Помоги проекту - поделись книгой:
– Гриша, не кури! Не кури ночью, Гриша! Ой, Гришенька, смотри! Люся Мардалевич вышла, а?! Землетрясения боится. И как она тебе, Гришенька? Что же ты сейчас не ставишь мне ее в пример, Гриша? Не бойся, Гриша. Не бойся. Это действительно Люся. Нет, это косметическая такая маска, зеленая. Она в ней спит, в этой маске. Ой, я умру сейчас! И в бигуди. Ну, как тебе, Гришенька? Теперь она тебе не так сильно нравится, а? Ты смотри-смотри внимательно, из чего красота состоит. Натуральная, природная красота, как ты, Гриша, говоришь…
– Ну что вы, Лиля! Не слушай ее, Гриша, вы знаете, как она за собой следит? Она же лишний раз не улыбнется, чтобы морщин не было. По утрам делает гимнастику цигун, кушает только серебряной ложечкой и только натуральные продукты. Утром стакан воды с медом и лимоном. Контрастный душ. Растительная диета. Одежда только из непальского хлопка, только натуральная. Телевизор не смотрит, газеты не читает. Не курит, не пьет. Спать ложится рано. Встает на рассвете. Проращивает пшеницу… Какая воля! Вы подумайте, какая сила воли! С ума сойти…
– Короче, одна хочет остаться. Одна на всей планете. Все помрут на Земле, сдохнут все, а она останется. Одна. Вот тогда будет жрать, пить что попало, телик смотреть, газеты читать… И курить! Вот тогда уже она накурится!
– Соседи, а где же Роза? Почему нет Розы? Она что, спит? Роза спит?! Так! Спокойно! Все спокойно!!! У-жас!!! Сейчас же будет землетрясение! Она же такая рассеянная! На нее, наверное, что-то упадет! Что-то навалится, наверное. На нее, наверное, упадет шкаф! Ой, люди! Ой!!! Ро-за! Ро-о-оза!!! А ну-ка давайте все кричим! Вон туда, в то темное окно на седьмом этаже.
И все, кто во дворе, люди, животные, птицы:
– Ро-о-оза! Ро-о-оза!!! Чао, Оля, чао! Ку-ка-реку!!! Гав-гав!!! М-р-р-рмя-а-ау!!! Ро-о-оза!
– Все, хватит орать! Надо заходить и досыпать. Завтра всем на работу. Тем более Кордонские уже зашли. Значит, уже нечего ждать. Идемте и мы.
– Доктор, так я завтра зайду, доктор? Может, как раз завтра, если повезет, у меня оно выскочит?
Еще немного постояли во дворе, повозмущались, как можно верить слухам, как можно… Побрели в дом. Опасливо. Уставшие. Пошли досыпать. Навстречу всем, кто входил в дом, по ступенькам в панике во двор бежала сонная Роза. Кто-то все же позвонил ей в двери, позаботился, чтоб она тоже недоспала. Светало…
Дни времени
На губах ее красная помада. Красная, огненная, как дракон. Как три красных огненных дракона. Как огонь из трех голов красных огненных драконов. Это как будто была последняя помада на планете, последняя. Иначе она бы ее так не берегла. Это бывшая жена двоюродного брата бывшего мужа моей подруги. Она была у них там в гостях и кушала. Нет, она не ела, не жрала, не обгладывала, не точила, не хомячила, не трапезничала. Она кушала. Выворачивала губы юбочкой. Такой японской… крышей… Как эти крыши называются? Выворачивала губы с последней помадой на планете, и из этой вот юбочки, из-под японской крыши, вылезали зубы. И вот этими вот зубами она кушала. А остальное на лице берегла. Особенно губы в помаде, последней на планете.
И бабушка бывшего мужа моей подруги сказала: «А от мине она наравицца…» И ведь все молчали, просто завороженно следили, как она кушает зубами, экономя губы. А бабушка сидела-сидела, смотрела на нее, на нас, потом опять на нее и вдруг с вызовом подтвердила в тишине: «Да! Наравицца!»
