Самый счастливый день

Мы вечеряли с Егорычем при керосиновой лампе. Лампа эта, впрочем, была столь ярка, что освещала всю комнату, тем более что Егорыч водрузил её на сосновый чурбак.

Мы говорили всё больше о посторонних вещах. Егорыч дотошно выспрашивал меня о прожитых годах и сокрушался, что я до сих пор не дорос до «профессора».

— Нет, Николай Николаевич, что ни говори, я верил в тебя. Мне ещё сон приснился, ты помнишь? Будто ты в чёрной мантии да шапочке, как у этого… голландца…

— Терборха?

— Не исключаю, не исключаю. Однако стал забывать, Николаич. Эх, славные были времена! Ты мне тогда сильно помог.

— Сейчас-то не пишешь?

— Стар уже стал, кисть тяжелит. Однако ещё не сдался. Да красок вот нет. И знаешь, где добываю? Да тут, в пенатах! Недавно… Магазин «Школьник» на Саврасовской помнишь? Уж, казалось, всё обыскал и в подвалы лазил, а нашёл на самом верху, прямо в кассе! Пять коробок валялись. Недурные краски! В свинцовых тюбиках, запечатаны намертво, открыл — свежее не надо. Ну, по этому случаю я ряд шедевров…

Егорыч сделался необыкновенно важным, лицо его просветлело.

— У меня, Николаич, радость одна. Я, брат, решил всю голландскую школу в себя вобрать.

— Ну, это много, — я рассмеялся.

— А ты не труни. Конечно, не всю, а что попадётся. Ты посмотри, какая там жизнь! Какая красота и строгость! Рисую, а сам в этом мире живу, и так мне покойно, удобно.

— Особенно у Босха, — заметил я.

— Босха не трожь. Может, человек был больной, это все болезни его через кисть выходили. А художник он преотменный, великий художник.

— Где ж ты голландцев берёшь? — спросил я.

— Кое-что от тебя осталось. А тут приезжал один физик, тоже любитель, альбом с собой привозил. Вижу, любуется на досуге. Я у него и выменял, на семилетник. Бизнес. Он мне, я ему.

— Может, порадуешь, покажешь мне что-то?

— А вот матерьял, — продолжал Егорыч, словно не слыша. — На чём работать? Я уж и так, и сяк, даже на плексике начинал.

— Знал бы, картона тебе привёз.

— Мечта моя написать алтарь. Настоящий, по дереву. Есть у меня идея, Босха твоего «Сады земных наслаждений», в подробностях. Во всю стену! Как раз до конца жизни достанет.

— Грандиозный замысел, — согласился я.

— Сомневаешься? — воскликнул Егорыч. — Думаешь, жила тонка? Да я уже пробовал, левую створку чуть-чуть пописал. Удивительная всё же картина! Вся жизнь представлена, как во сне, то красивом, то страшном. Нет, Босха я не боюсь. Его бояться не надо. Пусть дураки боятся.

— На Босхе мы с тобой и пострадали, — заметил я.

— Так что ж! Страдать дело нужное.

Мы помолчали.

— А всё-таки показал бы, Егорыч, — попросил осторожно я.

— Ну что, что тебе показать? — проговорил он раздумчиво. — Всё у меня нынче в тени, так сказать, «садов». Остальное по мелочи. Лирика всё…

— Давай лирику!

Егорыч ещё бесконечно пил чай, волновался, переводил разговор на другую тему, но я был непреклонен. Наконец он болезненно крякнул, исчез в сенях, долго не приходил и явился наконец с ворохом фанерок под мышкой. Вернисаж открылся.

Была зажжена ещё одна керосиновая лампа, картины, все небольшого размера, разместились одна к одной на лавке, приставленной к печи.

На одной я узнал порядочно преображённый натюрморт Виллема Хеды, где вместо омара на блюде возлежал зажаренный поросёнок, а серебряный сосуд на заднем плане был заменён небольшим самоваром. Прототипом другой, без сомнения, служил пейзаж Рёйсдаля. Две картины остались мной неопознанными из-за невообразимой мешанины фигур и предметов. И, наконец, взгляд мой упёрся в пятую, самую большую картину, освещённую к тому же стоящей напротив керосиновой лампой.

Эта работа была выполнена наиболее тщательно и с наибольшей близостью к оригиналу, хотя в одном месте я тотчас заметил резкое расхождение, и это место приковало мой взор.

Передо мной была «Мастерская художника» Вермеера Дельфтского. Отброшенный за спинку кресла ковровый занавес открывает освещённую мягким светом комнату. В глубине её под гобеленом с картой нидерландских провинций стоит хрупкая девушка, задрапированная в голубую ткань. В одной руке у неё изящная медная труба, в другой, прижатой к груди, массивный том в золотистом переплёте. На переднем плане спиной к зрителю восседает художник. Его поднятая рука с кистью наносит на холст мазки, запечатлевая головной убор натуры… Стоп!

