Помоги проекту - поделись книгой:
Она – бард.
Она – бард! Сама песни пишет. Про горы там, про печальную любовь. И поет голоском нежным. Гениальные у нее песни. Но есть одна хорошая, про трембиты…
Она рассказывает.
«Едем с мужем на концерт. Я полдня в салоне провела, еще и неделю наряд продумывала, собирала, покупала. Все в одном тоне, все элегантное, милое, женственное. Наряд, на который сама же и заработала, – тупой перевод какой-то делала на немецкий три недели, чуть не чокнулась, чуть не ослепла вообще. В этот же день еще успела обед приготовить, в доме убрать, холодильник продуктами забить, мужу костюм погладить, рубашку новую и галстук купить. Он такой сидит в машине, рожа холеная, гладкий, руки ухоженные на руле, манжеты из рукавов пиджака элегантно запонками посверкивают. Благоухает «Булгари». И я рядом, нарядная, праздничная, без фартука, ему говорю:
– Это… Толь, ты это… Хорошо выглядишь. Так хорошо выглядишь!
А он, глядя перед собой:
– Спасиииибо.
А я на него смотрю и жду.
А он:
– Что?
А я ему:
– Та не, ничего…
И все.
А концерт мой был, кстати, хороший. Все хлопали…
Вот такое она рассказала…
И другие могут…
Вот сегодня мы едем с мужем в театр…
Она говорит: всегда, всю жизнь чувствовала, что жизнь будет потом, что то, как она живет, – это еще не жизнь, подготовка, репетиция. Поэтому мебель у нее стояла в магазинной упаковке – на потом. Вещи красивые висели в шкафу – на потом, для особых случаев, которые будут потом, – и все эти вещи постепенно выходили из моды, морально устаревали. А она все перелицовывала и подшивала свою старую шубу. Нет, у нее была и новая – на потом. Она показывала ее при случае гостям – открывала шкаф, доставала, снимала специально пошитый тряпочный чехол. «Ой, – иногда она говорила какой-нибудь редкой гостье, – я же не показала тебе мою шубу». И демонстрировала. И гостья недоумевала: шуба была старомодная, грубая, ну натуральная, но что из этого? Хорошую посуду держали в коробках, а ели и пили чуть ли не из черепков.
А сейчас они на пенсии. Но потом все еще не наступило. Она осуждает и одновременно завидует соседям-ровесникам, что-то вкусное расслабленно жующим на своей итальянской роскошной мягкой светлой мебели без чехлов и покрывал, в новеньких красивых нарядах. Завидует тому, что они вышли на пенсию и все сбережения тратят на путешествия. Что она, ее соседка, все золотые украшения не оставляет на потом, а продает и с мужем едет куда-нибудь, смотреть, гулять и отдыхать.
А она все еще ждет, все еще автоматически выпрыгивает из тапочек, когда ступает на ковер, и он действительно у нее как новенький.
В маршрутке в Одессе. Нарядная, но строгая женщина с поджатыми губами требует: «Остановите у супермаркета».
Водитель: «Там останавливаться нельзя».
«Остановите, – требует нарядная, но строгая женщина, – я спешу. Я очень спешу!»
Водитель: «Я не могу там останавливаться, там нельзя останавливаться».
Она: «Остановите, я сказала! Я вам говорю – выскочу на ходу, если вы не остановитесь!»
Водитель: «Ну хорошо-хорошо, только быстро…»
Притормаживает, еще не остановился, а она уже открыла дверь.
Водитель: «Подождите, только не прыгайте на ходу».
Она кричит на водителя, выпучив глаза: «Вы чтооо?! Думаете, я дура?!»
Водитель (кротко): «Да».
В маршрутке сидят двое. Она прозрачная, нежная, вся в кудрях. И он – голова бритая, лоб скошенный, почесывается рукой, сжатой в гигантский, довольно грязный кулак. Брови низкие и густые. Словом, внешность характерная – питекантроп нервно курит в зарослях.
Девочка его кормит бананом, дает откусить, он, не глядя на девочку, тупо жует. Она опять дает откусить, как ребенку, он жует. Наконец доедает последний кусок, девочка суетится – куда ей девать шкурку, роется в сумке, ищет пакет. Но питекантроп принимает настоящее мужское решение – нервно выхватывает банановую кожуру и швыряет ее в открытое окно маршрутки.