Вот я вам скажу, что на каждом шагу, просто каждую минуту я встречаю персонажей. Но они сами о себе не расскажут. Ну вот, например, позавчера мы были на творческом вечере одного модного поэта. В фойе – странный люд, всякие: и очень сомнительные девушки, почти голенькие, и толстяки с цепями, и старики суровые, злобные, в вышитых сорочках под коричневыми картонными пиджаками. И Аркадий, мой муж, говорит: «Сколько умалишенных». А я ему говорю: «Почему это? Это не умалишенные, это персонажи…» А если о них написать, так они еще и возлюбленные, прекрасные, восхитительные и неповторимые. И ведь что хорошо – они селятся рядом со мной, тесно, не соблюдая никакой прайвеси. Ну смотрите, перед началом вечера бродила по залу женщина… В зале жарко, а она в шубе с чернобурочьим воротником, в норковой шапке, ей лет под семьдесят, а то и больше, и что прекрасно: из-под шапки – две косички с декоративными резинками, как моя пятнадцатилетняя Линочка носит. С бабочками. Вот она, эта дама, ходит, ищет, куда сесть… И что? Натыкается на мой открытый заинтересованный взгляд, потому что другие глаза опускают, прячут, отгораживаются. И она, эта с косичками, прямым ходом кидается ко мне во второй ряд, отталкивает Аркашу, моего мужа, идет по моим ногам – я с краю сижу, а муж мой еще стоит, и она уверенно бухается рядом. И располагается как у себя дома. Раскладывает по спинкам кресел и моим коленям свои манатки – ужасную лису-воротник с головой, лапками и хвостом, большую сумку, перчатки, огромный шарф-палантин – и уютно уваливается на меня своей шубой. И весь вечер разговаривает. Сама с собой. Спорит, задает вопросы, сама же и отвечает. И даже жалеть ее нет надобности – ей комфортно. И у нас с ней на втором ряду ну так интересно вечер прошел, гораздо увлекательней, чем на сцене, где поэт завывал про нацию и свободу (а я его еще верным коммунистом помню). И стая провинциальной попсы в блестках, и одна известная киевская актриса, пафосная, величественная, не подготовившись, забыв про поэта-юбиляра и зачем вышла, в деталях и проникновенно рассказывала о себе, давила слезу и никак не могла закончить свое выступление, и вульгарная, боевой раскраски девушка открывала пасть под фонограмму и отплясывала, виляя по сцене так, как будто в нее целятся и она должна уворачиваться, чтобы спасти свой талант для народа, для людей. (Для вассс, людзи!!! Гдзе ваши руки?! Я не вижу ваших руук!) А в это время я, затаив дыхание, слушала свою соседку… Она сосредоточенно сдирала ногтями с ногтей ярко-красный лак и говорила-говорила-говорила… Негромко. Не останавливаясь. Исчерпывалась одна тема, дама плавно переходила на следующую. Очень ярко была накрашена. И на пальцах мерцало старое золото и бриллианты, пять разных. И надушена была не китайской или болгарской подделкой, а уж явным Шисейдо. «Benefians», наверное. Ну, словом, если бы не бедная лиса и манипуляции с красными ногтями, это был бы один из самых интересных вечеров в моей жизни. Из ее беседы я поняла, что всю жизнь она просидела секретаршей в приемной обкома партии или исполкома, что муж ее – о-го-го и что золото на пальцах – это не муж, который – о-го-го, а несколько других, которые были еще более о-го-го, чем муж. И что все, кто на сцене, ее мизинца не стоят. Позалазили тут!
Ну вот. И ведь с ней эфир не сделаешь, с этой прекрасной дамой под шубой… В плюшевых золотистых штанцах, как потом оказалось. Персонаж.
Пришлось делать репортаж с поэтом…
Вчера был тяжеловатый день какой-то. Выяснилось, что из шестнадцати человек, которые играют в новогоднем представлении, есть только семь. Это если еще не считать, что из семи вокалистов было только четыре. Но мы все равно играли новогоднее представление. Все-таки пришли родители, бабушки, дедушки, крестные и, прижав руки к груди, покачивая головами, цокая языками, восхищались своими детьми. Собственно, дети могли вообще ничего не делать, а просто стоять нарядные на сцене и махать рукой родителям в зал. Или не махать, а улыбаться. Тоже считалось бы, что это прекрасно.
