Самый счастливый день

Но оказалось, возможно. Нет невозможного в нашем мире. Мне повезло. Встретил в метро однокурсника. Не сразу друг друга узнали. Узнав, обнялись, расцеловались, пошли в ресторан. И однокурсник этот, представьте, оказался прямо причастным к делам, которые мне не давали покоя. Что нужно иметь для счастья на этой земле? Вернее, в той точке, где спрятано счастье? Нужно иметь однокурсника, однокашника, друга детства, земляка, наконец. И счастье у вас в кармане. Маленькое, конечно, заячье, но и оно может создать на короткое время иллюзию благостной жизни.

Однокурсник мой оказался бесстрашным и расторопным. Он разом собрал все бумаги, при этом с некоторой пользой для самого себя, ибо не было в его отделе охотников выполнить неотложное поручение, которым он обременил меня. Кроме всего, я открыл однокурснику истинную причину, по которой меня неудержимо тянуло в это глухое, забытое, а теперь уж и страшноватое место. Он понял, мой милый приятель. В институтские времена мы с ним крепко дружили, потом растерялись, но бывают ведь отношенья, которые восстанавливаются мгновенно, словно не было нескольких лет разлуки и розной жизни.

И вот такая накладка. Неужто после немыслимой удачи придётся отступить? А смогу ли я повторить свой наезд, неизвестно. Проклятая форма тринадцать! Знал ли о ней приятель? В силах ли он достать и эту бумагу? Он и сейчас рискует, сотворив из меня подставное лицо, хватит ли у него отваги всё довершить?

Но с капитаном Васиным в любом случае стоит поговорить. Даже если уеду в Москву, мне нужно иметь твёрдое представление о документах.

Дождь, нескончаемый дождь. Пахнет деревом. Едва светит лампа. Сентябрь. Купина Неопалимая. Ах, боже мой, я помню, я всё это помню. Так явственно предстают передо мной картины. И что-то больно вспыхивает перед глазами. Да, да, красный сентябрьский свет, горенье куста, горенье её улыбки…

Я заворочался. Нет, невозможно лежать. Я сел, поднял сумку, раскрыл и нащупал рукой. И вот он передо мной, красный берет, старая шапочка из мягкого бархата, рыжеющего местами, протёртая кое-где до явственной сетки. Я зарыл в красный бархат лицо и снова в который раз ощутил тот давний, неуходящий запах, от которого сжимается сердце и мучительные воспоминания набегают из прошлого, тесня, окружая со всех сторон…

Когда в окошке забрезжил неверный свет, я покинул баньку и вышел в тот же мокрый промозглый сентябрь. Но листва хорошо держалась. Ещё зелёная, отмытая бесконечным дождём, она обильно украшала пристанционные кущи.

Я посмотрел на часы, половина восьмого. Интересно, когда появляется капитан? Судя по всему, тут спокойная захолустная жизнь, и вряд ли начальство поднимается рано. Я огляделся. Кажется, и знакомо, но всё же признать нелегко. Ещё бы, минуло лет полтора десятка. Вокзал, правда, чем-то напоминает прежний, но всё вокруг изменилось. Вернее сказать, исчезло. Тут вот, чуть ли не от путей, начиналась улица, называлась, конечно, Вокзальной. Теперь лишь бесформенные кучи щебня, песка и глины. Справа от станционного павильона высилось нелепое сооружение, напоминавшее большой сарай, но имевшее вывеску «Дом культуры». Теперь на этом месте аккуратный беленький домик, судя по всему, казарма охраны. За водокачкой на обратной стороне простиралось лоно довольно широкой реки, теперь за разросшимися купами и его совершенно не видно. И, наконец, отсутствует главная примета былого пейзажа, десять огромных крейсерских труб теплостанции. От этого местность сразу потеряла индустриальное величие, не говоря уж о том, что дымное полотно всегда закрывало полнеба. Теперь же, лишённое мощных подпор, оно смотрелось вялым и как бы беспомощным.

Платформа была пустынна. Где же патруль? И, честно говоря, я не мог сообразить, как найти ту комнату, в которой ночью со мной говорил лейтенант.