Девочка нежно и доверчиво заглядывает ему в лицо. А он сидит гордый и молчаливый.
(Может, он и разговаривать не умеет…)
Тут и провидицей не надо быть. И ведь если скажешь ей, что у нее в жизни ВСЕ БУДЕТ ПЛОХО, не поверит.
Соседка Аллочка выходила замуж. И ей все говорили: да ты посмотри, что это, это же чудовище, но она смотрела сквозь говорящего, очарована и околдована.
И вот мы смотрели на него и думали: чем он ее взял? Такую красивую девочку, умненькую, воспитанную, чем?! И в последнюю ночь перед свадьбой ей снится директор ее магазина – Аллочка в магазине работала, – директор магазина Евгения Васильевна в виде Божьей Матери. И говорит: «Не выходи замуж за Юру – ВСЕ БУДЕТ ПЛОХО».
Аллочка долго не раздумывала: мол, это ведь не настоящая Божья Матерь была, а Евгения Васильевна… И потом, все же на свадьбу куплено… И вышла.
И все было плохо…
Вскочили с мамой в последнюю маршрутку. Все места заняты, стоим. Мама – дама уже не юная. Стоит с трудом, зацепилась одной рукой сверху за спинку сиденья, держится… Рядом сидят две молодушки, чирикают о том, что можно кушать в пост, что нельзя. Одна перед другой хвастаются, как они себя ограничивают. И перечисляют: «Цэ нэ можна йисты. Бо то грих. Весилля граты нэ можна. Бо то грих. Спивати, танцювати не можна. Бо то – грих».
Хотя по ним не скажешь, что они постятся и о душе думают – краснощекие обе, пышные, глазки заплывшие. Чирикают, сплетничают, своих товарок обсуждают и отводят от мамы, вынужденно нависающей над ними, глаза. Проезжаем мимо церкви, молодушки привстают – думаю, ну совесть заговорила, – привстают, неистово крестятся на церковь, шепчут что-то старательно, удобно усаживаются назад и продолжают о своем, о девичьем: можна – нэ можна. Грих чи нэ грих.
Больше всего на свете я боюсь потерять способность удивляться. Мне всегда жалко людей, которые пожимают плечами и говорят: «Я уже ничему не удивляюсь…» От этой фразы недалеки два основных события – проводы на пенсию и похороны.
Вчера меня опять удивило. Культурный шок напал и сильно надавал по башке. Я попала на конкурс современного танца, в котором принимали участие школьники из 36 сельских школ. Почти все танцы были на одно лицо – дискотека практически: квадратно-гнездовым способом по сцене расставлены девушки, они почти синхронно делали руками и ногами, как будто снимали сливы с нижних веток, – справа-слева, справа-слева – и одновременно очень хотели писать, поэтому мелко перебирали ножками: ой-ой, счас описаюсь, ну и ручками, коротенько так, от локтя – как если бы не ручки у них были, а ласты, – справа-слева… А личики у них «ой, гспадцзи, очень мне это надо», как кто-то писал – «с выражением насильственно попранной женственности». (Или это я писала?..) При этом странная эта статичная композиция называлась «Божевильни танци». Когда ведущие объявили «Божевильни танцы» (для русскоязычных братьев перевожу – «сумасшедшие танцы»), публика зашумела, думала, сейчас кэээк выскочат, кээээк полетят клочки да по закоулочкам. Порррвут тут всех! Нет. Вышли, потоптались, две шаги – направо, две шаги – налево… сделали пальчики рожками – и глазики – вправо-влево этими же рожками… Слушайте, почему такие сейчас дети бесформенные, неспортивные, непластичные, сутулые и пузатые… Особенно девочки… Был там и групповой… этот… ах, да! танец. Например, румба. Но мальчики танцевали так, как будто им сказали: не будешь танцевать – пойдешь в армию, в стройбат, грузить цемент, вот он с перепуганной красной рожей и старается в рубашке с воланами, выделывая неловкие кренделя ногами, не попадая в такт.
Но одна пара… Оооо! Девочка, наверное, дочка председателя сельсовета и, видимо, страшно хотела, чтобы ее можно было выпустить на сцену не по знакомству, не по блату. Другой причины не могу подобрать. В ней было килограммов восемьдесят, и она разбегалась и, громко топая вся в красных блестках, мчалась по диагонали и на-ПРЫ! – ги-ва-ла на партнера, которому, видно, много посулили. И, затаив дыхание, зал переживал – поймает или не поймает, ну чистый экстрим, а не танец.
