Трактир «Ямайка»

Затем тетя Пейшенс открыла лицо и взглянула на девушку.

Страх исчез из ее глаз, и она была спокойна. Женщина взяла ладони Мэри в свои и пристально посмотрела ей в лицо.

— Мэри, — сказала она голосом глухим и тихим, почти шепотом, — Мэри, я не могу ответить на твои вопросы, потому что на многое и сама не знаю ответа. Но поскольку ты моя племянница, дитя моей родной сестры, я должна тебя предупредить.

Она оглянулась через плечо, как будто боялась, что сам Джосс стоит в тени за дверью.

— В «Ямайке» творятся такие вещи, Мэри, о которых я не смею даже заикнуться. Скверные вещи. Ужасные дела, о которых я никогда не смогу тебе рассказать; я даже себе самой боюсь в них признаться. Кое-что ты со временем узнаешь. Тебе этого не избежать, раз ты здесь живешь. Твой дядя Джосс якшается со странными людьми, которые занимаются странным ремеслом. Иногда они приходят по ночам, и из своего окна над дверью ты услышишь шаги и голоса, и стук в дверь. Твой дядя их впускает и ведет по коридору в ту самую комнату с запертой дверью. Они входят туда, и из своей спальни, находящейся над этой комнатой, я всю ночь слышу их голоса. Перед рассветом гостей уже нет, и нет никаких следов того, что они вообще здесь были. Когда эти люди придут, Мэри, ты ничего не скажешь — ни мне, ни своему дяде Джоссу. Ты должна лежать в постели, заткнув уши. Никогда не расспрашивай ни меня, ни его, ни вообще никого, потому что, если ты догадаешься хотя бы о половине того, что знаю я, ты поседеешь, Мэри, как поседела я, начнешь говорить запинаясь, и плакать по ночам, и вся твоя прелестная беззаботная юность умрет, Мэри, как умерла моя.

Затем тетушка поднялась из-за стола и оттолкнула в сторону стул, и Мэри услышала, как она взбирается по лестнице на тяжелых, непослушных ногах, как заплетающейся походкой бредет через площадку к себе в комнату и закрывает дверь.

Мэри продолжала сидеть на полу около пустого стула. Она увидела сквозь кухонное окно, что солнце уже почти исчезло за дальним холмом и осталось совсем немного времени до того, как серая злоба ноябрьских сумерек снова опустится на «Ямайку».

Глава четвертая

Джосс Мерлин отсутствовал почти целую неделю, и за это время Мэри смогла кое-что узнать о здешних краях.

Ее присутствие в баре не требовалось, потому что никто не приходил туда, пока не было хозяина, и она могла бродить где угодно после того, как поможет тете по дому и на кухне. Пейшенс Мерлин была плохим ходоком; у нее не возникало желания двинуться куда-нибудь дальше курятника на задворках трактира и начисто отсутствовало чувство направления. У тетушки также имелись смутные представления о названиях вершин; она слышала, как о них упоминал муж, но где они находятся и как их найти, женщина не знала. Так что Мэри обычно около полудня отправлялась в путь на свой страх и риск, и только солнце указывало ей дорогу да некий глубоко укоренившийся здравый смысл, врожденный инстинкт сельской жительницы.

Вересковые пустоши были еще более дикими, чем ей сперва показалось. Как бескрайняя пустыня, они протянулись с востока на запад; кое-где их поверхность пересекали проселочные дороги, и огромные холмы разрывали линию горизонта.

Где проходила их граница, Мэри не могла сказать, ведь только однажды, забравшись на самую высокую вершину позади «Ямайки», она заметила далеко на западе серебристое мерцание моря. Это был безмолвный, безлюдный край, необозримый и не тронутый человеком. На вершинах холмов каменные плиты громоздились одна на другую, удивляя странными очертаниями и формами, — массивные часовые, которые стояли там с тех самых пор, как рука Господня впервые вылепила их.

Некоторые имели очертания гигантской мебели, этакие чудовищные стулья и кривые столы; а иногда более мелкие осыпающиеся камни громоздились на вершине холма, напоминая великана, огромная лежащая фигура которого отбрасывала тень на вереск и пучки жесткой травы. Были здесь и длинные камни, которые стояли вертикально, странным, чудесным образом сохраняя равновесие, как будто опираясь на ветер; встречались и плоские, алтарные — их гладкие отполированные поверхности смотрели в небо, тщетно ожидая жертвы. На высоких вершинах обитали дикие овцы, а также вороны и сарычи; холмы давали приют всем одиноким тварям.

Черные коровы пристально вглядывались в пустошь внизу, их осторожные копыта ступали по твердой земле, и благодаря врожденному инстинкту они избегали пышных, соблазнительных пучков травы, бывших на самом деле топким болотом, издававшим вздохи и шепоты. Когда ветер налетал на холмы, он печально свистел в расщелинах гранита, а иногда вздрагивал, как вздрагивает от боли человек.

Странные ветры дули здесь из ниоткуда. Они стелились по поверхности травы, и трава дрожала. Они дышали на поверхность маленьких лужиц на изъеденных временем камнях, и лужицы покрывались рябью. Иногда ветер кричал и плакал, и крик эхом отдавался в расщелинах и стонал, и снова пропадал. На вершинах царила тишина, она принадлежала другому времени — веку, который прошел и исчез, словно его и не было, эпохе, когда современного человека не существовало, и лишь язычники ступали по холмам. Это был иной мир — древний и диковинный, который был миром не от Бога.

Бродя по пустошам, взбираясь на холмы и отдыхая в глубоких низинах у ручейков и протоков, Мэри Йеллан думала о Джоссе Мерлине и о том, какое у него было детство: он рос уже искорёженным, как чахлый ракитовый куст, и весь цвет с него сдул северный ветер.