У меня в студии театра «Трудный возраст» есть мальчик Мотя. Мотя – исключение. Ему шесть с половиной лет, он высокий для своего возраста, полноватенький и очень умный. (Люди говорят, слишком.) Ужасно медлительный, зубки вперед, и хронический насморк. Его мама Рена – по-моему, она уже профессор, если еще нет, так будет, и понятно, в кого Мотя такой, – привела осенью ко мне мальчика и говорит: «Ну можно он у вас в театре будет, он так хочет. Ну как исключение, а? Тем более его никуда больше не берут, он… он, как это сейчас говорят… – Рена поправила очки, точь-в-точь как Мотя их поправляет каждые пять минут, и сказала слово так, как будто оно иностранное – вот так: – tormoz.
Я совершила над собой усилие и его взяла, исключение Мотю. Во-первых, я сразу увидела, что он не сценичный, не артистичный, никакой не актер и не будет, но он славный, интересный человек, личность, и этого было достаточно.
Чтобы вы поняли, кого я взяла, вот несколько фактов.
В мороз четырнадцать градусов Мотя после репетиции надел в гардеробной пальто, шапку и ушел домой. В балетках. На репетиции он приходит за час-полтора до начала, чтоб не опоздать. И ошивается по всему центру, пристает к людям и задает вопросы про белых карликов. Директор центра ему как-то ответил, что концерт лилипутов уже был. Тогда Мотя сказал, что это не про лилипутов, а про космос.
Однажды вечером на репетиции театра – там, где студенты и взрослые, – я вдруг обнаружила его сидящим в репетиционном зале в углу.
«Мотя!!! – заорала я. Было уже поздно, темно. – Мотя! Ты что здесь делаешь?! Почему ты не пошел домой еще четыре часа назад?!»
И Мотя поправил сползшие на нос очки и ответил: «Я задумался…»
Я схватила телефон, звук отключаю во время репетиции – там было семнадцать звонков от Мотиной бабушки.
Вчера Мотя в красной рубашечке, в очках, в соломенной шляпе с прутиком (он играл ленивого и толстого пастуха, который бранится с коровницей строгою)… У него одна строчка в представлении, одна всего! Этот Мотя пришел за два с половиной часа, нет, за два часа и тридцать пять минут до начала представления и съел мой мозг. Аккуратно отрезая понемножку, по мааааленькому кусочку и тщательно прожевывая. Он повсюду ходил следом за мной и спрашивал разные вопросы. Например: «А я правильно одет?», «Такая должна быть шляпа или загнуть?», «Воротничок пусть будет или застегнуть?», «А наш концерт сегодня или это репетиция?», «А можно я весь стишок расскажу сам? Я знаю, слушайте: вот дом, который построил Джек…» А на вопрос, а как же остальные, они тоже хотят, он ответил, что ну пусть выйдут и постоят со мной рядом. А потом и поверил в то, что он будет читать все сам, и ходил спрашивал, так ведь Джон уже переодевается, как же быть, он что, тоже выходит? Он тоже будет участвовать? И я от него спряталась. Честное слово – усадила его в кулисах, а сама удрала. И он пошел искать. Короче, когда он чуть ли до Интерпола не дошел, я объявилась сама, потому что вопрос, а где Гончарова, ее ищет Мотя, повторялся чаще, чем «С наступающим Новым годом». И когда я трусилась в кулисах, наблюдая какой-то очередной провал моих актеров, он подергал меня за рукав, чтобы задать еще один вопрос, я чуть не потеряла сознание. И я собрала свою волю в кулак и спросила, что, Мотя, ты хотел спросить… И он спросил, верю ли я в то, что он не брал Юлин пенал. (Это было в сентябре. У Юли пропал пенал, и склочная Юля обвинила всех, в том числе и меня.) Причем это надо слышать, как Мотя задает вопрос, – он задает его НЕ ТОРОПЯСЬ, задумываясь, экая, поправляя пальчиком очки… Так вот, когда он уже стоял в цепочке актеров, которые, взявшись за руки, должны были выйти на сцену, уже заиграла музыка, он вдруг отцепился, поправил очки и спросил: «А на каком языке выступать?» И хотя говорят педагоги, что нельзя иметь любимчиков в детском коллективе, я – слава небесам, не педагог – люблю Мотю больше всех. Я его просто обожаю. Он, маленький Мотя, – мой друг, один из лучших собеседников в моей жизни. Мотя – мой любимчик.
