Трактир «Ямайка»

А что, если они пошли к ней в комнату посмотреть, там ли девушка и спит ли она? Если ее отсутствие обнаружено, надеяться почти не на что. Мэри оглянулась на окно: закрыто и заперто на засов. Пути к спасению не было. Теперь они спускались вниз по лестнице; на мгновение остановились у двери гостиной. На миг девушке показалось, что они сейчас войдут. Они были так близко, что сквозь щель в двери она могла бы тронуть дядю за плечо. И тут он заговорил, и казалось, его голос шептал прямо ей в ухо.

— За вами последнее слово, — выдохнул трактирщик. — Теперь вам решать, а не мне. Я это сделаю сам, или мы это сделаем вместе. Приказывайте.

Сквозь дверь Мэри не могла ни видеть, ни слышать нового спутника своего дяди, и знак или жест, который он сделал в ответ, ускользнул от нее. Они не задержались в гостиной, а вернулись через прихожую к дальнему коридору и пошли по нему к бару.

Потом дверь закрылась, и больше Мэри ничего не слышала.

Ее первым порывом было отпереть входную дверь и выскочить на дорогу, прочь, подальше от этого места. Однако, поразмыслив, девушка поняла, что ничего этим не добьется: в конце концов, там могли быть и другие люди — возможно, и сам разносчик, — вдруг дядя расставил их вдоль большой дороги, чтобы предупредить об опасности.

Похоже, что этот новый человек, который весь вечер прятался в комнате наверху, все-таки не слышал, как Мэри вышла из спальни; иначе они уже стали бы ее искать, если только не решили, что роль ее настолько ничтожна, что можно забыть о девушке до поры до времени. Человек в баре был их главной заботой, а Мэри можно заняться и позже.

Она простояла минут десять или даже больше, ожидая какого-нибудь звука или знака, но все было тихо. Только часы в прихожей продолжали тикать, тихо похрипывая и оставаясь полностью глухими к происходящему, — символ старости и безразличия. Один раз Мэри показалось, что она слышит крик; но он мгновенно замер и затих, и был так слаб и далек, что мог оказаться странным порождением ее воображения, подстегиваемого всем, что девушка видела после полуночи.

Потом Мэри вышла в прихожую и направилась в темный коридор. В щелочку из-под двери бара света не пробивалось. Должно быть, свечи догорели. Не сидят ли они там, внутри, все трое в темноте? В ее сознании они составляли безобразную картину, молчаливую, мрачную группу, управляемую какой-то целью, которой она не понимала; но уже одно то, что свет был потушен, делало тишину еще ужаснее.

Мэри добралась до самой двери и приложила ухо к доске. Не было слышно ни шепота, ни дыхания, ни чего-либо, что выдавало бы присутствие здесь живых людей. Старый, затхлый запах спиртного, который висел в коридоре весь вечер, развеялся, и сквозь замочную скважину проникала струйка воздуха. Поддавшись непреодолимому порыву, Мэри подняла щеколду, открыла дверь и вошла.

Никого. Дверь во двор была открыта, и комната заполнена свежим ноябрьским воздухом. Вот откуда сквозило в коридоре. Скамейки пусты, и стол, который рухнул во время первой драки, так и лежал на полу тремя ножками вверх.

Значит, они ушли; должно быть, повернули за кухней налево и отправились прямо на пустошь, потому что Мэри услышала бы, как они переходили дорогу. Ветер приятно холодил ей лицо, и теперь, когда дядя и незнакомцы ушли, комната опять казалась безобидной и безликой. Ужас прошел.

Последний лучик лунного света оставил белый кружок на полу, и в этом круге двигалось темное пятно, похожее на палец. Это была тень. Мэри взглянула на потолок и увидела, что через крюк в потолке перекинута веревка. Ее-то конец и отбрасывал тень в белый кружок, медленно раскачиваясь туда-сюда в потоке воздуха, сквозящем из открытой двери.

Глава пятая

Шли дни, и Мэри Йеллан, приняв окончательное решение, погрузилась в жизнь трактира «Ямайка». Было совершенно очевидно, что на зиму глядя нельзя оставлять тетю одну, но, возможно, с приходом весны Пейшенс Мерлин удастся уговорить, и тогда они вдвоем променяют дикие пустоши на мир и спокойствие долины Хелфорда.