Если у Вермеера голову девушки венчает лавровый венок, то на копии на месте венка ярко рдеет красный берет. И больше того, я сразу узнал ту, которую изобразил, нет, нет, не Вермеер, а бывший сторож школы, в которой мне когда-то пришлось преподавать.

— Егорыч, — произнёс я сдавленным голосом. — Егорыч…

Егорыч молчал.

Взвыл за окном ветер, ударили в стёкла потоки ливня, и в дрогнувшем снеге керосиновых ламп кроткое, нежное лицо на картине озарилось слабой полуулыбкой…

Но теперь самое время вернуться в те годы, когда жизнь казалась бесконечной, а каждое утро сулило солнечный день. Я говорю, разумеется, об ощущениях, ведь первые две недели жизни моей в городке были пасмурны и дождливы.

О городе стоит сказать особо. Он был построен в тридцатые годы на полноводной, хоть и короткой, реке Сталинке. Создатели поспешили назвать его Сталинодольском, но название просуществовало недолго. Говорят, Вождь, покуривая трубку, добродушно сказал: «Двум Сталиным трудно ужиться рядом, хоть один из них и река». Вождя не устраивал двойственный смысл наречения, то ли по названью реки, то ли в его честь, тем более что имя реки было давним и связывалось с весенними талыми водами, расширявшими лоно в несколько раз. Словом, городу досталось скромное название стоявшей тут деревеньки Бобры.

До войны и в военные годы Бобры жили тихой и незаметной жизнью. Тут существовал какой-то кирпичный заводик, какая-то фабрика по переработке. Коротко побывали немцы, сожгли и заводик, и фабрику, повесили на площади подпольщика и сгинули, выбитые московским натиском сорок первого года.

Однако после войны Вождь снова вспомнил старую шутку о реке, и это поняли как намёк. В Бобрах спешно принялись возводить теплостанцию, химзавод, и вскоре они бурно расцветили небо серыми и жёлтыми дымами. Особенно усердствовала теплостанция, которую тотчас окрестили «Потёмкиным», но аналогии со знаменитым броненосцем. Станция и вправду, особенно издали, походила на старый дредноут, и на дредноуте этом нашло себе работу множество народа.

Город начал разрастаться и процветать. Процветать, разумеется, в индустриальном смысле, ибо природа жестоко страдала, когда сильный ветер накрывал дымы станции и бросал их на город. Становилось трудно дышать, в горле жгло, а листва, особенно молодая, сворачивалась и жухла.

Зато появились кварталы домов на немецкий лад, выросли два Дома культуры, три школы, а на площади возникла ампирная трибуна для майских и ноябрьских парадов.

Я кончил институт и получил распределенье в Бобры. Конечно, хотелось остаться в Москве, но других засылали и дальше. Кроме того, я знал, что мой дед когда-то учительствовал в этих местах, принадлежавших графу Бобровницкому. Это придавало распределению некоторую значимость.

Словом, я не унывал. Да и время было живое, не скучное. Затихал народный плач по Вождю, люди с удивлением замечали, что страна не рухнула, не развалилась, и недоуменный вопрос «как же мы будем жить дальше?» сошёл сам собой на нет. Одна жизнь кончилась, а другая только показывала из-за горизонта свой краешек на манер восходящего солнца.

Итак, я учитель литературы. Одновременно я знаю язык и могу преподавать английский. В районном отделе меня тотчас направили в Первую школу, хоть я и опоздал на несколько дней по независящим от меня причинам. «Там до сих пор нет литератора. Директор преподаёт, хотя он историк. Где жить? Общежития нет, придётся пока снимать комнату, это у нас недорого. Ниночка, Гладышев уже перевёлся? Ага, значит, комната там свободна. Вот адрес, Кирова, 10, квартира 13, Сабурова Вера Петровна. Живёт одна, квартира большая. Гладышев там снимал. Идите туда, я напишу записку. Постойте, я позвоню. Алё, Вера Петровна? Гавриков говорит. Мы слышали, комната освободилась. Тут новый учитель приехал, симпатичный молодой человек, уж вы примите, школа ждёт, а нам поселить его негде. Спасибо, спасибо, Вера Петровна! Дуйте, молодой человек, пока не заняли. Желаю успеха».

Я быстро разыскал улицу Кирова. Бобры были выстроены незатейливо, пять продольных улиц, семь поперечных. Только на окраинах начиналась кутерьма убогих домов и бараков, оставшихся от военнопленных.

Дом на Кирова был хоть куда. Крепенький, трёхэтажный, крашенный в тёплые тона, даже с белой лепниной над подъездами. Квартира на третьем этаже, на двери серый ящик для почты и серебряная табличка: «Сабуров В. Т.». Я нажал кнопку звонка.