Первый вопрос в студии театра «Трудный возраст»: «Что вы читаете?»
Называют в основном книги, которые я настойчиво рекомендую: Драгунский, Драгунская, Коваль, Бруштейн…
А мальчик прекрасный Андрей Ш., двоечник, забывака, врун, хулиган и клоун, в общем, классный пацан, сказал, что как раз сегодня окончил читать «Рубайи» Омара Хайяма.
Владка, почесывая затылок, посопела и спросила: «А как называется тот рассказик, где Герасим котика потопил?»
А Мотя, обожаемый мной, маленький профессор Мотя, читает книгу о происхождении Вселенной. Если не ошибаюсь, Александра Гордона.
Подрабатываю репетиторством. Из села Костриживка ко мне ездит ученица Богдана. В одном из устных сочинений описывает двор своей бабушки. Почему-то начинает с ведра. Говорит: «Во дворе моей бабушки есть ведро. Там есть ведро и лавочка под яблоней. Осенью яблоки падают прямо на стол. И мы складываем их в ведро. Поэтому ведро нам очень необходимо. А еще там есть корова, свинья и лошадь».
«Ну, и как их зовут?» – спрашиваю.
«Ну… – вдруг смущается Богдана. – У дедушки плохая память. И чтобы не путать, он всех – и корову, и кобылку, и свинью – называет одинаково».
«И как?»
«…Эм… Марианна. Ну… Это дедушка… Чтобы не путать».
«Аааа. Видимо, по этому же принципу вы выбрали себе и репетитора по английскому языку».
Однажды я ночевала в старинном австрийском доме, в квартире жены маминого брата. Ну, тети моей. Там был такой замечательно скрипучий паркет. Ходишь, а он мягко отзывается. Как будто с тобой разговаривает дом. И вот я легла спать, и была в комнате совсем одна, и дверь плотно была закрыта. И глубокой ночью внезапно проснулась от какого-то неясного шороха. А потом услышала легкие шаги. То есть то самое отзывчивое мягкое поскрипывание паркета. В комнате никого. Только я. И ЭТО. Все ближе и ближе… скрип… скрип… скриииип… И прямо рядом с моим диваном, прямо с изголовьем, ЭТО остановилось… И стояло.
Детали и нюансы – мое все.
К чему это я? А, вот: мне надо было сделать интервью с губернатором одной из областей Украины. Он поручил своему пресс-секретарю со мной связаться. Интеллигентная девушка под большим секретом поделилась со мной великою тайною – номером мобильного телефона его сиятельства. И я позвонила. И вместо гудков рингтона я услышала… шансон. Что-то липкое, душное, кабацко-тюремное: «…я с табой пращааааюс навзегыдаааа…»
Как вы понимаете, материал я так и не сделала.
Кстати. Тут у власти сейчас один персонаж – начинал сцепщиком у тракториста, потом заочно окончил кооперативный техникум, стал управляющим ресторана, писал в распоряжениях через угол листа размашисто: «Ув кассу. Кассиру! Аплатить мнясо!» Но был он ловок, изворотлив, сменил четыре партийности, три жены, карабкался, лез, предавал, бросал, кидал, переступал через людей и судьбы. И, как водится в таких случаях, быстро вырос.
Вчера при случайной встрече сказал:
– Спешу на сессию. Сегодня там будет ПОЛНЫЙ АНШЛАГТ.
Аншлагт. Полный аншлагт.
Кстати. Мне бы только повод посмеяться.
На днях в кофейне ждала свой чоколино и видела интересный сюжет по ТВ. Какое-то совещание мелкопоместных князей, и камера сзади наезжает на президиум, где тот самый губернатор и сидит. И вот камера едет-едет, на экране – спины, спины в темных пиджаках, затылки, затылки, затылки… И все в склааадках! Ну чисто шарпеи!
Дальше-то можно было уже и не смотреть. Оператор Саша, вы – гений.
Останавливается машина, буквально с визгом тормозит, я бегу в гости к своим детям, и как раз только перебежала дорогу, а тут машина с дипломатическими номерами. Ага, думаю, точно на таможню. Из машины водитель выскакивает, такой холеный и бойцовый. Спрашивает, как найти улицу такую-то…
Ага, вспоминаю, точно на таможню, и спрашиваю: «А… в какой гостинице покончил с собой Есенин?»
А он говорит: – А?! Кто?!
А я: – Есенин… Ну… Поэт…
Он: —???
Я: – Русский… поэт… Клен ты мой… Опавший… Березки… В старомодном ветхом… шушуне…
Он набычился недоуменно: —???
Я все еще подталкиваю его к мысли: – И зверей, как братьев наших меньших… Никогда… Это… Не бил. По голове…
Он (догадался наконец): – Ааааа!!!
Я тоже радуюсь: какой молодец, вспомнил!
Он: – Асадов?
Я: – Нееет!!! (Я уже начинаю злиться.) В какой гостинице Есенин… это…
Он: – Так Асадов? Не?
Я: – Нет. При чем тут? Наоборот! Есенин…
Он: – А он че, здесь умер? Да?
Я: – Нет.
Он: – А где? (Он отупел, и ему уже не очень надо таможню, ему вообще непонятно что надо…)
Я говорю: – ААА! В «Англетере».
Он: – Аааа…
– Короче, – говорю, – доедете до ресторана «Астория», свернете налево, и прямо, не сворачивая, вон из города, и пятнадцать километров – Румыния.
И он так: – А «Англетер» где?
Я: – В Питере.
Он: – Ааа… ну ладно, я там… я дальше… я потом спрошу…
И даже спасибо не сказал, пятясь, пятясь, залез в свой дипломатический джип и дернул с места. Представляю, через пару десятков метров он видит ресторан и большую зловещую сверкающую вывеску «АСТОРИЯ».
И опять же вспомнила, как мы ехали в Одессу машиной и заблудились в Кишиневе. И я стала ныть: надо спросить, надо спросить. А муж не хочет, у него ведь корона упадет, если он остановится и спросит, «вышиваем» мы по городу, наконец я не выдерживаю, ору: «Останови!», выхожу и попадаю в толпу арабских студентов из мединститута. Выясняю у них все по-английски, они галдят и размахивают своими смуглыми ладошками, сажусь в машину и объясняю, как выехать из города. Мы едем в ту сторону, куда махали студенты, и приезжаем прямехонько… в мединститут.
Так что я не одна такая.
Романтичная одна была Надя. Очень романтичная. И хотела любви, как в кино. Чтоб медленно и задумчиво идти по городу, сквозь встречный поток людей и машин, носить в кулачке маленький букетик. А кулачок к бюсту прижимать. Чтоб наверняка. Или наоборот – чтоб бежать по берегу моря, разбрасывая пятки, и хохотать. Ну и ветер там чтоб. Длинные волосы чтоб развевались в правильном направлении, челка гладенько, остальное назад по плечам. И однажды эта самая Надя с филфака, высокая, тонконогая, с лицом немецкой куклы – зубки врастопырку, жесткие густые волосы, – вдруг весной перед самой сессией влюбилась в водителя троллейбуса. Не то чтобы сразу, нет… Она как-то стояла на остановке, ждала своего Игоря по кличке Сало. Не потому, что он был толстый, а потому что Сало – фамилия. Ждала Сало и разглядывала всех вокруг. Троллейбусы подходили, людей на остановке почти не было, и водители в открытую дверь ей кричали: «Девушка, чего ждете? Садитесь уже!» Ну потому что она же хорошенькая, молодая. И кофточка на пуговичках, и топорщится везде. И хотя букетика у нее на груди нету, а впечатление, как будто он есть – такой у нее, у Нади, взгляд, как будто у нее букетик в кулачке, а кулачок к груди прижат. Но в основной своей массе водители троллейбусов какие-то безликие. И подозрительные. И мужиковатые. Такие иногда молодые, а уже ужасно неряшливые и склочные. «Оплааачивайте проезд! Оплааачивайте!!! А то сейчас как придет контролер!! – пугают. И еще милицейским голосом: – Приготовьте ваши проездные. Льготные документы прошу предъявлять в развернутом виде».
Противные.