Однажды она пересекла Восточную пустошь в том направлении, которое трактирщик указал ей в первый вечер. Пройдя некоторое расстояние, девушка остановилась в одиночестве на гребне холма, со всех сторон окруженного унылой пустошью, и увидела, что земля здесь спускается в глубокое и коварное болото, сквозь которое, весело журча, пробивается ручей. А за болотом, как раз напротив, вздымается утес, огромными каменными пальцами указывая в небо, как расколотая рука, выходящая прямо из пустоши; его гранитная поверхность напоминает изваяние, а склон — зловеще-серого цвета.

Значит, это и была скала Килмар; и где-то там, среди этой сплошной массы камня, где гребни заслоняют солнце, родился Джосс Мерлин, а сейчас живет его брат. Здесь же внизу, в болоте утонул Мэтью Мерлин. Мэри ясно представила, как он шагает по твердой земле, насвистывая песню, и в ушах у него звучит бормотание ручья. Но вот как-то незаметно опустился вечер, и путник замедлил шаг и затоптался на месте. Девушка представила, как он остановился и задумался на минуту, и тихо выругался, а затем, пожав плечами, погрузился в туман, вновь обретя уверенность. Однако, не сделав и пяти шагов, Мэтью почувствовал, как земля осела у него под ногами, споткнулся, упал и внезапно оказался по колено в иле и тине. Он дотянулся до пучка травы, но тот утонул под его тяжестью. Парень стал брыкаться, но ноги не слушались его. Он предпринял новую попытку, и одна нога вырвалась из трясины, но когда Мэтью рванулся вперед, безрассудно, охваченный паникой, то оказался еще глубже в воде и теперь беспомощно барахтался, колотя по тине руками. Мэри слышала, как бедняга вопит от страха, и как кроншнеп поднялся с болота перед ним, хлопая крыльями и издавая скорбный крик. Когда кроншнеп скрылся из виду, исчезнув за гребнем земли, болото уже снова было спокойно; только несколько травинок дрожало на ветру, и стояла тишина.

Мэри повернулась спиной к Килмару и побежала через пустошь, спотыкаясь о вереск и камни, и не останавливалась, пока болото не исчезло за холмом, а утес не скрылся из виду. Она забрела дальше, чем собиралась, и путь домой оказался длинным. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем последний холм был покорен и остался позади, а высокие трубы трактира «Ямайка» возникли перед ней над извилистой дорогой. Пересекая двор, Мэри с замиранием сердца заметила, что дверь конюшни открыта и пони стоит внутри. Джосс Мерлин вернулся.

Она открыла дверь как можно тише, но та царапала по каменным плитам и протестующе скрежетала. Звук разнесся по тихому коридору, и через минуту из глубины дома, наклонив голову под притолокой, появился хозяин. Рукава его рубашки были закатаны выше локтя, а в руке он держал стакан и салфетку. Казалось, трактирщик пребывал в прекрасном настроении, потому что неистово закричал на Мэри, размахивая стаканом.

— Эй, — проревел он, — нечего корчить унылую рожу. Ты что, не рада меня видеть? Ты очень по мне скучала?

Мэри сделала попытку улыбнуться и спросила, приятной ли была поездка.

— Какое к черту приятной, — ответил он. — Я получил деньги, а на остальное мне плевать. Я не во дворце у короля гостил, если ты это имеешь в виду.

Он громко расхохотался своей шутке, и из-за его плеча выглянула жена, согласно и глупо улыбаясь.

Как только смех хозяина умолк, улыбка исчезла с лица тети Пейшенс. К ней снова вернулись напряженное, затравленное выражение и остановившийся, почти идиотски изумленный взгляд, который у нее обычно появлялся в присутствии мужа.

Мэри сразу поняла, что той маленькой свободы, которой ее тетя наслаждалась всю прошедшую неделю, нет и в помине, и что она опять стала прежним нервным, истерзанным существом.

Мэри повернулась, чтобы подняться к себе в комнату, но Джосс окликнул ее.

— Эй, — сказал он, — не вздумай прятаться сегодня вечером. Для тебя будет работа в баре, рядом с твоим дядей. Ты что, не знаешь, какой сегодня день недели?

Мэри задумалась. Она потеряла счет времени. Кажется, она села в дилижанс в понедельник? Значит, сегодня суббота — субботний вечер. Тогда понятно, что имеет в виду Джосс Мерлин. Сегодня в трактире «Ямайка» соберутся люди.

Они приходили поодиночке, люди пустошей, пересекая двор быстро и тихо, как будто не хотели, чтобы их увидели. В тусклом свете им недоставало материальности, они казались всего лишь тенями, когда огибали стену и проходили под навесом главного входа, чтобы постучаться в дверь бара, после чего их впускали. Некоторые несли фонари, но мерцающий свет их, видимо, тревожил хозяев, потому что они пытались заслонить его, прикрывая фонари плащами. Один или двое гостей въехали во двор на пони, чьи копыта звонко стучали по камням. Это цоканье странно звучало в ночной тишине, а за ним следовал и скрип дверных петель в конюшне и приглушенные голоса мужчин, заводивших своих пони в стойла. Другие гости, еще более скрытные, не имели при себе ни лампы, ни фонаря и проносились через двор в низко надвинутых шляпах, до самого подбородка закутавшись в плащи, самой таинственностью своих движений выдавая желание остаться незамеченными. Видимой причины для такой скрытности не было, ибо любой путник, проходящий по дороге, мог видеть, что сегодня трактир «Ямайка» оказывает гостеприимство. Свет струился из окон, обычно наглухо закрытых и запертых, и по мере того, как вечерело и проходил час за часом, в воздухе все слышнее были голоса. Временами раздавались пение и возгласы, и раскаты смеха, показывавшие, что посетители трактира, пришедшие крадучись и будто стыдясь, едва лишь укрывшись в доме, позабыли страх и, оказавшись в тесноте бара вместе со своими товарищами, зажгли трубки, наполнили стаканы и отбросили всякую осторожность.

Странные люди собрались здесь, в баре, вокруг Джосса Мерлина. Надежно защищенная стойкой бара и полускрытая батареей бутылок и стаканов, Мэри могла разглядеть всю компанию и остаться при этом незамеченной. Они развалились на табуретах и растянулись на скамьях, прислонились к стене, навалились на столы; один или двое, чьи головы или желудки оказались слабее, чем у других, уже валялись на полу. Почти все посетители были грязны, оборванны, неопрятны, со спутанными волосами и сломанными ногтями: бродяги, шатуны, браконьеры, воры, конокрады, цыгане. Здесь были фермер, потерявший ферму из-за собственной недобросовестности и неумения справляться с работой; пастух, который поджег стог своего хозяина; барышник, сбежавший от расправы из Девона, где на него спустили собак. Один парень чинил башмаки в Лонстоне и под прикрытием своего ремесла торговал краденым; другой, который сейчас в пьяном забытьи валялся на полу, служил когда-то помощником капитана шхуны в Пэдстоу и посадил свое судно на мель. Коротышка, примостившийся в дальнем углу, грызя ногти, был рыбаком из Порт-Айзека, и ходили слухи, что он хранит дома золотой клад, завернутый в чулок и спрятанный в печной трубе; но откуда взялось это золото — никто не мог сказать. Здесь были люди, жившие по соседству, под сенью скалистых гор, и не знавшие иной земли, кроме вересковых пустошей, болот и гранита; один из гостей Джосса пришел пешком, без фонаря, с Тесного болота за Ратфором, перемахнув через холм, называвшийся Бурым Вилли; другой явился из Чизринга и теперь сидел, уткнувшись лицом в кружку пива, положив на стол сапоги, бок о бок с бедным полоумным парнем, который приковылял по тропинке из Дазмэри. У этого последнего было родимое пятно во всё лицо, словно огромное багровое клеймо, и он все время щипал его и оттягивал щеку, так что Мэри, которую отделяла от парня только батарея бутылок, затошнило, и она чуть не упала в обморок. Что же до запаха прокисшего пива, табачного дыма и зловония, исходившего от кучи немытых тел, то девушка физически чувствовала, как в ней поднимается отвращение, и понимала, что долго ей не выдержать. К счастью, Мэри не надо было двигаться среди гостей; в ее обязанности входило находиться за стойкой бара, оставаясь как можно незаметнее, по мере надобности мыть и вытирать стаканы и снова наполнять их из пивного крана или из бутылки, а Джосс Мерлин уже сам передавал их своим клиентам или поднимал откидную доску бара и выходил в комнату, смеясь с одним, переругиваясь с другим, кого-то хлопая по плечу, кому-то кивая головой. После первого взрыва веселья, первых любопытных взглядов, пожиманий плечами и смешков компания, собравшаяся в трактире, перестала обращать внимание на Мэри. Они приняли ее как племянницу хозяина, нечто вроде прислуги жены Мерлина, как она и была представлена, и хотя кое-кто помоложе с удовольствием заговорил бы с девушкой и даже приударил бы за ней, но все они в присутствии хозяина были осторожны, опасаясь, что любая допущенная ими фамильярность может его рассердить, так как Джосс, возможно, доставил ее в «Ямайку» для своего собственного удовольствия. Так что Мэри не трогали, к ее большому облегчению, хотя если бы девушка знала причину их сдержанности, она в ту же ночь убежала бы из бара, сгорая от стыда и отвращения.

Тетя не появлялась перед клиентами, хотя Мэри временами видела ее тень за дверью и слышала шаги в коридоре, а один раз заметила ее испуганные глаза, глядящие в дверную щелку. Вечер казался нескончаемым, и Мэри жаждала избавления. Воздух был так насыщен дымом и спертым дыханием, что с трудом можно было разглядеть другой конец комнаты, и ее усталым, закрывающимся глазам лица мужчин представлялись бесформенными и искаженными, состоящими только из волос и зубов, с непомерно большими ртами. Те, кто уже напился под завязку и не мог больше принять ни капли, лежали на скамейках или на полу, словно мертвые, уткнувшись лицами в ладони.

Те, кто еще был достаточно трезв, чтобы держаться на ногах, столпились вокруг грязного маленького мерзавца из Редрута, который сделался душой общества. Шахта, на которой он прежде работал, теперь лежала в развалинах, и он пустился бродяжничать в качестве лудильщика, разносчика, побирушки и постепенно собрал целую коллекцию омерзительных песен, возможно, извлеченных им из грязных недр чернозема, где он когда-то чуть не похоронил себя заживо, и вот теперь всеми этими перлами он развлекал компанию в трактире «Ямайка».

От хохота, которым встречали его сальные остроты, дрожала крыша, и все это перекрывал рев самого хозяина. Мэри чувствовала нечто отталкивающее в этом безобразном, визгливом смехе, который каким-то странным образом не содержал в себе ни единой ноты веселья, но разносился по темным каменным коридорам и пустым комнатам наверху; он казался девушке каким-то вымученным. Разносчик выставил на потеху несчастного идиота из Дазмэри, который, совсем обезумев от выпивки, утратил всякий контроль над собой и, не в силах подняться, ползал по полу, как животное. Гости водрузили его на стол, и разносчик заставил идиота повторять слова своих песен, дополняя их действиями, под неистовый хохот толпы; и бедная скотина, возбужденная аплодисментами и поощрительными криками, отплясывала на столе, визжа от удовольствия и царапая свое родимое пятно сломанным ногтем. Мэри больше не могла этого вынести. Она тронула дядю за плечо, и тот обернулся к ней; по его лицу, раскрасневшемуся от жары, стекали струйки пота.