Я обошёл вокзал. Да, прежний напоминает, но безусловно состарился и позабыл те радостные дни, когда от его свежих стен трогался на Москву первый состав с масляно-чёрным, украшенным красными лентами новеньким локомотивом.

У бесцельно торчащего, лишённого проводов столба стояла понурая лошадёнка. Старик в брезентовом сером плаще пристраивал на телегу поклажу. Я подошёл.

— Не подскажете, где мне найти капитана Васина?

— Доброго здравия, — ответил старик, мельком взглянув на меня. Ответа он мне не дал, а продолжал ворочать тяжёлый мешок.

— Может, в казарме? — спросил я неуверенно.

Старик бросил на меня ещё один взгляд и произнёс будничным голосом:

— Ты, что ль, Николай Николаич?

Я оторопел. Старика я не помнил и тем более никак не ожидал встретить в этих местах знакомца.

— Не узнаёшь? — спросил тот. — А я вот тебя признал, хотя повзрослел ты изрядно. Что приехал?

Я медлил, пытаясь напрячь свою память.

— Чего уж там, «Корабль дураков», — произнёс старик.

— Егорыч! — воскликнул я.

— Егорыч, Егорыч, — подтвердил тот.

— Как же ты здесь? — спросил я с волненьем.

— Всё так.

— Вернулся?

— Не уезжал.

— Но как же, как? — всё спрашивал я.

Егорыч вскинул голову к небу.

— И льёт, и льёт. Ужель без зонта приехал? Смотри-ка, весь мокрый. Давай под навес перекинемся. Мне ещё Фильку ждать. Картошки, видишь, добыл, а Филька должен горох поставить.

Мы отошли под козырёк задних дверей вокзала.

— Чего здесь забыл? — спросил Егорыч.

Я смотрел на него, и знакомые черты медленно, словно на фотографии, брошенной в ванну, проявлялись на сморщенном тёмном лице. Да, это был Егорыч, тот самый Егорыч, который когда-то по настойчивой моей просьбе сделал копию с картины «Корабль дураков».

— По делу небось? — сказал Егорыч, вытащил огромный коричневый платок и шумно в него сморкнулся.

— По делу, да вот неудачно. Форму какую-то недодали, поэтому не пускают. Придётся опять в Москву.

— Куда не пускают?

— Туда, за колючку.

— А что, тебе надо?

— Надо, Егорыч, надо. Добивался полгода, и видишь, какая напасть, бумажку забыл.

— Ночью приехал? — спросил Егорыч. — Понятно. Кто там сегодня дежурил, Кулёк? Ну да, лейтенант, фамилия у него Кулёк. Это спасибо скажи, что не Васин. Тот бы разом тебя на замок. Строгий, стервец.

— Эх, жалко, Егорыч, нет времени с тобой говорить. Поезд скоро. Я всё же хочу найти капитана. Вдруг прояснится.

— Не вздумай, — сказал Егорыч. — Не поможет, только задержит напрасно. Станет звонить, выяснять.

— Жалко, — повторил я.

— А тебе очень надо?

— Чего? — я не сразу понял.

— Ну, за колючку.

— Очень, Егорыч, очень. Я бы тебе рассказал, да времени нет.

— Ну что ж, — Егорыч снова раздумчиво глянул на небо. — Сделаем так. Фильку мы ждать не будем. Ложись-ка в телегу, накрою тебя брезентом, а там, глядишь, довезу.

— Куда довезёшь?

— Ко мне. Я ведь всё там живу. Провезу тебя, не волнуйся.

— Живёшь за колючкой?

— Живу, — подтвердил Егорыч. — В том же доме. Гости у меня, сколь хочешь. Никто не увидит, не тронет, я у них главный тут человек.

— Чудеса, — пробормотал я.

Дальнейшее и походило на чудо. Магическая форма тринадцать! Ты оказалась формой без содержания, пустым звуком, химерой. Если бы содержание наполняло тебя, оно неминуемо бы выплеснулось и преградило мой путь. Лейтенант Кулёк, капитан Васин и румянолицый Головченко оказались бессильны. Могуч был, однако, мой старый знакомец Егорыч, некогда школьный сторож, а ныне последний житель пустынного городка.