По крайней мере, Мэри на это надеялась; а пока она должна как можно лучше использовать те шесть мрачных месяцев, которые были впереди. Девушка решила по возможности в конце концов одержать верх над дядей и передать его вместе с сообщниками в руки закона. Если бы дело касалось одной только контрабанды, Мэри бы только пожала плечами, хотя вопиющая бесчестность этого промысла и была ей отвратительна; однако все, что она видела до сих пор, служило доказательством того, что Джосс Мерлин и его друзья не довольствовались одной контрабандой: эти отчаянные люди ничего и никого не боялись и не останавливались перед убийством. События той первой субботы не выходили у нее из головы, а обрывок веревки, свисающий с балки, говорил о многом. Мэри нисколько не сомневалась, что незнакомец убит ее дядей и тем, другим человеком, а его тело погребено где-то на пустоши.

Однако доказать это было невозможно, и при свете дня эта история сама по себе казалась фантастической. В ту ночь, обнаружив веревку, девушка вернулась к себе в комнату, потому что открытая дверь бара говорила о том, что дядя может вернуться в любую минуту, и, измотанная всем увиденным, она, должно быть, погрузилась в сон, а когда пробудилась, солнце стояло уже высоко, а внизу, в прихожей были слышны семенящие шаги тети Пейшенс.

Никаких следов вчерашней деятельности не осталось; бар был выметен и вычищен, мебель расставлена по местам, разбитый стакан убран, и никакой веревки не свисало с балки. Сам трактирщик все утро провел в конюшне и коровнике, вилами выгружая навоз и делая всю работу скотника, поскольку работников у него не было. Когда в середине дня Джосс Мерлин пришел в кухню и как волк накинулся на еду, он стал расспрашивать Мэри о живности, которую они держали на ферме в Хелфорде, спросил ее мнение о заболевшем теленке и ни словом не обмолвился о событиях минувшей ночи. Казалось, хозяин пребывает в прекрасном настроении — настолько, что он даже забывал ругать жену, которая хлопотала вокруг него, как всегда, следя за выражением глаз мужа, словно собака, которая хочет угодить хозяину. Джосс Мерлин вел себя как совершенно трезвый нормальный человек, и невозможно было поверить, что всего несколько часов назад он убил себе подобного.

Конечно, он мог быть и неповинен в этом, может, вина лежала на его неизвестном спутнике, но по крайней мере Мэри своими глазами видела, как дядя гнал через двор голого дурачка, и сама слышала, как парнишка вопит под ударами его кнута. Девушка видела, как он верховодит мерзкой компанией в баре; слышала, как дядя угрожает незнакомцу, который воспротивился его воле; а вот теперь он сидел перед ней, набив рот тушеным мясом, и сокрушался по поводу больного теленка.

И Мэри односложно отвечала на вопросы дядюшки и пила чай, наблюдая за ним через край чашки, переводя взгляд с его огромной тарелки с дымящейся едой на длинные, мощные пальцы, ужасные в своей силе и грации.

Прошло две недели, а субботняя ночь не повторялась. Возможно, последний улов удовлетворил трактирщика и его компаньонов, и до поры до времени они угомонились, ибо Мэри больше не слышала шума повозок, и хотя теперь она спала крепко, но была уверена, что шум колес разбудил бы ее. Дядя, похоже, не возражал против блужданий племянницы по вересковым пустошам, и день за днем она все больше узнавала об окрестностях, натыкаясь на тропинки, которых сперва не заметила и которые удерживали ее на возвышенностях, в конце концов приводя к скалистым вершинам. Со временем Мэри научилась избегать низкой мокрой травы, растущей пучками, с метелками на концах, которые самим своим безобидным видом уже вызывали подозрение и действительно оказывались границей предательского и опасного болота.

Мэри была одинока, но нельзя сказать, чтобы несчастна, и эти прогулки в сереньком свете раннего вечера по крайней мере сохраняли ей здоровье и некоторым образом смягчали мрак и уныние длинных темных вечеров в «Ямайке», когда тетя Пейшенс сидела, положив руки на колени и уставясь в огонь очага, а Джосс Мерлин в одиночестве закрывался в баре или исчезал верхом на пони в неизвестном направлении.

Никакой компании у них не было, и никто не заглядывал в трактир отдохнуть или подкрепиться. Кучер дилижанса не солгал, когда сказал Мэри, что в «Ямайке» теперь никто не останавливается: дважды в неделю она наблюдала со двора проходящие мимо дилижансы. Они исчезали мгновенно, громыхая вниз по склону холма и взбираясь на следующий, по направлению к перекрестку Пяти Дорог, возницы не натягивали поводьев и даже не переводили дыхания. Однажды Мэри, узнав своего знакомого кучера, помахала тому рукой, но он в ответ только сильнее стал нахлестывать лошадей, и девушка с беспомощным ощущением безнадежности поняла, что люди видят ее в том же свете, что и ее дядю, и что даже если она попытается дойти до Бодмина или Лонстона, никто ее не впустит, и все двери захлопнутся перед ней.

Будущее порою виделось очень мрачным, особенно потому, что тетя Пейшенс вовсе не была склонна к разговорам; и хотя она то и дело брала Мэри за руку и гладила по нескольку минут, повторяя, как она рада присутствию в доме племянницы, но по большей части бедная женщина пребывала в каком-то полусне, машинально что-то делая по хозяйству, чаще всего — молча. А если тетя все же говорила, то это был поток бессмыслицы — о том, каким великим человеком мог бы стать ее муж, если бы неудачи не преследовали его постоянно. Любой нормальный разговор был практически невозможен, и Мэри научилась потакать тете и говорить с ней ласково, как с ребенком; все это служило дополнительным испытанием для ее нервов и терпения.

И вот однажды утром, находясь в довольно свирепом настроении, которое было следствием ветреного и дождливого дня, делавшего неосуществимой любую попытку выйти из дома, Мэри решила навести чистоту в коридоре с каменным полом, шедшем вдоль всей задней части дома. Тяжелая физическая работа, возможно, и укрепила ее мускулы, но не улучшила настроения, и под конец девушка почувствовала такое отвращение к трактиру «Ямайка» и его обитателям, что еще немного — и она вышла бы в крохотный садик позади кухни, где сегодня работал ее дядя, не обращая внимания на дождь, поливающий его всклокоченные волосы, и выплеснула бы ведро мыльной воды прямо ему в лицо. Вид тети, которая, сгорбившись, помешивала концом палки тлеющий торф в очаге, обезоружил Мэри, и она уже готова была приняться за каменные плиты прихожей, когда услышала цоканье копыт во дворе, и тут же кто-то забарабанил в закрытую дверь бара.

До сих пор никто не появлялся в трактире «Ямайка», и этот вызов уже сам по себе был событием. Мэри вернулась в кухню, чтобы предупредить тетю, но та ушла, и, выглянув в окно, Мэри увидела, как она семенит через садик к мужу, который перекладывал торф из кучи в тачку. Оба они были вне пределов слышимости и не замечали прибывшего. Мэри вытерла руки о передник и пошла в бар. Дверь, видимо, все же была не заперта, потому что, к своему удивлению, Мэри увидела там человека, сидящего верхом на стуле; в руке он держал стакан, до краев наполненный элем, который спокойно сам налил себе из крана. Несколько минут они молча изучали друг друга.

Было в госте что-то неуловимо знакомое, и Мэри призадумалась, где же она видела его раньше. Довольно тяжелые веки, изгиб губ, очертания нижней челюсти, даже смелый и нарочито наглый взгляд, которым он ее одарил, были ей знакомы и определенно неприятны.

Манера гостя, потягивая эль, разглядывать ее с головы до ног, раздражала девушку сверх всякой меры.

— Что вы здесь делаете? — резко спросила она. — У вас нет никакого права входить сюда и самовольничать. Кроме того, хозяин не любит незнакомцев. — В любое другое время Мэри сама бы посмеялась над этой своей попыткой защитить дядю, но оттирание каменных плит лишило ее чувства юмора, по крайней мере, на какое-то время, и девушке захотелось выместить свое дурное настроение на первом, кто попадется под руку.

Мужчина допил пиво и протянулся за новой порцией.

— С каких это пор в трактире «Ямайка» появилась буфетчица? — спросил он и, нащупав в кармане трубку, закурил, выпустив огромное облако дыма прямо девушке в лицо. Его манеры привели Мэри в ярость, она подалась вперед, выхватила трубку у него из руки и швырнула на пол позади себя. Трубка разбилась. Незнакомец пожал плечами и принялся насвистывать, просто так, непонятно что, чем только подлил масла в огонь ее раздражения.

— Это они вас научили так обслуживать посетителей? — поинтересовался мужчина, перестав свистеть. — Честно говоря, я не в восторге от их выбора. В Лонстоне, где я был вчера, есть девушки с манерами получше, да впридачу еще и хорошенькие, как картинка. Вы сегодня смотрелись в зеркало? У вас волосы растрепаны и лицо не слишком чистое.

Мэри отвернулась и пошла к двери, но незнакомец окликнул ее.

— Налейте-ка мне стаканчик. Вы ведь здесь для этого? Я после завтрака проехал двенадцать миль и умираю от жажды.

— Да хоть пятьдесят, — ответила Мэри. — А мне какое дело? Раз уж вы знаете, где что здесь находится, так сами и наливайте. Я передам мистеру Мерлину, что вы в баре; пусть сам вас обслуживает, если захочет.

— О, не беспокойте Джосса; в это время дня он словно медведь, у которого разболелась голова, — раздалось в ответ. — Кроме того, он никогда не испытывает особенного желания меня видеть. А что случилось с его женой? Он что, выставил ее вон, чтобы освободить место для вас? Я бы сказал, что это жестоко по отношению к бедной женщине. Сомневаюсь, что вы выдержите рядом с ним десять лет.

— Миссис Мерлин в саду, — сказала Мэри. — Если хотите ее видеть, можете выйти в дверь и повернуть налево, там садовый участок и курятник. Пять минут назад они оба были там. Здесь я вас не пушу, потому что только что вымыла коридор и не хочу начинать все с начала.

— Ах, не волнуйтесь; время терпит, — ответил гость. Девушка видела, что он по-прежнему разглядывает ее с головы до ног, и не знала, что и подумать; знакомая, несколько ленивая наглость в его глазах бесила ее.

— Так вы хотите поговорить с хозяином или нет? — спросила она наконец. — Потому что я не собираюсь стоять здесь целый день ради вашего удовольствия. Если вы не хотите его видеть и допили свой стакан, можете положить деньги на стойку и уйти.

Мужчина рассмеялся, и его улыбка и сверкнувшие зубы пробудили что-то в ее памяти, но Мэри все еще не могла определить, на кого же он похож.

— А Джоссом вы тоже так командуете? Если да, значит, его подменили. Надо же, сколько в нем, выходит, противоречий! Никогда бы не подумал, что помимо других занятий его привлечет еще и молоденькая женщина. Что же вы делаете с бедной Пейшенс вечером? Скидываете ее на пол или все втроем спите в обнимку?

Мэри вспыхнула.

— Джосс Мерлин — муж моей тети, — сказала она. — Тетя Пейшенс — единственная сестра моей покойной матери. Меня зовут Мэри Йеллан, если хотите знать. Всего хорошего. Дверь позади вас.

Она вышла из бара, направляясь в кухню, и попала прямо в руки трактирщика.

— Какого черта! — прогремел он. — С кем это ты разговаривала в баре? Кажется, я предупреждал тебя, чтобы ты держала рот на замке!

Его зычный голос эхом отдавался в коридоре.

— Ладно, — крикнул мужчина из бара, — не бей девочку. Она сломала мою трубку и отказалась меня обслуживать; не ты ли ее этому научил, а? Иди-ка сюда и дай на тебя взглянуть. Надеюсь, эта девица пошла тебе на пользу.

Джосс Мерлин нахмурился и, оттолкнув Мэри, вошел в бар.

— Ах, это ты, Джем! — сказал он. — Что тебе сегодня нужно в «Ямайке»? Я не могу купить у тебя лошадь, если ты для этого явился. Дела идут плохо, и я беден, как полевая мышь после дождливой жатвы. — Он закрыл дверь, оставив Мэри снаружи, в коридоре.