— Я больше не могу, — сказала девушка. — Вам придется самому позаботиться о своих друзьях. Я иду наверх, к себе в комнату.

Трактирщик вытер пот со лба рукавом рубашки и глянул на племянницу сверху вниз. Она с удивлением увидела, что он, хотя и пил весь вечер, остался трезв, и если и верховодил всей этой буйной, ошалевшей компанией, то явно знал, что делает.

— С тебя хватит, правда? — сказал Джосс. — Небось думаешь, что ты чересчур хороша для таких, как мы? Вот что я тебе скажу, Мэри. Ты спокойно простояла сегодня за стойкой, и за это ты должна на коленях благодарить меня. Они тебя не тронули, моя милая, потому что ты моя племянница, но если б ты не имела чести ею быть — ей-богу, сейчас от тебя мало что осталось бы! — Трактирщик зашелся смехом и больно ущипнул девушку за щеку. — А теперь убирайся, — сказал он, — как-никак уже почти полночь, и ты мне больше не нужна. Сегодня ты запрешь свою дверь, Мэри, и опустишь ставень. Твоя тетя уже час как лежит в постели, с головой укрывшись одеялом.

Дядя понизил голос. Нагнувшись к ее уху и схватив племянницу за запястье, он заломил ей руку за спину так, что девушка вскрикнула.

— Вот так-то, — сказал он, — это вроде как наказание впрок, и ты теперь знаешь, чего ждать. Держи рот на замке, и я буду обращаться с тобой как с ягненком. Негоже проявлять любопытство в трактире «Ямайка», и я тебя заставлю помнить об этом. — Джосс уже не смеялся, а нахмурясь, пристально смотрел на Мэри, как будто читая ее мысли. — Ты не такая дура, как твоя тетка, — медленно проговорил он, — вот в чем беда. У тебя умная обезьянья мордочка, и ты, как обезьянка, любишь все разнюхать, до всего докопаться, и тебя нелегко напугать. Но вот что я тебе скажу, Мэри Йеллан: я сломаю этот твой ум, если ты дашь ему волю, и твое тело я тоже сломаю. А теперь отправляйся наверх, в постель, и чтобы я больше тебя сегодня не слышал.

Дядя отвернулся от нее и, все еще хмурясь, взял стакан со стойки и принялся снова и снова вертеть его в руках, протирая тряпкой. Презрение в глазах девушки, должно быть, обеспокоило трактирщика, потому что его хорошее настроение мгновенно исчезло, и он отшвырнул стакан в припадке раздражения, разбив его вдребезги.

— Снимите с этого чертова идиота одежду, — прогремел он, — и отправьте его нагишом домой к мамочке. Может быть, ноябрьский воздух охладит его багровое лицо и излечит парня от собачьих ужимок. Он давно уже тут всем в «Ямайке» надоел.

Разносчик и его команда взвыли от восторга и, опрокинув несчастного недоумка на спину, стали срывать с него куртку и брюки, а ошалевший парень беспомощно отбивался от них руками, блея, как овца.

Мэри выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь, и пока она, закрыв уши ладонями, поднималась по скрипучей лестнице, всё никак не могла отделаться от преследующих ее звуков хохота и дикого пения, которые эхом отдавались в холодном коридоре и следовали за девушкой в ее комнату, проникая сквозь щели в дощатом полу.

Мэри стало совсем плохо, и она бросилась на кровать, обхватив голову руками. Внизу, во дворе, началось вавилонское столпотворение: галдеж, визг и хохот; поток света от мечущегося фонаря отбрасывал луч ей в окно. Девушка встала и опустила ставень, но прежде успела заметить очертания дрожащей голой фигуры, огромными скачками удирающей через двор и вопящей, как заяц. Несчастного преследовала кучка улюлюкающих, гогочущих людей, возглавляемая гигантской фигурой Джосса Мерлина, щелкающего кнутом над головой.

Мэри сделала так, как велел ей дядя. Торопливо разделась и забралась в постель, натянула одеяло на голову и заткнула пальцами уши с единственной целью — быть глухой к ужасу и разгулу там, внизу; но даже зажмурив глаза и уткнувшись лицом в подушку, она видела лицо бедного идиота с огромным багровым пятном, обращенное к мучителям, и слышала слабый отзвук его крика, когда тот свалился в канаву.

Она лежала в том полубессознательном состоянии, которое подстерегает нас на границе сна, когда события прошедшего дня теснятся в голове и беспорядочно смешиваются. Перед нею маячили разные образы и лица незнакомых людей. Мэри казалось, что она бредет через пустошь, где огромный утес на Килмаре возвышается над окрестными холмами, и одновременно она видела тонкую лунную дорожку на полу своей комнаты и слышала поскрипывание ставня. Сперва снаружи раздавались голоса, потом их не стало слышно; где-то далеко по большой дороге вскачь пронесся конь и прогромыхали колеса, но теперь все было тихо. Мэри заснула, но вдруг, совершенно внезапно, почувствовала, как что-то рухнуло в том душевном покое, который окутывал ее. Девушка мгновенно проснулась и села в постели, лунный свет струился на ее лицо.

Мэри прислушалась; сперва она ничего не услышала, кроме биения своего собственного сердца, но через несколько минут до нее донесся другой звук, на этот раз из-под пола ее комнаты — что-то тяжелое волокли по каменным плитам нижнего коридора, и ноша эта ударялась о стены.

Она поднялась с постели, подошла к окну и чуть-чуть приоткрыла ставень. Снаружи, во дворе, остановилось пять повозок. Три были крытые, в каждую впряжено по паре лошадей, а другие две — просто телеги. Одна из крытых повозок стояла прямо под дверным навесом, и от лошадей шел пар.