Я просто лежал в телеге, вершившей свой медленный путь. Мокрый брезент коробом стоял надо мной. Иногда телега останавливалась, Егорыч вступал в короткие переговоры, благожелательные и шутливые. «Что, дед, нагрузил? Когда на чай позовёшь? Говорят, у тебя корова с шестью ногами. Привет колдунам! Старик, достань семилетник, водкой отблагодарю».

Посты миновали. Егорыч приподнял брезент:

— Вылезай, теперь уж никто не тронет.

С неба летела мокрая пыль, телега гулко катила по бетонным плитам, цокали подковы, лошадь встряхивала мокрой гривой.

— Мне шины один обещал, тоже за семилетник.

— Цветок?

— Растение. Семь лет назад появилось, оттого и зовут. Магическое, прямо скажу, растение. Кактус не кактус, ну вроде… не знаю и как сказать. Засецкую рощу помнишь?

— Ну как же!

— Вот там и растёт…

Мы направлялись к дому Егорыча.

Ютился он в прежние времена на окраине городка среди подобных же ветхих домов, длинных бараков и шатких хибар. Я хорошо помнил дом Егорыча. Простая изба, пятистенка. У крыльца две рябины, резные наличники, в сенях кадушка с водой, в чулане нагромождение бесполезных вещей, сразу у входа кухонька, потом залец в пять окон, а посреди ярко расписанная русская печь. Не в петухах, цветах и узорах, нет. Печку украшали сюжеты из картин знаменитых художников. На боковой, например, стороне красовался почти полностью воспроизведённый «Сельский концерт» Джорджоне. Копия была весьма и весьма своеобразной. Обнажённые нимфы выглядели сдобными деревенскими вдовушками, а изящные музыканты лавочниками прошлых времён.

Теперь вокруг уж не было ни хибар, ни бараков, лишь буйная зелень подступала со всех сторон. Но домик бережно и стойко хранил заповедный свой облик. Даже «Сельский концерт», хоть и поблёкший, осыпавшийся местами, ещё наполнял залец тихой печалью своей неслышимой музыки.

— Как всё идёт, Егорыч?

— Длинный разговор. Ты лучше отдохни, Николай Николаич. Дел у тебя здесь много?

— Не знаю, что и сказать. С одной стороны, немного, с другой…

— Ну-ну. Осмотрись, никто тебя не торопит.

— И сколько тут можно жить?

— Прошлым летом ко мне наезжал племянник, ботаникой любопытствовал. Ботанике он обучается, тоже в Москве, я ему про семилетник писал. Сам понимаешь, какие у него бумаги. Так я его таким же макаром провёз. Два месяца жил! Тут что? Тут просто. Часы обходов известны, три раза в день, раз ночью. А остальное время свободно, гуляй не хочу. Ну, конечно, сторожко, мало ли что. Васин может внезапно нагрянуть. Но что там Васин, его издали слышно, «газик» громыхает, ровно моя телега. Разные там комиссии, экспедиции тоже, но это нечасто, раза три в год. Только что толку? Говорят, в Москве целую контору собрали…

— У меня как раз допуск оттуда.

— Нет, никакого не будет толка. Наука до того не дошла.

— А ты на каких правах, Егорыч?

— Абориген, — коротко ответил тот.

— Только и всего?

— Несколько человек оставалось по своей охоте. Ну, вроде проводников. Тут поначалу бог знает что творилось. А теперь я один. Кто помер, кто убежал. Место, что ни говори, не простое, вредное.

— Но ты хоть куда, Егорыч!

— Семилетник помог. Начал я увядать, а как он появился, ожил тотчас. Догадался делать отвар, пил каждодневно.

Егорыч отварил картошки. Картошка оказалась вкусной, рассыпчатой.

— Чем питаешься?

— Слава богу, всё есть, привозят. А здешнее есть не велят. Да мне всё одно. Семилетник жую? Жую. И тебя угощу. Вот погоди, нарежу стеблей, отварим. Хорошее дело, ровно зелёный чай. Ну, давай за встречу. У нас тут и своя водка есть. Московская, разумеется, лучше, дух у неё чистый, московский…

Егорыч снова сморкнулся в свой необъятный платок.

— А теперь, Николай Николаич, как говорят полководцы, распишу я тебе диспозицию…

На другой день я отправился в город. Дождик не унимался. Бездонное серое небо без конца источало слабую влагу, и казалось, это навечно.

На мне был серый дождевик Егорыча с поднятым капюшоном. Сначала я двигался осторожно, опасливо озираясь, потом освоился и пошёл смелее. Вот Пионерская улица. Когда-то она состояла сплошь из аккуратных двухэтажных домов, построенных пленными немцами. Дома иной раз соединялись аркадами, а в глубине дворов белели никогда не работавшие фонтаны. Всё, что я видел сейчас, соответствовало прежнему, как разбитая декорация соответствует истинной жизни.

Взгляд мой прежде всего упёрся в нарядный некогда фасад кинотеатра «Победа», замыкавшего улицу и делавшего её тупиковой. Когда я достиг кинотеатра и попытался его обогнуть, то застыл как вкопанный. Передо мной возвышалась одна лишь стена, узкая высокая пластина фасада. За ней ровным счётом ничего не было, если не считать груды мусора, битого стекла и обломков колонн. Но гордая надпись «Победа» ещё красовалась над аккуратно закрытыми створками тяжких дверей.

Это был удивительный город. Один дом с ног до головы тщательно закрещен серыми досками, в другом открыто зияли чёрные провалы дверей, окон и проломов в стенах. В конце Пионерской я видел жилую комнату, за счёт отпавшей стены она целиком представала взгляду. Посреди комнаты возвышался стол, окружённый стульями. К задней стене прислонился диван, а над ним красовался ковёр со смутно различимым оленем. Даже посуда, кажется, ещё была на столе. Комната словно уснула, и сон этот был бесконечный.

Иногда улица представала удивительно чистой, словно её недавно мели, иногда покрывалась дырявыми кастрюлями, коробками, разбитыми стульями. Однажды попалась кукла. Она раскинулась, как на пляже, открыв счастливые голубые глаза. Её розовое, омытое дождём тело нестерпимо сияло среди бесцветного хлама. Я поднял куклу и прислонил к забору.

Вот главная площадь. Ближние скверы превратились в буйные чащи, почти целиком закрывшие покосившееся здание горсовета. Цельного асфальта на этой обширной площади нет, он изборождён широкими трещинами, из которых выбиваются трава, кусты, создавая подобие лабиринта. Только самая середина прилежно расчищена, залита бетоном, и тут возвышается каменная фигура Вождя с кепкой в руке. Правда, раньше постамент занимала другая фигура, и головной убор был другой — крепко сидевшая на голове фуражка.

Я достиг улицы Кирова, надеясь увидеть тот дом, в котором когда-то снимал комнату. Но прежняя улица Кирова была лишь едва обозначена слабым просветом между наступавшими со всех сторон тополями. Город умер. Передо мной были его останки. Сохранилось ли что-то от школы?

С замиранием сердца я вышел на Горку. Впрочем, Горка — это скорей название, просто от ровного места начинается лёгкое понижение. Тем не менее отсюда хорошо видны окраины бывшего города.

От школы остался огромный четырёхугольник стен с провалами окон. Крыша то ли была разобрана, то ли провалилась.

На миг в сознанье плеснуло криком детей, бесящихся на перемене, но это было всё, что пожелала выложить память, задёрнув остальное серым пологом забытья.

Пора заняться делами приятеля. Я сверился с картой. Да, это первое место, где следует сделать замер. Я вытащил кожаный футляр с двумя аккуратными плоскими приборами. На том и другом нервно дрожали стрелки. Но нервничать, как выяснилось, было ещё рановато. Показания почти в норме. Правда, чуточку «тянет», особенно на втором приборе. Вот так в течение двух недель во множестве точек, отмеченных голубыми крестами, мне предстояло делать замеры и заносить их в рутинный журнал многолетнего наблюдения за диковинным местом, центром которого был таинственный и страшный Провал. У Провала я должен сделать блок последних замеров.

Однако здесь всё же странные краски. Серая даль имеет нездоровый сизоватый оттенок, сентябрьская листва, напротив, слишком ярка, отдельные тополя достигают изумрудного тона. И в воздухе непонятный привкус, железистый, что ли. Впрочем, всё это могло быть плодом моего воображения. Я знал только одно: тут происходят странные вещи, и по крайней мере одно доказательство было у меня на руках.