Девушка вернулась в прихожую, к своему ведру с водой, передником стирая грязное пятно с лица. Значит, это Джем Мерлин, младший брат дяди. Конечно, она все время видела сходство и, как дура, не могла сообразить, что к чему. Дядю — вот кого незнакомец напоминал ей во время разговора. У него были глаза Джосса Мерлина, только без кровавых прожилок и без мешков, и рот Джосса Мерлина, только твердый, а не слабый, как у трактирщика, и узкий, а у старшего брата нижняя губа отвисла. Джосс Мерлин мог быть таким лет восемнадцать-двадцать назад — только Джем сказался меньше ростом, поизящнее и покрасивее.

Мэри выплеснула воду на каменные плиты и принялась их яростно тереть, плотно сжав губы.

Что за мерзкая порода эти Мерлины, с их рассчитанной наглостью и показной грубостью, с их скотскими манерами. Этому Джему тоже присуща некоторая жестокость, как и его брату; сразу видно по форме его рта. Тетя Пейшенс сказала, что из всей семьи младший брат самый худший. Хотя голова и плечи у него меньше, чем у Джосса, и сам он в два раза уже, в нем чувствуется какая-то сила, которой не обладает старший брат. Джем кажется волевым и проницательным человеком. У трактирщика лицо оплывшее, и собственные плечи давят на хозяина как ярмо. Такое чувство, что сила его уже каким-то образом растрачена и рассеяна. Мэри знала, что это результат пьянства, и теперь, когда увидела младшего брата, впервые смогла хоть немного представить себе, в какую развалину превратился Джосс по сравнению с былыми временами. Трактирщик предал сам себя. Если у младшего есть в голове хоть капля разума, он возьмет себя в руки и не пойдет по той же дорожке. А впрочем, может быть, ему и все равно; должно быть, над семьей Мерлинов тяготеет какой-то злой рок, покончивший и с целеустремленностью, и с желанием преуспеть в жизни, и с решимостью. Их прошлое слишком черно. «Против дурной крови не пойдешь, — говаривала ее мать. — В конце концов она обязательно скажется. Можно бороться с ней сколько угодно, но она одержит верх. Если два поколения проживут беспорочно, это иногда может очистить ее поток, но очень возможно, что третье сорвется и начнет все сначала». До чего же это страшно и несправедливо! А теперь и бедная тетя Пейшенс втянута в этот порочный круг вместе с Мерлинами, вся ее честность и веселость покинули бедняжку, и теперь она — если смотреть правде в глаза — немногим лучше того дурачка из Дазмэри. А ведь тетя Пейшенс могла бы стать женой фермера в Гвике и родить ему сыновей, у нее были бы свои дом и земля, и все маленькие радости нормальной, счастливой жизни: болтовня с соседями и церковь по воскресеньям, и поездки на рынок раз в неделю, и сбор плодов, и праздник окончания урожая. Она любила бы и была любима. Тетя познала бы умиротворенность, и спокойно идущие годы со временем покрыли бы ее волосы сединой — годы добросовестного труда и тихого наслаждения. Все это она отвергла ради того, чтобы жить, как неряха, со скотом и пьяницей. Почему женщины так глупы, так близоруки и неразумны, недоумевала Мэри; она скребла последнюю каменную плиту прихожей со злостью, как если бы этим могла очистить мир и стереть все неблагоразумие представительниц своего пола.

Ее энергия развилась до бешенства, и покончив с прихожей, девушка принялась подметать мрачную, темную гостиную, которая годами не видела веника. Облако пыли поднялось Мэри в лицо, и она стала яростно выколачивать жалкий вытертый коврик. Она была так поглощена этим малоприятным занятием, что не услышала, как в окно гостиной влетел камень, и ее сосредоточенность была нарушена только тогда, когда от целого ливня камешков стекло треснуло. Выглянув в окно, она увидела Джема Мерлина, стоящего во дворе рядом со своим пони.

Мэри нахмурилась и отвернулась, но он ответил еще одним дождем камешков и на сей раз разбил стекло по-настоящему, так что кусочек его вывалился на пол, и камень упал рядом.

Мэри отперла тяжелую входную дверь и вышла на крыльцо.

— А теперь что вам нужно? — спросила она, внезапно осознав, что у нее волосы растрепаны, а передник мятый и грязный.

Джем все еще смотрел на нее с любопытством с высоты своего роста, но наглость исчезла, и он даже соизволил дать понять, что ему немножко стыдно — совсем чуть-чуть.

— Простите, если я вам нагрубил, — сказал он. — Сами понимаете, я не ожидал увидеть в трактире «Ямайка» женщину — во всяком случае, молодую девушку вроде вас. Я думал, Джосс нашел вас в каком-нибудь городке и привез сюда как свою любовницу.

Мэри снова вспыхнула и с досадой прикусила губу.

— Ничего особенно привлекательного во мне нет, — сказала она горько. — Хороша бы я была в городе в этом старом переднике и тяжелых башмаках! По-моему, всякий, у кого есть глаза, увидит, что я выросла на ферме.

— Ну, не знаю, — сказал Джем беззаботно. — Надень вы хорошее платье и туфли на каблучках и воткни гребень в волосы, — так, честное слово, вы вполне сошли бы за леди даже в таком большом городе, как Эксетер.

— Наверное, вы думали, что это мне польстит, — ответила Мэри. — Большое спасибо, но я предпочитаю носить старую одежду и быть похожей на самое себя.

— Не сомневаюсь, что у вас имеется наряд и похуже, — согласился Джем, и, подняв глаза, она увидела, что он смеется. Она повернулась, чтобы уйти обратно в дом.

— Постойте, не уходите, — сказал гость. — Понимаю, что заслужил ваш хмурый взгляд тем, что говорил с вами таким образом, но если бы вы знали моего брата так же хорошо, как я, вы бы поняли, почему я ошибся. Это очень странно — прислуга в трактире «Ямайка». Так все же, как вы здесь оказались?

Мэри, стоя в дверях, изучала собеседника. Сейчас он выглядел серьезным, и его сходство с Джоссом на миг исчезло. Ей стало жаль, что он из Мерлинов.

— Я приехала сюда к своей тете Пейшенс, — ответила она. — Моя мать умерла несколько недель назад, и у меня больше нет никаких родственников. Вот что я вам скажу, мистер Мерлин: теперь я даже рада, что моей матери нет в живых и она не видит своей сестры.

— Не думаю, что брак с Джоссом — это ложе из роз, — заметил младший брат. — У него всегда был адский характер, и пьет он как рыба. Интересно, почему она за него вышла? На моей памяти Джосс и раньше был не лучше. Он колотил меня, когда я был мальчишкой, и сегодня бы не отказался, но не посмеет.

— Я думаю, ее обманули его красивые блестящие глаза, — презрительно сказала Мэри. — Мама говорила, что тетя Пейшенс там, в Хелфорде, всегда порхала как бабочка. Она отказала фермеру, который сделал ей предложение, а упорхнула с берега на сушу, где и встретила вашего брата. Наверное, это был худший день ее жизни.

— Так значит, вы не слишком высокого мнения о трактирщике? — заметил Джем насмешливо.

— Нет, — ответила Мэри. — Он драчун, скотина и даже еще хуже. Он превратил мою тетю из веселой, счастливой женщины в жалкую поденщицу, и пока я жива, ни за что не прощу ему этого.

Джем присвистнул и потрепал пони по шее.

— Мы, Мерлины, никогда не были добры к нашим женам, — сказал он. — Я помню, как мой отец бил мою мать смертным боем. И все же она не ушла от него и защищала его всю жизнь. Когда отца повесили в Эксетере, она три месяца не говорила ни с одной живой душой. У нее даже волосы побелели от потрясения. Я не помню свою бабушку, но говорят, однажды у Коллингтона она дралась бок о бок с дедом, когда солдаты пришли его забрать, причем одному из них прокусила палец до самой кости. Не знаю, что уж ей так в дедушке полюбилось, потому что он даже ни разу не спросил о бабушке, когда его забрали, и все свои сбережения оставил другой женщине по ту сторону Тамара.

Мэри молчала. Безразличие в его голосе страшило ее. Джем говорил безо всякого стыда или сожаления, и она предположила, что он, как и вся семья, от рождения бессердечен.

— Как долго вы собираетесь пробыть в «Ямайке»? — резко спросил он. — Ведь для такой девушки, как вы, это неподходящее местечко, правда? Какое уж тут общество.

— Ничего не поделаешь, — сказала Мэри. — Я никуда не уйду, если мне не удастся забрать с собой тетю. Я ни за что не оставлю ее здесь, особенно после того, что я видела.

Джем нагнулся, чтобы смахнуть кусок грязи с подковы своего пони.

— Что же вы успели узнать за это время? — спросил он. — По совести говоря, здесь довольно тихо.

Мэри нелегко было провести. Судя по всему, это дядя подослал своего брата поговорить с ней, надеясь таким образом разузнать, что ей известно. Нет уж, не такая она дура. Девушка пожала плечами, отказываясь говорить на эту тему.

— Я помогала дяде в баре в прошлую субботу, — ответила она, — и я не в восторге от компании, с которой он водится.

— Так я и думал, — сказал Джем. — Парни, которые приходят в «Ямайку», никогда не учились хорошим манерам. Они слишком много времени проводят в местной тюрьме. Интересно, что они подумали про вас? Наверное, сделали ту же ошибку, что и я, и теперь разносят вашу славу вдоль и поперек по всей округе. Смею вас заверить, что в следующий раз Джосс будет играть на вас в кости, а когда проиграет, вы окажетесь позади седла на одной лошади с грязным браконьером откуда-нибудь из-за Ратфора.

— Навряд ли, — возразила Мэри. — Им придется вышибить из меня мозги, прежде чем я поеду на одной лошади с кем бы то ни было.

— С мозгами или без мозгов, все женщины одинаковы, когда дело доходит до этого, — заметил Джем. — Браконьеры на Бодминской пустоши никакой разницы не заметят. — И он снова засмеялся и стал в точности похож на своего брата.

— А чем вы зарабатываете на жизнь? — поинтересовалась Мэри. Ей вдруг стало любопытно, так как во время их беседы она заметила, что Джем говорит лучше, чем брат.

— Я конокрад, — ответил он весело, — но, честно говоря, это не слишком прибыльное дело. У меня вечно в карманах пусто. Здесь нужно ездить верхом. У меня есть маленький пони, который вам прекрасно подойдет. Он сейчас в Труарте. Почему бы вам не отправиться со мной и не взглянуть на него?

— А вы не боитесь, что вас поймают? — спросила Мэри.

— Кражу ужасно трудно доказать, — сообщил Джем. — Предположим, пони сбежал из загона, и хозяин отправился его искать. Вы же сами видели: эти пустоши кишат одичавшими лошадьми и скотом. Не так-то легко будет этому хозяину отыскать своего пони. Скажем, у его пони длинная грива, одна нога белая и на ухе клеймо в виде ромба; это слегка сужает рамки, правда? И вот хозяин отправляется на ярмарку в Лонстон и смотрит в оба. Но он не находит там своего пони. Заметьте, пони скорее всего там, он куплен каким-нибудь посредником и перепродан в глубь страны. Только его грива теперь подстрижена, все четыре ноги стали одного цвета и клеймо на ухе — не ромб, а разрез. Хозяин даже смотреть на него не стал. Довольно просто, правда?

— Так просто, что я не понимаю, почему вы не проезжаете мимо «Ямайки» в собственной карете, с напудренным лакеем на запятках, — выпалила Мэри.

— Да, то-то и оно, — согласился Джем, качая головой. — У меня всегда были нелады с цифрами. Вы не представляете, как быстро текут деньги у меня сквозь пальцы. Знаете, на прошлой неделе у меня в кармане было десять фунтов. А сегодня — всего один шиллинг. Вот почему я хочу, чтобы вы купили этого маленького пони.

Мэри против своей воли рассмеялась. В своей нечестности парень был так откровенен, что у нее не хватило духу на него сердиться.

— Я не могу тратить свои скромные сбережения на лошадей, — сказала она. — Я откладываю деньги на черный день, и если я когда-нибудь выберусь из «Ямайки», мне понадобится каждый пенни, можете поверить.

Джем Мерлин серьезно посмотрел на девушку, а затем, повинуясь внезапному импульсу, направился к ней, сперва глянув через ее голову в дверной проем.

— Послушайте, — сказал он, — сейчас я говорю серьезно; забудьте всю ту чушь, которую я вам наболтал. Трактир «Ямайка» — не место для молоденькой девушки, да и вообще для женщины, если на то пошло. Мы с братом никогда не были друзьями, и я могу говорить о нем все, что захочу. Мы идем каждый своей дорогой, и нам друг на друга наплевать. Но вам-то с какой стати впутываться в его грязные делишки? Почему бы вам не сбежать? Я присмотрю за вами по дороге в Бодмин.

Его интонации были так убедительны, что Мэри едва ему не поверила. Но она не могла забыть, что Джем — брат Джосса Мерлина, а значит, может ее предать. Она не осмелилась довериться этому человеку — по крайней мере, пока. Время покажет, на чьей он стороне.

— Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — заявила она. — Я сама могу о себе позаботиться.

Джем перебросил ногу через спину пони и воткнул носки сапог в кожаные стремена.

— Ладно, — сказал он. — Не буду вас больше беспокоить. Если понадоблюсь, мой дом за Ивовым ручьем. По другую сторону Труартского болота, в конце пустоши Двенадцати Апостолов. До весны я там, во всяком случае, побуду. Всего хорошего. — И прежде чем девушка успела сказать хоть слово в ответ, Джем уже скакал по дороге прочь.

Мэри медленно пошла в дом. Она бы доверилась этому человеку, не будь он Мерлином. Ей позарез был нужен друг; но она не могла подружиться с братом трактирщика. В конце концов, он всего-навсего обыкновенный конокрад, бесчестный негодяй. Джем немногим лучше, чем Гарри-разносчик и все остальные. Мэри была готова поверить ему, потому что у него обезоруживающая улыбка и довольно приятный голос, а он, возможно, все это время смеялся над ней исподтишка. В этом человеке течет дурная кровь; всю свою жизнь он каждый день нарушает закон, и с какой стороны на это ни посмотри, нет спасения от одного неизбывного факта: он — брат Джосса Мерлина. Он сказал, будто их ничто не связывает, но даже это могло быть ложью, чтобы заручиться ее симпатией; не исключено, что его вообще подослал сам трактирщик.

Нет, будь что будет, но она должна держаться одна во всем этом деле и никому не доверять. Самые стены трактира «Ямайка» пропахли преступлением и обманом, и громко говорить слишком близко от здания значило накликать несчастье.

В доме было темно и по-прежнему тихо. Трактирщик вернулся к куче торфа в конце сада, а тетя Пейшенс была у себя в кухне. Неожиданный визит привнес некоторое волнение и разнообразие в длинный монотонный день. Джем Мерлин явился из внешнего мира, мира, который не весь был ограничен пустошами и нависшими над ними тоннами гранита, и теперь, когда он уехал, ранняя яркость дня ушла вместе с ним. Небо заволокло, и неизбежный дождь налетел с запада, покрывая холмы туманом. Черный вереск гнулся на ветру. Дурное настроение, охватившее Мэри ранним утром, прошло, и на его место прокралось тупое безразличие, порожденное усталостью и отчаянием. Нескончаемые дни и недели протянулись перед ней, и не было видно ничего, кроме длинной белой дороги, по которой она однажды отсюда уйдет, кроме каменных стен и вечных холмов.

Девушка вспомнила, как Джем Мерлин уезжал с песней на устах, погоняя пони каблуками в бока; он будет ехать без шляпы, не думая про дождь и ветер, выбирая свою собственную дорогу.

Она думала о тропинке, ведущей к деревне Хелфорд, о том, как та вилась, изгибалась и вдруг сворачивала к кромке воды, а утки шлепали по грязи перед приливом, и кто-то сзывал своих коров в поле наверху. И так будет продолжаться изо дня в день, это было частью жизни и шло своим чередом, где-то в стороне от Мэри; а она была прикована к трактиру «Ямайка» своим собственным обещанием не сломаться, и самое шлепанье шагов тети Пейшенс, ходившей взад-вперед по кухне, было напоминанием и предупреждением.