И вдруг она смотрит, идет еще один троллейбус. А там водитель сидит. Он такой молодой, легкий, патлатый, в красивых стильных очках, яркой клетчатой рубашечке. И шляпа – стетсон. Ну вообще! В смысле – водитель. Не троллейбус же. И что? И все.
Надя теперь все свободное время проводила на троллейбусной остановке – изучила время его смены, стояла в холод и зной, ждала, когда подъедет его троллейбус. В разговорах с девочками называла его Драйва. Со скучающим видом заходила, вся как струна, нарядная, причесанная. Садилась или становилась так, чтобы он видел ее в зеркало, ну, конечно, чтоб она его видела. Он заметил. Стал на нее заглядываться. Однажды, когда в салоне было немного народу, перегнулся, когда она уже выходила, и что-то спросил. Она не расслышала что, но сердце от радости выскакивало. Потом Драйва стал здороваться. Махать приветственно ей в зеркало. Она подходила прямо к его кабинке, там стояла. Он иногда ждал, когда видел, что она бежит из университета. Пассажиры кричали: «Водитель, чего мы ждем, поехали уже», а он ждал. Она запыхавшись забегала в салон через переднюю дверь, он смотрел в своих роскошных очках дымчатых. Иногда он, завидев ее в салоне, говорил в микрофон: «Оплачивайте проезд», «Девушка в белой кофточке, вы уплатили за проезд?». Понятно, что их обоих это волновало. И в мыслях уже чего только не было. Однажды он вообще спросил ее, когда она выходила из троллейбуса: «Когда за вами заехать?» – «Куда? – испуганно переспросила Надя. «Ну, сюда, в университет», – ответил Драйва. Наде почему-то привиделось, что Драйва едет за ней в село Щербинцы прямо на троллейбусе. И наконец, он спросил, что она делает в воскресенье. А на воскресенье она обычно ездила домой к родителям. И она ответила: «Я? Останусь в общежитии и буду готовиться к экзамену». И он сказал, что можно готовиться к экзамену и на природе, например. И пригласил ее провести воскресенье на пляже у реки Прут. Ну и напрасно. Она как идиотка несколько дней на крыше общежития жарилась, чтобы на пляж прийти уже хоть чуть-чуть загорелой. Денег заняла, купальник купила новый. И когда в воскресенье он ждал ее, такой обычный, в каких-то старых шортах, без своего стетсона и, главное, без своего троллейбуса, мальчик с кривыми тонкими ножками и шея красная… Стоял обыкновенный на остановке, еще и чуть ниже Нади, и голос какой-то булькающий – в троллейбусе она и не заметила – и противно шепелявит. И зуб железный.
Она сказала, что ей учить надо, и что она просит прощения, и что никак не может, потому что…
Словом, догадался он. И с того дня она пешком стала ходить. Ей было недалеко – три остановки. И по этому маршруту, даже когда надо было, старалась не ездить. А потом кто-то вдруг сказал, что его в армию забрали.
А Надька решила для себя, что романтика – это, конечно, хорошо, но надо и о будущем думать. А романтику можно и отложить. И вышла замуж за директора топливного склада. Ужасно носатого.
Кстати, сейчас она в областной администрации работает, завотделом. Так вот, она вдруг вспомнила, что ужасно романтична. И что времени мало осталось для романтики. И влюбилась. В Олега, мужа моей знакомой. Ну по уши влюбилась. Названивает ему, встреч ищет. Караулит его. Так же настойчиво и целеустремленно, как когда-то охотилась на Драйву, водителя троллейбуса.
Мы встречались с одноклассниками. И я вспомнила, как учительница одна шлепнула моего Аркашу по макушке и сказала: «У тебя тыква вместо головы. Тык-ва…» И весь класс рассмеялся. И учительница нахмурилась, закинула голову и мечтательно затянула: «Что вы смеетесь? Зачееем… Я вот мечтаю, чтобы однажды ко мне на урок пришел Т. (Это фамилия была такая у моего друга Аркаши, Т.) Чтобы Т. пришел ко мне на урок нарядный, в выглаженной рубашечке и чтобы у него на плечах была не тыква, как сейчас!!! Не тыква!!! А что, ученик Т., чтоооо?!»
Аркаша потупился.
И Света Кучер, ябеда противная, с готовностью ляпнула:
– Карета, Анна Пантелеймоновна!
Поделиться книгой: