наконец увидела то, что ищу давно, – темно-красный клубный пиджак. И – увы! – он оказался мал на два размера. Вот же я неудачница. Беда в том, что, если даже я на его похудею, его к тому времени все равно заберут, он такой красавец.

Это я к тому, что смена времен года у меня происходит не так, как у всех на планете, а по-другому. Когда вдруг понимаю, что ох ты, красота-то какая – это и про за окном, и про людей, и про классную книжку, и про поездку куда-нибудь, – тогда у меня и весна. А остальное время – нет разницы, какое время года. И поэтому я вчера в магазинах спрашивала весеннюю обувь, весенний пиджак, весенние брюки… А Таня (это моя сестра, она ко мне приехала из города Москвы) говорила, так осень же… А я говорила, так это у тебя… А у меня – скоро весна.

Я продолжаю мечтать про клубный пиджак моей мечты.

Подарок

Пригласили почитать мои тексты в женский клуб Еврейского культурного центра. Потому что заседание было посвящено дню рождения жены черновицкого раввина.

Ну понятно, меня пригласили в качестве подарка. Как черепаху. Помните мультик? Там суслик идет к тушканчику на день рождения. И встречает черепаху. И сокрушается: вот у суслика день рождения, а у меня нет подарка, а суслик будет угощать на абы чем, а крем-брюле… А хитрая черепаха ему: «А подари меня!!!» А потом еще с претензиями к суслику, мол, я же подарок, меня надо НЕСТИ! Ее подарили, и эта старая тертая перечница все крем-брюле сожрала. Подарок… Тот еще…

Ну, скажу вам честно, я, конечно, тоже рассчитывала на крем-брюле, потому что от гонорара отказалась. Все-таки день рождения там, потом, я люблю, когда в семье много детей, потом, раввин у нас молодой, новенький, милый, и читать минут двадцать… Словом, согласилась с радостью и поехала.

Подарок, то есть меня, никто не нес, а перегоняли самоходом.

День рождения раббанит проходил в зеркальном зале. Там были накрыты столы и собирались женщины разных сортов и размеров. Среди гостей возбужденно бегали друг за другом дети раввина – хорошенькие нарядные девочки, они визжали и смеялись. Конечно, именно тогда надо было откланяться и уйти, но я смалодушничала. Меня подвели к имениннице. Раббанит сказала, что ее зовут Пнина. «А знаещь, щьто эта означаит?» – с ивритским акцентом спросила она, тоненькая и маленькая, как подросток. «Эта тО-о… – Она пропела первое «о» наверху, второе «о» на квинту ниже. – Эта тО-о, шьто у тебья на шьее».

– А! Жемчуг?

– Да-а, – опять пропела она. – Жьемчьюжьинька.

Она мне очень понравилась, раббанит Пнина, радостная, лучистая, приветливая милая красавица.