В пасмурном свете прихожей дверь отворила женщина средних лет с усталым худощавым лицом. Его окаймляла густая копна тёмных, почти чёрных волос.

— Добрый день, — поздоровался я.

— Вы из отдела? — спросила она. В голосе сквозила та же усталость, что и во всём облике. — Ваша комната здесь.

Она открыла первую дверь налево, и я оказался в опрятной комнате, освещённой высоким окном. Первое, что поражало, это огромный ковёр, закрывавший чуть ли не всю стену. Ковёр был светло-коричневых неназойливых тонов со спокойным восточным узором. К торцовой стене примыкала кушетка, рядом с ней зеркало на низкой тумбочке. Справа у стены небольшой шкаф, а за ним письменный стол, придвинутый к подоконнику.

— Раньше здесь жил ваш коллега, — произнесла она, — уехал в другой город.

— Меня зовут Николай, — представился я.

— Вера Петровна. Я, знаете, тоже преподаю, только в другой школе. Вы литератор? А я историк. Будем обмениваться знаниями. Вот вам ключи, осваивайтесь, коллега, а мне на урок. Там ванная, туалет. Кухня прямо. В большую комнату тоже не возбраняется заходить, у нас порядочная библиотека.

Я попытался осведомиться, сколько стоит жильё, но она только махнула рукой и ушла, хлопнув дверью. Я успел заметить, что фигура её легка и стройна, как у студентки.

Квартира была велика. Сначала я с наслажденьем залез в ванну, побрился, а потом принялся бродить по коридорам и странным закоулкам, имеющим неведомое назначение. Большая комната, заходить разрешено. Двойная стекольчатая дверь, одна створка распахнута. Я заглянул. Книжные стеллажи до потолка, длинный мягкий диван, круглый стол, балконная дверь и многочисленные светильники, рассеянные по разным углам. То на стене в виде бра, то на тумбочке, то на полу с торшерной подставкой. С потолка свисал огромный китайский фонарь кубической формы. Как я заметил, тут вообще было много восточного. То ваза, то настенная акварель с иероглифами, то фарфоровый божок с лоснящейся хитрой улыбкой.

Книги же стояли в неимоверном количестве. Полный Брокгауз, энциклопедия «Британика», наша красная энциклопедия. Множество книг по истории, географии, философии, ряды справочников. Разноцветными блоками теснились сочинения классиков, целый простенок занимали альбомы по искусству. Я с вожделением притрагивался к корешкам и предвкушал счастливые часы отдохновенья с заветным томом в руках.

Поистине, я попал в недурное место!

Однако встреча со школой несколько омрачила моё радужное настроенье.

Строили её местные зодчие, и потому она была напрочь лишена архитектурных излишеств. Больше того, массивное трёхэтажное здание из красного кирпича походило скорее на казарму, веселили фасад лишь большие квадратные окна.

Внутри всё было так же казённо, уныло, как и снаружи. Мне пришлось подождать в секретарской, пока за дверью директор распекал невидимую мне чету Свиридовых, мать и сына.

— Вы, это, смотрите. Неужто, Свиридова, вам неясно, что в следующий раз исключу?

Мать зарыдала в голос и, видимо, отпускала тумаки сыну, потому что тот повторял угрюмым, простуженным голосом:

— Не трожь, не трожь…

— Битьё не способствует, — строго заметил директорский голос.

— Да что я сделаю, Фадей Поликаныч! Так бы и убила, у, проклятый! Зачем только родила!

— А вот это не надо, — остановил директор, — раз родила, значит, воспитывай.

— С утра до ночи на работе! — воскликнула женщина.

— Воспитывай, — возразил директор. — А ты, Свиридов, не понимаешь? Терзаешь мать, не учишься, хулиганишь. Учти, ещё раз, и выгоню к чёртовой матери! — голос директора обрёл силу. — Я пять раз говорить не стану, ты понял?

Свиридов молчал.

— Ладно, ступайте.

Дверь отворилась, из кабинета выскользнула несчастная мать, одаривая угрюмого сына тычками.

— Идите, — подтолкнула меня секретарша, — Фадею Поликановичу на урок.

Я оказался перед ликом директора школы. Грузный мужчина с круглым рыхлым лицом. Остатки волос аккуратно зачёсаны набок. Серый в полоску пиджак лоснился на сгибах, пустой правый рукав заткнут в карман. На лацкане красовался орден Красной Звезды. Левой рукой директор медленно что-то писал в журнале.

— Фадей Поликанович, к вам! — громко произнесла секретарша.

Директор поднял на меня бесцветный усталый взгляд. Я отрекомендовался. Директор тяжело привстал и протянул мне руку. Пожатие было вялым и безразличным.