Вокруг повозок собрались некоторые из тех, кто вечером пил в баре: сапожник из Лонстона стоял под окном Мэри и говорил с барышником; моряк из Пэдстоу пришел в себя и поглаживал голову лошади; разносчик, который мучил бедного придурка, залез в одну из телег и что-то поднимал со дна. Во дворе были и незнакомцы, которых Мэри раньше не видела. Она могла четко разглядеть их лица благодаря лунному свету, яркость которого, видимо, тревожила этих людей, так как один из них указал наверх и покачал головой, а его спутник пожал плечами, причем третий, очевидно, пользовавшийся авторитетом, нетерпеливо махнул рукой, как бы заставляя их поторопиться, и все трое одновременно повернулись и прошли в трактир. Тем временем перетаскивание тяжестей продолжалось, и Мэри, не сходя с места, без труда могла проследить его направление. Что-то волокли по коридору в дальнюю комнату с заколоченным окном и запертой на засов дверью.

Она начала понимать. Тюки привозили в повозках и выгружали в трактире «Ямайка». Они хранились в запертой комнате. От лошадей шел пар, значит, они покрыли большое расстояние — возможно, от самого берега, — и как только повозки разгрузят, они уедут, растворившись в ночи так же быстро и безмолвно, как появились.

Люди во дворе работали быстро, не теряя времени. Содержимое одной из крытых повозок не отнесли в трактир, а переложили на телегу, въехавшую во двор. Тюки были разного размера и формы: большие, маленькие, длинные рулоны, обернутые соломой и бумагой. Когда телега оказалась заполнена, возница, чье лицо было Мэри незнакомо, забрался на облучок и уехал.

Остальные повозки разгружали одну за другой, тюки или увозили со двора в телегах, или заносили в дом. Все делалось молча. Те самые люди, которые не так давно орали и пели, теперь были трезвы, спокойны и заняты делом. Казалось, даже лошади понимают необходимость соблюдать тишину, потому что они стояли неподвижно.

Джосс Мерлин вышел из двери, рядом с ним разносчик. Несмотря на холод, оба были без курток и шляп, с рукавами, закатанными до плеч.

— Это все? — тихо спросил трактирщик, и возница последней повозки кивнул в ответ и поднял руку.

Люди стали залезать в повозки. Некоторые из тех, кто пришел в трактир пешком, поехали с ними, чтобы на пару миль сократить длинный путь домой. Они не остались без вознаграждения; все несли какую-нибудь поклажу: ящики за плечами, узлы под мышкой; а сапожник из Лонстона не только нагрузил своего пони набитыми до отказа переметными сумами, но и к самому себе кое-что добавил, в несколько раз увеличившись в обхвате по сравнению с тем, каким он прибыл сюда.

Итак, повозки и телеги покидали трактир одна за другой, со скрипом выезжая со двора странной погребальной процессией, некоторые поворачивали на север, некоторые — на юг, выезжая на большую дорогу, пока все не уехали, и во дворе не осталось никого, кроме одного человека, которого Мэри раньше не видела, разносчика и самого хозяина трактира «Ямайка».

Они тоже повернулись и ушли обратно в дом, и двор опустел. Девушка услышала, как они идут по коридору по направлению к бару, затем их шаги затихли в отдалении, хлопнула дверь.

Не было слышно никаких звуков, только хрипло тикали ходики в прихожей. После резкой жужжащей ноты, предшествующей бою, часы пробили три раза и продолжали тикать дальше, хрипя и задыхаясь, как умирающий, который никак не может перевести дух.

Мэри отошла от окна и села на кровать. Холодный воздух обдувал девушке плечи, она задрожала и потянулась за шалью. Даже подумать о сне было невозможно. Она слишком основательно проснулась, слишком напряжены были все ее нервы, и хотя неприязнь к дяде и страх перед ним жили в ней по-прежнему, возросший интерес и любопытство взяли верх. Теперь Мэри кое-что понимала в его делах. То, что она видела сегодня ночью, было контрабандой в крупных размерах. Несомненно, трактир «Ямайка» для этой цели расположен идеально, и дядя, должно быть, купил его именно из этих соображений. Конечно, все его разговоры о возвращении в места своего детства — полная чушь. Трактир стоял в одиночестве на большой дороге, которая вела с юга на север, и Мэри понимала, что любой человек, мало-мальски обладающий организаторскими способностями, легко наладит переправку товара от берега моря до реки Тамар, с перевалочным пунктом и главным складом в трактире.

Чтобы дело процветало, нужны были шпионы по всей округе; отсюда моряк из Пэдстоу, башмачник из Лонстона, цыгане и бродяги, и гадкий маленький разносчик.

И все же, при всех своих несомненных достоинствах, энергии и том страхе, который его невероятная физическая сила должна была вызывать в соучастниках, обладал ли Джосс Мерлин достаточной сообразительностью и хитростью, чтобы возглавлять такое предприятие? Действительно ли он планировал каждое передвижение и каждый рейс и, всю прошедшую неделю отсутствуя дома, занимался приготовлениями к сегодняшней работе?

Похоже, что так оно и было. Мэри не видела другого объяснения, и хотя ее отвращение к трактирщику возросло, нельзя было не отнестись с уважением к его умению организовать дело.

Ведь все это нужно было контролировать, тщательно подбирать людей толковых, хотя и обладавших грубыми манерами и дикой наружностью, иначе не удалось бы так долго избегать столкновения с законом. Судья, заподозривший контрабанду, обязательно первым делом подумал бы о трактире, если только он сам не был в доле. Мэри нахмурилась, подперев ладонью подбородок. Если бы не тетя Пейшенс, она прямо сейчас вышла бы из трактира, нашла дорогу в ближайший город и донесла на Джосса Мерлина. Дядюшка мигом оказался бы в тюрьме, и остальные негодяи вместе с ним, и торговле настал бы конец. Однако бесполезно затевать все это без тети Пейшенс, но та все еще хранила собачью преданность мужу, что делало задачу трудной, а в данный момент — и вовсе неразрешимой.

Мэри снова и снова обдумывала, как лучше поступить. Она не была уверена, что во всем разобралась. Трактир «Ямайка» — притон воров и браконьеров, которые ведут выгодную контрабандную торговлю между побережьем и Девоном, по-видимому, их возглавляет ее дядя. Это ясно. Ну, а если она видела только часть дела и ей предстоит еще многое узнать? Девушка вспомнила ужас в глазах тети Пейшенс и ее слова, произнесенные шепотом в тот первый вечер, когда тени ранних сумерек поползли по полу кухни: «В „Ямайке“ творятся такие вещи, Мэри, о которых я не смею даже заикнуться. Скверные вещи. Ужасные дела, о которых я никогда не смогу тебе рассказать; я даже себе самой боюсь в них признаться». Помнится, сказав это, тетушка заковыляла к себе в комнату, запуганная и бледная, с трудом волоча ноги, как старое усталое животное.

Контрабанда — дело опасное; она является преступным промыслом и строго запрещена законами страны. Но такое ли уж это ужасное зло? Мэри не могла в этом разобраться. Она нуждалась в совете, но спросить было некого. Девушка оказалась совсем одна в мрачном и отвратительном мире, который ей вряд ли удастся изменить к лучшему. Будь Мэри мужчиной, она спустилась бы сейчас вниз и бросила вызов Джоссу Мерлину, а заодно и его друзьям. Да, она дралась бы с ними и пролила бы кровь, если бы только ей удалось это сделать. А потом — прочь, верхом на лошади, с тетей Пейшенс позади в седле. И скакать вниз, на юг, обратно к дружелюбному берегу Хелфорда, и обосноваться на ферме неподалеку от Могана или Гвика, и чтобы тетя вела домашнее хозяйство.

Однако в мечтах пользы мало; нужно смотреть в лицо нынешней действительности — и делать это смело, если хочешь чего-нибудь добиться.

Вот она сидит на кровати, девушка двадцати трех лет, в нижней юбке и шали, и ее мозг — единственное оружие, которое она может противопоставить человеку в два раза ее старше и в восемь раз сильнее. И если только этот человек поймет, что она сегодня ночью все видела из окна, он просто возьмет Мэри рукой за шею и, слегка надавив большим и указательным пальцами, положит конец ее любопытству.

И Мэри дала себе зарок. Раньше она это делала только один раз в жизни, когда в Манаккане за ней погнался бык; тогда ей тоже требовалось придать себе даже не просто смелости, но дерзкой, безрассудной отваги.

— Я никогда не выкажу страха перед Джоссом Мерлином и ни перед кем другим, — сказала себе девушка. — И чтобы доказать это, я прямо сейчас спущусь вниз, в темный коридор, и взгляну, что они там делают в баре, а если дядя меня убьет, я сама буду виновата.

Мэри торопливо оделась и натянула чулки, но обуваться не стала. Затем, открыв дверь, она с минуту постояла, прислушиваясь, но ничего не услышала, кроме медленного сдавленного тиканья часов в прихожей.

Девушка прокралась в коридор и подошла к лестнице. Она уже знала, что третья ступенька сверху скрипит, и последняя тоже. Мэри ступала осторожно, одной рукой опираясь на перила, а другой на стену, чтобы уменьшить свой вес, и так спустилась в темную прихожую у входной двери. Там ничего не было, кроме единственного шаткого стула и темного силуэта старинных напольных часов. Их сиплое дыхание громко раздавалось у девушки над ухом и нарушало тишину, словно живое существо. В прихожей было темно, как в погребе, и хотя Мэри знала, что она здесь одна, само одиночество уже казалось угрожающим, а закрытая дверь в пустующую гостиную внушала подозрения.

Воздух был затхлый и душный, по контрасту с холодными каменными плитами, от прикосновения к которым стыли ее ноги в одних чулках. Пока Мэри медлила, набираясь смелости, чтобы продолжить путь, луч света внезапно ворвался в коридор в глубине прихожей, и она услышала голоса. Дверь бара, должно быть, распахнулась и кто-то вышел, потому что чьи-то шаги проследовали на кухню и через несколько минут вернулись обратно, но кто бы это ни был, он оставил дверь по-прежнему приоткрытой, так как приглушенный шум голосов продолжал звучать и луч света остался на месте. Мэри испытывала искушение подняться обратно вверх по лестнице, в свою спальню, и искать спасения во сне, но внутри нее сидел какой-то неугомонный демон любопытства, и он-то и потащил девушку к дальнему коридору и заставил ее прижаться к стене всего в нескольких шагах от двери бара. Ее лоб и ладони покрылись испариной, и сперва Мэри ничего не слышала, кроме громкого биения собственного сердца. Дверь была открыта достаточно широко для того, чтобы она могла видеть откидную стойку бара и батарею бутылок и стаканов, а прямо перед собой — узкую полоску пола. Осколки стакана, разбитого дядей, по-прежнему лежали там, куда упали, а рядом с ними виднелось коричневое пятно от пива, пролитого чьей-то нетвердой рукой. Мужчины, должно быть, сидели на скамьях у противоположной стены, потому что Мэри их не видела. Всё замолкло, а затем внезапно прозвучал мужской голос, дрожащий и высокий — голос незнакомца.

— Нет, и еще раз нет, — сказал он. — Говорю вам в последний раз: я в этом не участвую. Я порываю с вами раз и навсегда и расторгаю наше соглашение. Это убийство — то, что вы заставили меня сделать, мистер Мерлин; по-другому не назовешь — настоящее убийство.

Голос, звучавший высоко и напряженно, вдруг дрогнул на последней ноте, как если бы говоривший оказался захвачен силой своих чувств и утратил власть над собственной речью. Кто-то — несомненно, сам хозяин — тихо ему ответил, но Мэри не смогла расслышать слов. Затем его речь прервал гогочущий смех, который Мэри узнала. Он принадлежал разносчику. Смех этот звучал недвусмысленно — он был оскорбительным и грубым.

Должно быть, в ответе заключался какой-то намек, потому что незнакомец снова заговорил — быстро, словно обороняясь.

— Повесить, да? — сказал он. — Я уже рисковал быть повешенным и не боюсь за свою шею. Нет, я думаю о своей совести и о всемогущем Господе; и хотя я готов с кем угодно сойтись в честной драке и понести наказание, если нужно, но коли дело доходит до убийства невинных людей, среди которых, к тому же, могут оказаться женщины и дети, это прямая дорога в ад, Джосс Мерлин, и вы это знаете не хуже меня.

Мэри услышала скрип стула, незнакомец поднялся на ноги, но в тот же миг кто-то грохнул кулаком по столу и выругался. Тут ее дядя в первый раз повысил голос.

— Не так быстро, мой друг, — сказал он, — не стоит спешить. Ты увяз в этом деле по самую шею, и черт побери твою проклятую совесть! Говорю тебе, теперь нет пути назад, слишком поздно; слишком поздно для тебя и для всех нас. Я сомневался в тебе с самого начала, меня смущали твои джентльменские замашки и чистые манжеты, и ей-богу, я оказался прав. Гарри, запри дверь на засов и заложи доской.

Внезапно вспыхнула драка. Мэри услышала крик и звук падающего тела, и в то же самое время стол рухнул на пол, а дверь во двор захлопнулась. Разносчик еще раз засмеялся, гнусно и непотребно, и стал насвистывать одну из своих песен.

— Может, пощекочем его, как дурачка Сэма, — предложил он, прервавшись на середине. — Полагаю, он окажется совсем крошкой без своей изящной одежки. Мне бы очень сгодились его часы с цепочкой: у бедняков с большой дороги вроде меня нет денег на то, чтобы покупать часы. Пощекочи его кнутом, Джосс, и посмотрим, какого цвета у него кожа.

— Заткни пасть, Гарри, и делай что велят, — ответил трактирщик. — Стой где стоишь, у двери, и проколи его ножом, если он попытается пройти мимо. А теперь послушай-ка, мистер служитель правосудия, или кто ты там есть в городе Труро: ты сегодня одурачил сам себя, но тебе не удастся одурачить меня. Тебе хотелось бы выйти за дверь, правда? И сесть на коня, и удрать в Бодмин? Да, а к девяти утра ты приведешь всех местных представителей закона в трактир «Ямайка» и полк солдат впридачу. Небось считаешь, что ты здорово придумал, да?

Мэри слышала тяжелое дыхание незнакомца, и должно быть, его как следует помяли в драке, потому что, когда он заговорил в ответ, голос его звучал прерывисто и сдавленно, как от боли:

— Делайте свое адское дело, если хотите. Я не могу вас остановить и даю вам слово, что не донесу на вас. Но присоединяться к вам я тоже не стану, и это мое последнее слово вам обоим.

Наступило молчание, а затем Джосс Мерлин заговорил снова.

— Берегись, — мягко сказал он. — Я слышал, как однажды другой человек сказал это, и через пять минут он уже болтал ногами в воздухе. Подвешенный на конце веревки, мой друг, и его большой палец не доставал до пола на полдюйма. Я еще поинтересовался, как ему нравится быть так близко к земле, но он не ответил. Веревка выдавила бедняге язык изо рта, и он перекусил его ровно пополам. Потом говорили, что он умирал почти восемь минут.

Стоявшая в коридоре Мэри почувствовала, как ее лоб и шея стали липкими от пота, а руки и ноги внезапно как будто налились свинцом. Маленькие черные точки запрыгали у нее перед глазами, и с нарастающим чувством ужаса девушка поняла, что, возможно, сейчас упадет в обморок.

В голове у нее билась только одна мысль: нащупать дорогу назад, в пустынную прихожую и добраться до тени часов: что бы ни случилось, она не должна упасть здесь и быть обнаружена. Мэри попятилась прочь от лунной дорожки и ощупью двинулась вдоль стены. У нее дрожали колени, и она знала, что в любой момент они могут подогнуться. Внутри нее уже поднялась волна тошноты, и голова кружилась.

Голос дяди донесся издалека, как будто он говорил, закрыв руками рот.

— Оставь меня с ним наедине, Гарри, — сказал он. — Сегодня в «Ямайке» тебе больше делать нечего. Возьми его лошадь и проваливай, отпустишь ее по ту сторону Кэмелфорда. Я сам справлюсь.

Мэри кое-как нашла дорогу в прихожую и, едва соображая, что делает, повернула ручку двери гостиной и, запнувшись, ввалилась внутрь. Потом она скорчилась на полу, спрятав голову в колени.

Должно быть, на пару минут девушка и вправду потеряла сознание, потому что черные точки у нее перед глазами собрались в одно огромное пятно и весь мир вокруг стал черным. Однако положение, в котором Мэри упала, хорошо способствовало тому, чтобы снова прийти в чувство, и через мгновение она уже сидела, опершись на локоть и прислушиваясь к цокоту копыт во дворе. Девушка услышала, как животному, ругаясь, приказали стоять смирно, — это был голос Гарри-разносчика, — затем он, наверное, сел в седло и пришпорил каблуками пони, потому что топот копыт стал удаляться прочь со двора, вниз по большой дороге, и окончательно затих за склоном холма. Теперь ее дядя был в баре один со своей жертвой, и Мэри подумала, сможет ли она добраться до ближайшего жилья по дороге к Дазмэри и позвать на помощь. Это означало пеший переход в две или три мили по проселку через пустошь, прежде чем встретится первая пастушья хижина; по тому же проселку сегодня вечером удирал куда-то бедный идиот, и может быть, он и сейчас ждет и гримасничает на обочине канавы.

Мэри ничего не знала об обитателях хижины; возможно, они принадлежали к компании ее дяди, и в этом случае она прибежала бы прямо в западню. Тетя Пейшенс наверху, в постели, и она Мэри, конечно, не помощница, а скорее обуза. Ситуация безнадежная, и для незнакомца, кто бы он ни был, по-видимому, не осталось пути к спасению, если только он сам не договорится как-нибудь с Джоссом Мерлином. Обладая известной ловкостью, он мог бы одолеть дядю: теперь, когда разносчик ушел, трактирщик утратил численный перевес, хотя, конечно, физическая сила дяди говорила в его пользу. Мэри была близка к отчаянию. Если бы только где-нибудь нашлись ружье или нож, она могла бы ранить дядю или, по крайней мере, обезоружить его и дать несчастному возможность выбраться из бара.

Теперь девушка не думала о собственной безопасности: в конце концов, рано или поздно ее обнаружат, и нет смысла прятаться здесь, в пустой гостиной. Приступ головокружения и обморок были мгновенными, и Мэри презирала себя за слабость. Она поднялась с пола и, нажав обеими ладонями на щеколду, чтобы действовать как можно тише, на несколько дюймов приоткрыла дверь. В прихожей не слышалось ни звука, кроме тиканья часов, и луч света в дальнем коридоре погас. Дверь бара, по-видимому, была закрыта. Возможно, в этот самый миг незнакомец боролся за жизнь, боролся за возможность дышать, стиснутый в ручищах Джосса Мерлина, катаясь по каменному полу бара. Однако она ничего не слышала; что бы ни происходило за этой закрытой дверью, это происходило в тишине.

Мэри готова была еще раз выйти в прихожую и пробраться мимо лестницы в дальний коридор, но донесшийся сверху звук заставил ее остановиться. Скрипнула половица. Потом — минутная тишина, а затем звук повторился: тихие, осторожные шаги наверху. Тетя Пейшенс спала в другом конце дома, и Мэри сама слышала, как Гарри-разносчик минут десять назад уехал на пони. Девушка знала, что дядя в баре с незнакомцем, и никто не поднимался по лестнице с тех пор, как она сама по ней спустилась. Но вот доска опять скрипнула, и тихие шаги зазвучали снова. Кто-то находился в пустой комнате для гостей этажом выше.

Сердце Мэри опять заколотилось прямо об ребра, и дыхание участилось. Кто бы ни прятался наверху, он пробыл там много часов. Этот человек, наверное, выжидал там чего-то с раннего вечера; стоял за дверью, когда Мэри пошла спать. Если бы он появился позже, она услышала бы его шаги по лестнице. Возможно, неизвестный наблюдал в окно за прибытием повозок, как и она, и видел, как бедный недоумок с воплями бежал по дороге в Дазмэри. Девушку отделяла от него тонкая стенная перегородка, и он, конечно, слышал каждое движение Мэри — то, как она повалилась на постель, а потом — как одевалась и как открывала дверь.

Этот человек хочет остаться незамеченным, иначе он вышел бы на площадку; будь он одним из компании в баре, он, конечно, заговорил бы с Мэри; он бы поинтересовался ее передвижениями. Кто его впустил? Когда он мог войти в комнату? Должно быть, незнакомец прятался там, чтобы остаться невидимым для контрабандистов. Значит, он не один из них; он враг ее дяди. Шаги стихли, и хотя Мэри задержала дыхание и внимательно прислушалась, ничего не было слышно. Однако она не ошиблась, в этом девушка была уверена. Кто-то — возможно, союзник — прятался в комнате для гостей рядом с ней и мог помочь спасти незнакомца в баре. Мэри поставила ногу на нижнюю ступеньку лестницы, когда луч света снова вырвался из дальнего коридора. Она услышала, как распахнулась дверь бара. Это дядя направлялся в прихожую. Мэри не успела бы взобраться по лестнице, прежде чем тот завернет за угол, и ей пришлось быстро отступить обратно в гостиную и стоять, прижав дверь ладонью. В темноте прихожей трактирщик ни за что не заметит, что дверь не заперта.

Дрожа от возбуждения и страха, девушка ждала в гостиной и услышала, как хозяин прошел через прихожую и поднялся по лестнице на верхнюю площадку. Его шаги остановились у нее над головой, возле комнаты для гостей, и пару секунд дядя ждал, как будто тоже прислушиваясь к какому-то постороннему звуку. Потом он дважды очень тихо постучал в дверь.

Еще раз скрипнула половица, кто-то пересек комнату наверху, и дверь открылась. Сердце у Мэри оборвалось, и в него вернулось отчаяние. Значит, это не может быть враг ее дяди. Возможно, Джосс Мерлин впустил этого человека самым первым, в начале вечера, когда они с тетей Пейшенс подготавливали бар для компании, и гость затаился там, пока все не ушли. Похоже, это был какой-то близкий друг трактирщика, который не имел желания впутываться в дела нынешнего вечера и не показался даже хозяйской жене.

Ее дядя знал, что этот человек все время был наверху, вот почему он отослал разносчика. Он не хотел, чтобы разносчик видел его друга. Она поблагодарила Бога за то, что не поднялась по лестнице и не постучалась в дверь.