Ага, еще один… О, был бы у меня ночной клуууб… Вот они бы у меня там… Вы ящерицу видели когда-нибудь? Как один одесский фотограф говорил, яштерица… Так вот – такие четыре: лица суровые и плотоядные, как у яштериц, а попы двигаются так, как будто хвост еще недоотвалился и надо его сбросить.
Но были и прекрасные работы, восхитительные были танцы, ловкие юноши – рваная пластика с крутой оттяжечкой. И лунная походка, и техничные, уверенные, талантливые мальчишки. Были. Но поскольку в три часа дня у меня начинались занятия в театральной студии, то в два часа уже пришел маленький Мотя-исключение и стал меня разыскивать. И разыскал. Ну и мы с ним пошли в репетиционный зал, и, пока собирались остальные, мы разговаривали про сжатие Вселенной. Вернее, Мотя разговаривал, задавал себе вопросы, отвечал, а я слушала и дивилась.
Сейф для Граппы
Вот рассказывает как-то Грыгоровыч (это его так зовут все по отчеству – Грыгоровыч), что вдруг у них дома тараканы появились. Ну откуда ни возьмись. Это еще давно было, когда тараканы были в моде. Это их сейчас днем с огнем и в банках трехлитровых дома держат, как экзотических животных. А раньше – смотри не хочу. Полно. Еще и с соседями можно было делиться.
А у местных здесь как: они ведь, как что-то неожиданное происходит дома, сразу говорят: «Поро́блэно!» То есть кто-то наврочил. То есть сглазил. То есть позавидовал и тихонько, исподтишка, сделал пакость. Чтоб жизнь медом не казалась. После чего, кстати, принято у нас сочувствовать, жалеть и помогать.
Ну, как-то в чистый четверг, это перед Пасхой, вдруг заходит Грыгоровыч в свою чистенькую выбеленную кухоньку вечером, а там шорох. Как будто четыре солдата шумят. Грыгоровыч все на солдат меряет. Например, купил теще халат и говорит: мол, просторный халат, три солдата поместятся. И вот шорох этот – как будто четыре солдата шумят. Грыгоровыч, он не из трусливых вообще-то. Он сразу за кобуру. Ой, я же не сказала! Грыгоровыч старшиной на границе с Румынией, да. И там, на заставе, практически на краю света, этот самый свет тогда давали на два-три часа в сутки. Было такое время… Словом, шорох какой-то. Грыгоровыч – чу! – за кобуру: мол, щас ка-а-ак стрельну! И фонариком посветил, а эти твари, то есть, как Грыгоровыч сначала подумал, прыбульци (пришельцы, значит), крупные, не местные, вроде как американские даже, размером с жуков майских, усатые, с лакированными спинками, такие солидные, сидят нога на ногу и не очень-то боятся. И глазами светят. Как волки все равно. Неторопливые. Как у себя дома, в Америке. Обустроились. Обжились. Жрут уже что-то, чавкают. Чуть ли не курят.
Грыгоровыч через плечо жене строго:
– Лена! Откудова животные? Только ж все убрали, почистили, побелили.
А Лена заглянула в кухню и ну визжать:
– Та цэ ж поро́блэно!
Да, у нас местные так и говорят, что именно в чистый четверг они, тараканы, и мигрируют. Если поро́блэно. Да-да.
Год с ними промучились. Год! Никак вывести не могли. И химией морили, и тапочками кидались, и даже по-хорошему пытались – уговаривали. Грыгоровыч как-то под Новый год сел посреди кухни, ладони свои могучие сцепил между коленей и от всей души, как перед новобранцами, высказался довольно убедительно. И сильно. Не помогло. Тараканы плодились, ели, легко сдвигали крышки с кастрюль, пролезали в холодильник, освоили не только кухню, ванную, но и в комнаты стали заглядывать. Не жизнь, а «покой нам только снится». Кот перестал домой приходить. Стал изменять Грыгоровычу с соседом по дому, замполитом, туда спать ходил, там мышей стал ловить, ел там плотно, тарахтел животиком в долгие зимние вечера, создавая уют. Грыгоровыч уже и на Лену свою с подозрением поглядывал – сколько она выдержит и не уйдет ли следом за котом. От него и тараканов. А потом весной уже Лена, отчаявшись, к бабке сбегала на Мальву – есть место одно у нас загадочное, – сбегала туда, и бабка пошептала. И как раз в чистый четверг они, прыбульци, все вдруг организованно построились в колонну по четыре и ушли, громко топая и шурша. Побатальонно. Не так, как в анекдоте, помните: «Хозяин шутит!..»
А через неделю вдруг сосед по дому, с первого этажа (там, на заставе, все офицеры с семьями в одном доме двухэтажном жили), лейтенант молодой Вася, еще даже не женатый – а кто ж за ним в глушь поедет, правильно? – рассказывает утром, славный такой. Откуда-то из России он был, Вася этот. Говорит, что он утром на кухню, а та-а-ам шурши-и-ит… Говорит Вася:
– Тра-а-аканы сидя-а-ат. А-а-агромныя! И кушть просьт.
Так Вася смешно разговаривал. Потому что из России откуда-то. Например: «Да-ай двац ка-апейк». Или вот: «Кушть». Да. Грыгоровыч своим, местным, всем потом Васю переводил: мол, сыдять воны, тарганы, и чекають йисты.
И Грыгоровыч ему честно сказал:
– Это, Вася, тебе поро́блэно!
Только не сказал кем.
Ну потом они, тараканы, и вовсе исчезли. Потому что им, наверное, некомфортно здесь у нас, на Земле, стало жить.
Наш городок принадлежал раньше Австро-Венгрии. И у нас много чего австрийского в наследство осталось. А если австрийцы что делали, то на века. Стояли и будут стоять австрийские дома, а в высоких шикарных квартирах продолжает жить и функционировать такая модная сейчас винтажная сантехника и мебель, ну пусть чуть отреставрированная, чуть подремонтированная. Есть одно учреждение у нас, довольно солидное, богатое, но неприметное. Хотя смотря для кого. Слава о нем, об этом учреждении, существующем уже неполных три века, ну хорошо, два с хвостиком, слава о нем такая, что, сколько его ни пытались ограбить, сколько налетов ни делали, сколько ни вскрывали по ночам – ничего не получалось. А все почему? А потому, что там в углу сейф. И славился он, этот вроде не примечательный ничем, но довольно элегантный сейф тем, что за два века никто не смог его ни вскрыть, ни тем более унести.
Вот что я вам скажу: если швейцарцы славились своими часами, то австрийцы – да, своими сейфами. Сейф этот был австрийский.
И тут вдруг контора эта незаметная переезжает. В здание побольше. Это же событие. Шутка ли, два с лишним века работали в одном месте, а теперь собирай свои манатки и переезжай, это же сколько всего накопилось. Ну вот и стали сотрудники перебирать: что в архив, что списали и по домам разобрали, что выбросили, что раздарили, а сейф… А с сейфом решили так: кто сможет его вынести, тому и ключи дадут, и коды напишут, и, конечно, бесплатно, чего уж. И объявление дали по радио, по телевизору и в газете центральной городской.
Ну тут началось. Едут всякие – и пальцы веером, и тележки всякие новомодные, чтобы мебель возить или там холодильники, и грузчиков с собой по двадцать человек отборных силачей, и автокары… А он стоит, как и стоял, этот сейф. Ну просто на миллиметр не сдвигается.
И вот Паша один, начальник погранзаставы, Данилыч его все зовут, услышал про сейф, так загорелся – ему ведь так надо, а еще и бесплатно. И если личное оружие, документы секретные есть где хранить, то папину граппу – негде. Очень нужен сейф. А то папа как граппу пришлет свежую – водку виноградную самодельную, – как ни спрячешь, пацаны – друзья Пашины: Грыгоровыч, фермер из села, в котором застава, потом Кузьмич один, бильярдист, потом Дима-колбасник – приедут в гости, мол, здоров, Паша, как у тебя то да се… И глазами шныряют, носами шмыгают, сразу унюхают граппу. Она же виноградом благоухает. Или выпросят, мол, не жмоться, Паша, это ж напиток не для одиночества, а для сплочения компании. И выхлебают в два счета. Ну или сопрут… Это же не водка вульгарная. Напиться и песни петь. Тоже мне! Граппа, она… Это же напиток румынской знати! Ее же, папину граппу, надо глоточками… глоточками… И тихо разговаривать. Про жизнь, про то, что и как мама готовит, про несовершенство мира… Граппа – это ведь… Так! Короче! Сейф нужен. Нужен сейф.
Паша человек грамотный: залез в Интернет, три ночи сидел, что-то читал, записывал, рассчитывал. А в понедельник взял с собой четырех солдатиков, самых хрупких таких мальков, один вообще в очках – специально таких интеллигентов отбирал, Паша, он же лицедей в душе, комедиант. Короче, погрузил он свою профессуру в кузов грузового «уазика», повез в ту самую контору. Но, не доезжая, остановился, выстроил своих дохлячков, и шагом марш! – так вошли во двор. А там уже толпа народу – и тотализатор. Ставки делают. Кто кран приволок с собой, кто каменщиков – стену разобрать и собрать (а стены в австрийских домах, я вам скажу, тоже непросто разбираются), ну и кто-то где-то даже выпросил военный тягач. Стоят претенденты, подбородки мнут, брови хмурят, чертежи чертят – плечо высчитывают. Грамотные, ага. Параллельно большие деньги шуршат, прям как на ипподроме. А тут строем входят эти четыре академика. Один в очочках. У народа – реально истерика. Все покидали, руки в карманы, стали комедию смотреть.
Паша наш как ни в чем не бывало отдал команду своим: мол, пока можно оправиться и покурить. Солдатики отошли, а мальчик, который в очках – слышь! – книгу вытащил! И давай ее читать!!! (Все продумали!) С ледяным спокойствием Паша из маленького чемоданчика вытащил дрель. Спросил: можно? Ему в ответ сквозь смех: ага, ну давай, попробуй, и-хи-хи…
Паша общупал боковую стенку сейфа, нашел какую-то точку внизу и дрелью – конечно, с большими усилиями, два сверла сломались (но уже никто не смеялся, затихли все на тот момент умельцы) – сделал маленькие отверстия. И вдруг из этих вот отверстий стал сыпаться чистейший, белый как снег песочек. Сыпался, сыпался… Наверное, час сыпался, и все вокруг тупо стояли, затаив дыхание, и не могли поверить… А Паша потом своим скомандовал: мол, выноси! Эти четыре практически подростка взялись легонько за четыре угла и понесли сейф в абсолютной тишине мимо грузчиков, автокаров, тягача, подъемного крана. Понесли легонько, играючи. А тот мальчик, что в очках, еще и книжку под мышкой зажал свою. Вот смех. За углом погрузили сейф в машину и увезли.
Хорошо он встал, этот австрийский сейф, у Паши в прихожей. И запирался солидно, и коды Паше написали, как вводить, – ну а как же, все как надо, как обещано. Только одного Паша не предусмотрел – песок в сейф уже нельзя было засыпать назад для тяжести. Ну друзья воспользовались этим и подшутили – однажды уволокли сейф. Вместе с граппой.
А потому что нечего жмотиться, Паша! Граппа – объединяющий напиток, и нечего тут графьев изображать: глоточками, глоточками… Тьфу!
Страус – птица необычная. Шея как шланг. Сильные длинные ноги. Если сердится, вставит так, что мало не покажется. А сердится часто. И без повода. Зато глаза и ресницы – это совершенство. Они занимают практически всю страусиную голову, поэтому для мозгов там просто не хватает места. Рот его – от уха до уха, и когда он ходит и все разглядывает важно, то вид у него как у не очень умной, но хорошенькой барышни, которая скептически растянула губы, мол, живу как на скотном дворе, а сама принцесса. Словом, страусы красивые. Но на любителя. Ну вот, например, если кто любит, чтобы все у женщин тонкое, хрупкое, но основание большое, пышное и в перьях, то, значит, для них страус – это вообще. То есть чтоб без мозгов, но глаза, ресницы, длинные ноги, большая попа, тоже в эту же компанию. Так что красота страуса – дело вкуса.
Вообще-то его, страуса, научное название в переводе с греческого звучит как «воробей-верблюд». Ну? И каким интеллектом должно отличаться создание с такой внешностью, отсутствием мозгов, гигантским задом, склочным непредсказуемым характером и таким названием? Правильно. IQ – ноль. Абсолютный космический ноль. Зато обаяния – хоть отбавляй.
Ну вот. Есть у нас одно село. Вишенка. Как-то так случилось, что многие уехали за границу подработать, в основном женщины, да и мужиков много уехало. Местную ферму забросили и закрыли. Поля голландцы арендовали под рапс, своих рабочих и технику привозят. Работы в селе не осталось. И собрались как-то случайно все мужчины. На родительском собрании в школе. А потом, чтоб не расставаться, пошли в бар вместе, там посидели, обсудили учительницу новую, пришли к мнению, что удерет, точно удерет. А что? Окончила географический, а преподает и французский, и биологию, и физкультуру… Кто же это выдержит? Хотя, конечно, хорошенькая. Ну посидели, затосковали, кто сердится, кто горюет, по женам итальянским, значит. И тут встал один, самый смелый, предприимчивый, поскольку самый пьяный, мужичок Гаврылюк Павло Грыгоровыч, и говорит:
– А чего даром сидеть квасить? А ну давайте откроем свой бизнес?! Давайте откроем свое… что-нибудь?! О! Давайте откроем стрс… стрсиновую… стрси-инувую ферму. Жены наши из-за границы приедут, а у нас тут типа ферма-миллионер. А наши жены: «Ух ты, ну ни фига себе! Да, да?!» А мы им: «А что, между прочим, можно и тут, в родном оч… очтес… очетестве, хорошо зарабатывать. А не ехать на чужбину до итальянских этих… «феличитов». Шо «не»?! Ну шо «не»?! Я так давно мечтаю!» А жена мне: зачем, мол, тебе эти страусы, зачем. Вон, куриц разводи. А з них же, з стра… страс-у-сов, и яйца, и перья, и пух, еще что-то, ну и много килограммов диетического выско-ко-усво-и-емого… мьяса!
Короче, когда все утром проспались, кто угрюмый совсем, кто повеселей, стали вспоминать, на что деньги вчера так активно собирали, и довольно много денег. Домой бегали, заначки выгребали. Кто-то вспомнил, кто-то и нет, но было поздно. Грыгоровыч, поправившись с утра, уже уехал в Умань – покупать страусят.
Ну что вам сказать? Хорошие люди там, в Умани, оказались, грамотные. Говорят, не спешите, возьмите самца и парочку-тройку самочек. Не спешите – это очень сложно, страусов разводить.
К вечеру привез Грыгоровыч страусят. Вся Вишенка – все село собралось смотреть. Все двадцать семь человек и учительница географии. А Грыгоровыч важничает: мол, я инструктаж прошел, теперь я буду у вас главный держатель пакетов.
– Это как же? – с подозрением спрашивают инвесторы.
– Страус, – размахивал Грыгоровыч указательным пальцем, – это единственная птица среди всех птиц, у кого есть мочевой пузырь!
– И чего? – испугались мужики. – И чего тогда делать?
– Страус, – продолжал Грыгоровыч, – это птица. Хотя и не летает. Потому что у ней киля нету.
– Чево-о-о-о? – опять спрашивают односельчане. – Чево нету?
– Киля! Ну киля! Как у самолетов. Вот вы мне скажите, самолет может летать без киля?
– Чево-о-о-о? – опять мужики спрашивают.
– Ничево! Ничево не может самолет без киля. Так и страус. Зато он бегает как марафонец. Как газанет – семьдесят километров в час, так на машине не догонишь.
– А чо ж… – скромно отводит взор Вася Белоброд. – А я бы смог. На мотоцикле.
– А че тебе мочь?! Ты кто тут вообще? Ты ж деньги не вносил, Вася. Так что наблюдай со стороны, – рассердились все, кто деньги внес. Хотя непонятно, на кого рассердились. То ли на невинного Васю, то ли на Грыгоровыча, то ли на самих страусов.
Поселили их у Грыгоровыча во дворе. Поскольку он был главным, он ведь уже по страусам стал специалист: знал, чем кормить, как поить, где держать. Не говоря уже про мочевой пузырь. Поэтому как только начались дожди, все страусята приуныли, и две из трех самочек еще в подростковом возрасте приказали долго жить. А парочка осталась. И все село – все двадцать семь человек – каждое утро ходило на работу, то есть давало советы, как надо их общих страусов выращивать. Короче, всем колхозом поднимали Витю и Зину. Так их назвали. Витя и Зина.
Поделиться книгой: