Щедрый жар. Очерки о русской бане и ее близких и дальних родичах (Издание 2-е)

Далее Меншиков говорит Петру: «…в Париже, например, париться, да еще квасом, — ничего этого не понимают, и народ поэтому мелкий».

Запоминается и такая сцена в романе: «Петр Алексеевич, спустив длинные ноги, сел на полке, нагнул голову, с кудрявых темных волос его лил пот.

— Хорошо, — сказал он, — очень хорошо. Так-то, камрат любезный… Без Петербурга да без бани нам, как телу без души».

Петр I был не только большим любителем бани, но организатором первых водолечебных курортов в России. Посетив знаменитые европейские курорты Баден-Баден (здесь в отрогах Шварцвальда ванны из естественного пара минеральных источников), Карлсбад (нынешние Карловы-Вары), Пирмонт, Спа, Петр распорядился разыскивать лечительные воды в землях его царского величества. Так «молотовый работник» Кончезерского завода Иван Рябоев открыл возле Олонца, что в Карелии, «марциальные воды». Рябоев первым на себе испытал целебные свойства родника минеральной воды. Так как вода источника оказалась железистой, ее назвали марциальной — в честь Марса — бога войны и железа. С интересом читаем «Правила дохтурские, как при оных водах поступать».

«Эликсиры хорошо, а баня лучше»

В Москве на нынешней Колхозной площади возвышалась знаменитая Сухарева башня. В ней происходили заседания таинственного «Нептунова» общества под председательством Лефорта. Непременными участниками заседаний были Петр I и его ближайшие сподвижники — Брюс, Меншиков, Апраксин. Рассказывали, что будто Яков Брюс тщился составить в лаборатории Сухаревой башни эликсиры живой и мертвой воды и завещал своему слуге оживить себя после смерти. Любознательный Петр следил за опытами, а сам тем временем предложил устроить «лечительные» бани. «Эликсиры хорошо, а баня лучше».

Спустя много лет, в 1829 году, в восточном зале Сухаревой башни был устроен из чугунных плит резервуар мытищенского водопровода, вмещавший до 7 тысяч ведер воды…

…Когда в 1703 году был основан Петербург, разрешили строить бани всем желающим, но подальше от жилых домов и преимущественно каменные, чтобы не было пожаров. Интересно, что за постройку бань не бралось никаких пошлин.

Примечательна архивная запись об открытии в Петербурге на Малой Морской 11 ноября 1763 года бани «для потения и лечения флюсов и прочих телесных припадков по докторской рекомендации».

Английский посланник в России граф Карлэйль, вернувшись к себе на родину, так написал о русских банях, которые он посещал в Вологде: «Банное строение состоит из комнат, в которых находилась большая печь. Вдоль стен стояли многие скамьи, которые, будучи удалены от сильно натопленной печи, по собственному произволу парящихся давали чувствовать им различную степень тепла. Время от времени на раскаленную каменку лили воду, которая, превращаясь в пары, производила сильный пот, после чего каждый тер себе тело и обливался». Далее Карлэйль пишет о том, что бани, «польза которых дознана опытом, можно считать средством к предохранению от болезней».

А вот некто Милле, возвратившись из России в Париж, рассказывал, что «будучи в Сибири, упал с лошади, отчего сделалась у него пресильная боль и опухоль, но от сей избавился он вскоре русской баней».

Баням на Руси всегда придавали лечебное, оздоровительное значение. В архивах сохранилась запись о том, что 11 мая 1733 года от медицинской канцелярии получено разрешение «завести в Москве лечебную баню». Хозяина этого заведения обязывали «пользовать в той бане только наружные болезни и трудных операций без ведома и совета докторского не чинить… И за труд свой цену брать настоящую и без излишества, дабы на него жалоб не происходило». Кроме того, «запрещено держать горячие вина, водки и всякий заповедный напиток».

Рассказывают, что в старину, когда начинала работать парная, банщик ходил по улицам и зазывал народ: «В баню! В баню!»

«Русский крестьянин, — отмечалось в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, — значительно опередил своих европейских собратьев относительно заботливости о чистоте кожи».

Для «крепости и здравия тела»

Рассказывая о русской бане, хочется снова вернуться к трактату Антонио Нуньеса Риберо Санчеса. Санчес пишет о российских банях как о драгоценнейшем благе, которое может послужить для «крепости и здравия тела» не только в России. Так, собственно, и получилось. Русские бани стали распространяться во всем мире. Так, например, после похода Наполеона в Россию, его разгрома и вступления русских войск в западноевропейские страны наши бани стали строить во Франции, Германии, Швейцарии. Еще в XVIII веке парилки по нашему образцу стали делать в Лондоне и Нью-Йорке.

В чем же, по мнению Санчеса, превосходство русских бань? Антонио Нуньес Риберо пишет, что хотя здесь нет роскоши римских бань, но зато «россияне производят в одной комнате то, что римляне делали, а турки и восточные жители и ныне производят в четырех или пяти». Но самое главное преимущество, подчеркивает Санчес, состоит в том, как поддается пар. В русской бане пар нагнетается при помощи каменки, в которую положены раскаленные камни. Захотел погорячее — плеснул воду в каменку. «Сие возобновление паров чинится через всякие пять минут… В римских, турецких банях пар идет оттого, что поливают горячий пол, под которым проходят трубы. Но как они не переменяются свежим воздухом, то и легко заключить можно, что эти бани имеют недостатки, каковые в Российской совсем отвращены».

Одним словом, делает вывод Санчес, новый пар рождает новый воздух.

«Сим образом производимый пар не расслабляет твердых частей тела, как пар древних римских и нынешних турецких бань: ибо сей пар в Российских банях, будучи составлен стихийными частицами огня и воздуха и возобновляем по произволению, мягчит и не расслабляет его, он расширяет орудия вдыхания, боевые и другие жилы, оживляет и восстанавливает оные части в то состояние, в коем оне были прежде».

Много с тех пор, как говорится, утекло воды, но слова Антонио Нуньеса Риберо Санчеса и сейчас воспринимаются с живейшим интересом. Ведь во всех методических пособиях по физиотерапии русская баня рассматривается как классический метод теплолечения. Миллионы людей черпают в этом самобытном и чрезвычайно простом средстве бодрость, здоровье, закалку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

продолжает рассказ о добрых традициях русской бани. Из уст известных писателей и поэтов, из сокровищницы народного творчества мы получаем представление о многообразном ритуале нашей бани, ее укладе. Читатель узнает и о том, что у русской бани есть финская сестра и другие близкие и дальние родичи

К сожалению, многие добрые традиции русской бани забыты, утеряны и их надо терпеливо, буквально по крупицам, собирать. В этом нам помогут книги наших писателей. Мы вновь испытали очарование «великолепной русской баней», воспетой А. С. Пушкиным. А. Н. Толстой со свойственной ему образностью рассказал, как «банился» Петр I. Но есть еще немало в русской литературе прелюбопытнейших «банных» страниц, которые помогут нам оживить добрые традиции.

Перед наступлением на Казань

Замечательный советский писатель Вячеслав Шишков отлично знал русский быт, особенно жителей Урала и Сибири, где издавна любят жаркую баню. В историческом повествовании об Емельяне Пугачеве есть любопытный эпизод, в котором русская баня раскрывается во всем ее многообразии, и нынешние любители парной узнают немало интересного о банной процедуре.

Мы живо себе представляем обширную бревенчатую баню, освещенную масляными подвесными фонарями. Липовые, добела промытые с дресвой скамьи… На полках — три расписных берестяных туяса с медом да с «дедовским» квасом, что «шибает в нос и великие прояснения в мозгах творит». На дубовом столике — вехотки, суконки, мочалки, куски пахучего мыла. «Мыловарнями своими Казань издревле славилась». В парном отделении, на скамьях, обваренные кипятком душистые мята, калуфер, чабер и другие травы. В кипучем котле квас с мятой — для распаривания березовых веников и поддавания на каменку.

…Вот Крохин принялся ковш за ковшом поддавать в печь. Баня наполнилась ароматным паром. Шелковым гнетом зажихали веники. Парились неуемно. А купец все поддавал и поддавал, не жалея духмяного квасу. Па белыми взрывами пыхнув, шарахался вверх, во все стороны.

«Приятно покрякивая и жмурясь, Пугачев сказал:

— Эх, благодать! Ну, спасибо тебе Иван Васильевич! Отродясь не доводилось в этакой баньке париться. На што уж императорская хороша а эта лучше.

— С нами бог! — воскликнул купец в ответ. — А не угодно ли тертой редечкой с красным уксусом растереться?

— Давай, давай.

Терли друг друга, кряхтели, гоготали, кожа сделалась багряною, пылала. В крови, в мускулах ходило ходуном, на душе стало беззаботно и безоблачно».

Далее купец уговаривает Пугачева выпить после бани:

«— Сказано: год не пей, а после баньки укради, да выпей».

Пугачев, как выяснилось, был не охоч до хмельного:

«— Ахти добро. Только, чуешь, на деле-то не впотребляю я хмельного».

Хоть каждый день баню топи

Пожалуй, одно из самых примечательных описаний русской бани мы найдем в знаменитом романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах», этой славной, как сказал А. М. Горький, русской поэме о Заволжье.

Главный герой романа Патап Максимович Чапурин — широкая русская натура, любимый образ самого писателя.

«Хоть дело было и не в субботу, но как же приехавших… гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был париться, что ему хоть каждый день баню топи».

Читатель знакомится с описанием бани, которая стола на берегу речушки для безопасности от пожару и чтобы летом, выпарившись, близко было окунуться в холодную воду.

«Любит русский человек, выпарившись, зимой на снегу поваляться, летом в студеной воде искупаться».

Баня была высокая, просторная. Липовые полки, лавки и самый пол по нескольку раз строгались скобелем. В предбаннике на лавках были положены кошмы, покрытые белыми простынями. Пол устлан войлоком, а на нем раскидано пахучее сено, тоже покрытое простынями. На лавках лежали веники, стояли медные луженые тазы с щелоком и взбитым мылом, а рядом большие туесы с подогретым на мяте квасом для окачивания перед тем, как лезть на полок.

«Чуть не с полночи жарили баню, варили щелоки, кипятили квас с мятой для распаривания веников и поддаванья на каменку».

Далее идет подробное описание, как дюжие ребятушки парили Патап Максимовича двумя парами веников, а он таял в восторге да покрикивал: «Поддавай, поддавай еще!.. Прибавь парку, миленькие!.. У, жарко!.. Поддавай!..»

И дюжие парни, не жалея Патапа Максимовича, изо всей силы хлестали его жаркими, как огонь, вениками. Затем Патап Максимович прыгнул с полка, вылетел из бани и бросился в сугроб. «Снег обжег раскаленное тело, и с громким гоготанием начал Чапурин валяться по сугробу. Минуты через две вбежал назад и прямо на полок:

— Хлыщи жарче, ребятушки!.. Поддавай, поддавай, миленькие!.. — кричал он во всю мочь.

…Три раза валялся в сугробе Патап Максимыч. Дюжину веников охлыстали о него… Целый жбан холодного квасу выпил он, запивая банный жар. Насилу-то отпарился.

И когда лег в предбаннике на разостланные кошмы, совсем умилился душой…»

Москва без бань — не Москва

В. А. Гиляровский, знаменитый «дядя Гиляй», в книге «Москва и москвичи» писал: «Москва без бань — не Москва!». В роскошных Сандуновских банях, отмечает Гиляровский, перебывала и грибоедовская, и пушкинская Москва, та, которая собиралась в салоне Зинаиды Волконской и Английском клубе. Ведя рассказ о банях, писатель приводит слова старого актера Ивана Алексеевича Григоровского: «И Пушкина видел… любил жарко париться!»

Нынче знаменитым Сандуновским баням, куда с большим удовольствием ходят не только москвичи, но и гости столицы, в том числе из зарубежных стран, уже более 167 лет! Еще до сооружения этих фешенебельных бань поблизости, в Кузнецком ряду (так тогда назывался нынешний Кузнецкий мост) у реки Неглинной, издавна были бани. Бревенчатые, славящиеся отменным паром. Воду для мытья доставляли при помощи «журавля» прямо из реки. Разбушевавшийся в 1737 году московский пожар оставил от этих бань, как и от многих других строений, только обгоревшие трубы. И вот на пепле сгоревших бань известные актеры Петровского театра супруги Сандуновы, получив наследство, построили в 1806 году каменные бани. С большим художественным вкусом, комфортом. Не менее популярные сейчас, особенно среди спортсменов, Центральные бани были построены значительно позже — в 1891 году.

Но вернемся к книге «дяди Гиляя». Он вспоминает известного поэта 60-х годов прошлого века П. В. Шумахера, большого любителя русской бани, посвятившего ей такие строки:

В бане веник больше всех бояр, Положи его, сухмяного в запар, Чтобы он был душистый и взбучистый, Лопашистый и драчистый… И залез я на высокий на полок, В мягкий, вольный, во малиновый парок, Начал веничком я париться, Шелковистым, хвостистым жариться…

«Баня, баня, мать родная»

А как не вспомнить рассказы о русской бане Федор Ивановича Шаляпина!

— Это у меня с детства! — так говорил великий артист о своей любви к русской бане.

«Любил я с отцом, — вспоминает Шаляпин, — ходить в баню… Там мылись и парились мы часами; до устали, до изнеможения. А потом, когда ушел я из дому, помню: в какой бы город я ни приезжал, первым долгом, если хоть один пятак был у меня в кармане, шел я в баню и там без конца мылся, намыливался, обливался, парился, шпарился — и опять все сначала».

В одной из художественных биографий Ф. И. Шаляпина подробно рассказывается о его приверженности к банному жару. Живо представляешь, как Шаляпин входит в банный зал, зажав в руках большую мочалку и огромный березовый веник. Постоянный банщик Шаляпина, сухой старый Дормидонт, бежит навстречу с двумя большими шайками: «Пожалуйста, Федор Иванович!» И сразу же, поднявшись на цыпочки обдает его раз за разом одной и другой шайками воды и, спросив: «Не горячо?» — хватает с пола друг за дружкой еще добрый десяток заранее заготовленных шаек. «Хорошо!.. — наслаждается Шаляпин. — Превосходно!.. Дуй, Дормидонт, дальше!..»

Далее Шаляпин с большой охотой проделывает все банные процедуры. С покряхтыванием, с восторженными восклицаниями «обрабатывает» свое тело жесткими ударами шелестящего березового веника… Из серых облаков пара доносится голос Шаляпина: «Веник — всему начальству главный! Баня — мать родная!.. И-э-э-х ты! Люблю, братцы, баньку!» Потом на мотив «Волга, Волга, мать родная» он поет: «Баня, баня, мать родная», и остальные компаньоны по бане подтягивают ему…

Макар Тарасыч замахал веником

Мы находим любопытные строки о бане у многих известных писателей.

«— Эй, ты, фигура! — крикнул толстый, белотелый господин, завидев в тумане высокого и тощего человека с жиденькой бородкой и с большим медным крестом на груди. — Поддай пару!

— Я, ваше благородие, не банщик, а цирюльник-с. Не мое дело пару поддавать. Не прикажете ли кровососные баночки поставить?»

Так начинается рассказ А. П. Чехова «В бане», впервые напечатанный в 1885 г. в журнале «Осколки». Впоследствии писатель включил этот рассказ в собрание сочинений. В этой юмореске есть персонаж — Никодим Егорыч Потычкин. Вот Потычкин взбирается в парной на верхнюю полку: «Никодим Егорыч был гол, как и всякий голый человек, но на его лысой голове была фуражка».

Любопытная деталь. Нынешние любители парной, как известно, надевают лыжную шапочку или старую фетровую шляпу. И этому есть, так сказать, научное обоснование: избежать прилива крови к голове.

Парок с мятой

В романе Александра Федеева «Последний из Удэге», над которым писатель работал почти тридцать лет, есть любопытные строки о бане. О том, как ее любят на Дальнем Востоке.

«Ах да, ведь баня будет!» — с удовольствием подумал Алеша.

Автор рассказывает, как старательно старик Агеич готовит баню. Агеич говорит: «В ванне активно не вымоешься, в ванне нашему брату шахтеру только грязь по телу разводить».

И дальше: «Уже по тому, каким жаром обдало их предбаннике, Алеша понял, что баня будет министерской, и последние заботы жизни покинули его, освобождая место для забавы».

Но вот Алеша зашел в парную.

«Стиснуло жаром и обдало пряноватым каким-то запахом.

— Чувствуешь? — поднеся два пальца к своему раскрасневшемуся пуговичному носу, радостно закричал Агеич. — Мята!.. С мятой парок поддаем.

— Сейчас контроль наведем на наши пары, — угрожающе сказал Алеша и двумя обезьяньими движениями взлетел на верхний полок. — Ну, разве это пар? — сказал он разочарованно. — Пар должен с полки сшибать, настоящий пар можно только на четвереньках одолеть… А ну-ка, я сам займусь, давай чеплашку…

Он отворил парную отдушину и один за другим поддал пять ковшей, приседая и пряча уши от пара, со свист вырывавшегося из отдушины.

…Они парили друг друга во всех возможных сочетаниях, выбегали в предбанник, пили ледовый квас, мыли и снова парились и выливали друг на друга ведра с холодной водой».

Всю хворь повыгнал

Много примечательного о традициях русской бани можно почерпнуть в романе Георгия Маркова «Сибирь». Вот Акимов вместе со стариком Федотом Федотовичем парятся в деревенской бане.

«Едва Акимов разделся, тело его обложило влажное тепло Выступил пот, с кожи ровно начал сползать, как изношенная рубаха, верхний слой…»

Далее рассказывается, как Федот Федотович окатил себя водой из бадейки, потом большим ковшом зачерпнул в кадке воду и плеснул ее на каменку.

«Вода с шипеньем в тот же миг превратилась в белое облако, которое с яростью ударилось в потолок и расползлось по всей бане».

Мы узнаем, как Акимова обдало банным жаром, что он даже втянул голову в плечи, сжался. Старый же сибиряк Федот Федотович надел шапку и рукавицы, которые оберегали его от банного жара, взял из маленькой кадки распаренный березовый веник и полез на полок.

«Покрякивая, он хлестал себя по телу нещадно…»

И в заключение такая сценка. Федот Федотович соскочил с банного полка, сдернул шапку и рукавицы, распахнул двери и бросился в сугроб.

«Барахтаясь в снегу, он только слегка покряхтывал, потом заскочил в баню, плеснул ковш в каменку и вновь оказался на полках. Теперь старик хлестал себя бережнее И реже, чем прежде…

— Хорошо! Ой, как хорошо… Всю хворь повыгнал! — восклицал Федот Федотович».

Банный король

Емко и чрезвычайно достоверно описал ритуал нашей бани Борис Бедный в рассказе «Хозяин».

Старый токарь Семен Григорьевич собирается в баню. Жена относится к этому скептически.

«— И охота тебе каждый выходной в баню переться? — запротестовала Екатерина Захаровна. — Есть, кажется, ванна: напусти воды и мойся хоть каждый день!

— Напусти сама и мойся, — беззлобно посоветовал Семен Григорьевич, давно уже привыкший к подобным разговорам. — Тесно в твоей ванне, как в мышеловке, а настоящее мытье простора требует, чтобы веником было где похлопать, попотеть всласть. В ванне только детей купать, а взрослому человеку баня необходима: там он душой добреет…»

Жена дает мужу белье, кошелку, «из которой таинственно высовывается кончик березового веника». И вот Семен Григорьевич в бане. Он строго придерживается выработанного годами «регламента русской бани». Раздевшись еще до мытья парится «насухую». Пока веник парился в шайке с кипятком, Семен Григорьевич сидел на скамье, потел и покряхтывал от удовольствия, растирая заросшую седым волосом грудь.

«Пар был такой резкий, что все входящие в парную сразу пригибались к полу, словно кланялись Семену Григорьевичу, торжественно восседавшему на самом верху полка.

— Явился банный король! — крикнул мастер Зыков, старый дружок Семена Григорьевича, перебираясь со своей шайкой поближе к двери».

Далее рассказывается, как приплясывая Семен Григорьевич стегал себя огненным веником по бокам, спине, животу — «словно был своим заклятым врагом». От наслаждения старый рабочий ухал, даже стонал слегка. Под конец в парной вместе с Семеном Григорьевичем остался только один парень, который не хотел признать себя побежденным. А старого токаря обуял спортивный азарт, и он все больше и больше поддавал пару.