— Значит, из Москвы, — проговорил он, дописывая в журнале, — это хорошо, это даже неплохо. К нам последнее время из Тулы шлют. Присаживайтесь, Николай Николаич. Я вот историк, а литературу за вас преподаю. Верней, не за вас, а этот, как его, Гладышев. Взял и уехал, никого не спросив. Тоже москвич. Я вас спрошу, это можно? Дети литературу любят. А какой из меня литератор? Спасибо, Зинок. Выпейте чаю. Я вас сейчас сведу на урок. С корабля, как поётся, на бал. В девятом «А», — он посмотрел на часы, — через десять минут.

Тут же оглушительно ударил звонок. Я подпрыгнул на месте. Впоследствии выяснилось, что чашка звонка висела прямо у директора в кабинете. Фадей Поликанович был глуховат.

— Испугались? — спросил он с внезапном доброй усмешкой. — Всех я пугаю. Недавно комиссии тут была, так старушка чуть в обморок не упала. А я люблю, чтобы громко. Знаете, после контузии.

Школьные коридоры наполнились неистовым топотом, гомоном, малышиным писком и девчачьими вскриками.

— Школа у нас хорошая, — говорил директор, — передовая. За прошлый год имеем переходящее знамя. Коллектив учительский дружный, трудолюбивый. Сами увидите. Вы новичок, вам помогут, подскажут в нужный момент. На кого опереться?.. Вы, кстати, где пришвартовались, не на Кирова, 10?

— Туда меня из отдела послали, — ответил я.

— Эх, — директор озадаченно почесал затылок. — Так на кого опереться? Из литераторов кто?.. Зиночка, кто там у нас из литераторов?

— Розалия Марковна, — ответила из-за стены секретарша.

— Вот. Розалия Марковна, опытный педагог, ещё до войны учила. Всё до косточки знает. И Тургенева, и Толстого, и «Как закалялась сталь». Не в том смысле, что тексты, а понимает, глубоко понимает!

Снова грянул звонок.

— Ну что, дорогуша, пойдёмте. — Директор с трудом выбрался из-за стола. — Да вы не волнуйтесь, ребята хорошие. Это вам повезло, что девятый «А». Удивительный, прямо скажу вам, класс. Так уважают литературу!

Всё дальнейшее происходило словно в тумане. Мы поднимались по широкой лестнице, шли по бесконечному коридору, пока не оказались перед выкрашенной жёлтой масляной краской дверью с табличкой: 9 «А». Директор открыл дверь и буквально втолкнул меня в класс. Загромыхали парты, ученики встали. Директор махнул рукой, и с тем же громыханьем класс опустился на места.

От волненья и страха я не мог различить ни одного лица. Все они слились в белый хоровод, мечущий в меня любопытные взоры. Директор говорил о новом поколении учителей, о старательных учениках, о предстоящих меж нами «трудовых» отношениях, а хоровод тем временем кружил. Последним усилием воли я попытался собраться. Хоровод вдруг замедлил круженье, и так же, как рулетка усмиряет свои бег и остриё её замирает на одной цифре, взгляд мой, глаза в глаза, соединился с другим пристальным взглядом…

Прошло несколько дней. Кончился дождь. На город навалилось жёлтое бабье лето. Ветры ушли, и столбовые дымы Потёмкина твёрдо упёрлись в синее небо.

Я начал осваиваться в школе. Розалия Марковна, «опытный педагог», оказалась восторженной полненькой дамой в летах. Судьба забросила её в Бобры ещё в начале тридцатых.

— Коленька! — восклицала она. — Мы жили в землянках! Детей не было, я преподавала рабочим. Ах, как они слушали! Сейчас дети не те, они не умеют слушать. Для девочек главное, что надеть.

Заведующий учебной частью по кличке Наполеон являл собой тип сановитого господина, невесть каким образом оказавшегося в этой дыре. Потом мне пришлось убедиться, что в Бобрах проживало немало диковинных личностей. Это были либо «слетевшие», либо «всплывшие», так их здесь называли. Наполеон относился к первым. Когда-то он преподавал в Москве и чуть ли не заведовал кафедрой в институте. Затем судьба махнула метлой, и Наполеон оказался на Эльбе, то есть в Бобрах.

Наполеон любил останавливать учителей в коридоре и, заложив руки за спину, произносить врастяжку:

— Э… вы не забыли, что в пятницу совет в Филях?

Наполеоном его прознали за величественные повадки и за пристрастие к войне 1812 года. В кабинете истории он даже принялся создавать муляж Бородинского поля с разноцветными полками воюющих сторон. Вообще же имя его было Иван Иванович Рагулькин.

Учитель физики Молекула, так звали его ученики, был, напротив, из «всплывших». Крохотный, шустрый, бойкий, он никогда не унывал. Говорил быстро, физику знал прекрасно, а представляясь, совал крохотную ручку, приподнимался на цыпочки и чуть ли не в ухо шептал: