1967
" В окруженье порожистых рек, "
В окруженье порожистых рек, в диком мире гранита и гнейса, как ни горько, но знай, человек, — на друзей до конца не надейся. Нет, не то чтоб не верить в друзей — мне по сердцу надёжные души, — но стихийные силы сильней самой нежной и преданной дружбы. Рухнет камень, исчезнет стезя, друг протянет бессильную руку. Так не порть настроения другу и рассчитывай сам на себя. Ах! Так вот она правда и жизнь: в жаркий полдень, в холодную полночь всем, кто просит участья, — учись помогать, не надеясь на помощь. Но смотри: поскользнёшься и ты и услышишь, как в мире бескрайнем говорят на краю темноты ледяное дыханье воды с человеческим жарким дыханьем. 1967
ЮЖНЫЙ БЕРЕГ
И куда ты здесь взгляда ни кинь, все равно остаешься растерян: что за черт — всюду вечная синь или вечнозеленая зелень! Куст магнолии, лавровый лист, вечный воздух и вечное небо, а захочешь обнять кипарис, — разве мыслимо — вечное древо! Вся природа надменно твердит: нет на свете ни смерти, ни горя… Но смотрите, куда-то летит журавлиная стая вдоль моря. Не спеша, кое-как, тяжело улетают из отчего края, за крылом поднимая крыло, неожиданно напоминая, что на родине ветер свистит, что пустые поля почернели, что последний осиновый лист ждет в отчаянье первой метели. 1966
" А где дурачки городские, "
А где дурачки городские, народ не от мира сего, слепые и глухонемые — повымерли до одного. Блаженные, нищие духом, таинственным миром своим понятные древним старухам, причастные тварям земным. Бывало, Порфиша при встрече откроет трясущийся рот, и чувствуешь, что человечье в юродивом ищет исход. Вот&вот и промолвит такое… А что ему — совесть чиста и незачем благо земное и наша земная тщета. Сказал бы, да слов не хватило, чуть-чуть бы — да рухнула связь. Безумие вновь накатило, и вновь голова затряслась. Повымерла эта порода, здоровый пошел матерьял, но город лишился чего&то и что&то в лице потерял. Недаром от слабого слова на косноязычных устах величье царя Годунова однажды разрушилось в прах. 1968
" На невеликой памяти моей "
На невеликой памяти моей как много их прошло, шумя словами, фанатиков, трибунов, бунтарей с пылающими истиной очами. Я вспоминаю молодые дни гражданских свар, ниспроверженья взглядов, когда к обеду шествуют они, в кармане даже кукиша не спрятав. Ну, молодцы! За два десятка лет перебродило молодое тесто! Они умно клеймили белый свет, но каждому нашлось под солнцем место. Растят детей. Стареют. В меру пьют. Налаживают маленький уют. Общественный порядок охраняют. И, позабыв свою святую злость, на честно заработанную кость слюну чревоугодия роняют. 1968
СЛОВО
Я так и не вспомнил, что было на месте больших корпусов. Как много душа позабыла событий, людей, голосов! Но вдруг на углу переулка с названьем, звучащим мертво, из памяти вырвалось гулко старинное имя его… Старайтесь в угоду минуте, спешите за временем вслед, весь город переименуйте, — слова выплывают на свет. Слова, зароненные с детства, которые юная мать успела, как призрак наследства, нечаянно мне передать. Живое вершится живыми. Клубится строительный дым. Все верно. И все-таки имя живет по законам своим. Пускай, угрожая забвеньем, свистит над кварталами снег, но все, что утрачено зреньем, останется в слове навек. 1968
ДВА БОГАТЫРЯ
Как ты попросту сгинул, богатырь Святогор, Как великую силу растратил — ты врага не разбил, не освоил простор и нe вывернул камень-Алатырь. Ты по воле своей сам улегся в гробу, ты, смеясь, суеверья отринул, понадеясь на мощь, на авось, на судьбу, глянул в небо — и крышку надвинул. Друг подумал: потеха! Но крышки края вмиг срослись с гробовыми краями. — Что ты медлишь? Сымай! — и вцепился Илья, тащит крышку — аж кровь под ногтями! — Что ты тянешь? Руби! — друг ударил сплеча — вырос обруч из кованой стали… Слышен голос из гроба: — Спасайся, Илья, и молчи, чтобы люди не знали, как я сгинул… Не то легковерная Русь примет весть о бесславной кончине как знаменье… Вдохни мою силу, и пусть мать навеки забудет о сыне! 1969
" Непонятно, как можно покинуть "
Непонятно, как можно покинуть эту землю и эту страну, душу вывернуть, память отринуть и любовь позабыть, и войну. Нет, не то чтобы я образцовый гражданин или там патриот — просто призрачный сад на Садовой, бор сосновый да сумрак лиловый, тёмный берег да шрам пустяковый — это всё лишь со мною уйдёт. Всё, что было отмечено сердцем, ни за что не подвластно уму. Кто-то скажет: «А Курбский? А Герцен? — всё едино я вас не пойму. Я люблю эту кровную участь, от которой сжимается грудь. Даже здесь бессловесностью мучусь, а не то чтобы там где-нибудь. Синий холод осеннего неба столько раз растворялся в крови — не оставил в ней места для гнева — лишь для горечи и для любви. 1969
" Мне было жаль, что не поймет меня "
Мне было жаль, что не поймет меня тот, кто ни разу с жизнью не прощался, кто с нищею душой не возвращался в родимый дом на грани мглы и дня. Когда ночные тени за спиной, когда в глазах и под глазами тени и словно катафалка появленье из-за угла машины поливной. Когда на белом свете ни души, все спят вповалку — даже постовые… Как звонко разносили мостовые мои шаги в светлеющей тиши! Я шел и знал, что на моих губах осела соль мгновений быстротечных, иллюзии, развеянные в прах, горячий пепел заповедей вечных. Над головой светлели небеса, а в голове едва дымилась груда каких-то слов… Но птичьи голоса вдруг раздались, неясные покуда. Дохнуло ветром. Сладкий аромат привянувшего липового цвета ударил в ноздри. Середина лета. Так вот в чем дело: скоро листопад! Ах, эта жизнь! Печалюсь и люблю, что красота сроднилась с безобразьем, я заболел твоим разнообразьем, а ты меня толкаешь в колею! Как пахнут липы, влажные внутри, как все смешалось: тонкий запах тлена, и свежесть листьев, и дыханье ветра, и розовое золото зари. 1969
" Как в далекие годы, опять "
Как в далекие годы, опять ты погрузишься в гомон грачиный и в беспамятстве будешь стоять, окруженный весенней лощиной. Как отчетливы трели синиц, как сияет пушистая верба! Падай наземь хоть навзничь, хоть ниц, хочешь — в землю гляди, хочешь — в небо… Звякнул колокол. Значит, пора поклониться лесам и болотам, значит, вновь повернула тропа к человеческим вечным заботам. Но в росе остывающий след остается, и этого ради хорошо появиться на свет и, прощаясь, жалеть об утрате. 1969
" Поскользнулось копыто коня, "
Поскользнулось копыто коня, мускулистое конское тело напряглось, и подкова, звеня, по обрыву в стремнину слетела. Усмиряя невольную дрожь, я подумал: любимец удачи! Ты как можешь, как хочешь живешь хорошо, что не хочешь иначе. Что привык лошадям доверять, что проверил седло и подпругу… Чтобы душу свою не терять — будь влюбленным в судьбу и разлуку. Хоть немного, но выпало дней, заклейменных печатью свободы! Я когда-нибудь вспомню о ней, вспомню эти бродячие годы. Затоскую о воле своей, о стремнинах, где пляшут форели, где подковы моих лошадей в синих реках давно заржавели… 1969
" Законы охотничьей жажды "
Законы охотничьей жажды жестоки, а значит, не жаль, что в алые нежные жабры вонзилась колючая сталь. У птицы в сиянии зноя, у рыбы в сверканье ручья — у каждого вольная воля, у каждого доля своя. Умоюсь водой ледниковой, воды родниковой напьюсь, в хмелю от свободы суровой в зеленые травы свалюсь. Под рокот реки засыпая, увижу опять наяву, как блещет форель золотая, как бьется, кровавя траву. 1969
" Я научился засыпать в седле, "
Я научился засыпать в седле, рассчитывать опасное движенье, не торопясь угадывать во мгле ведущее к ночлегу направленье. Я вовремя почувствую беду, страх одолею и отпряну в страхе, а если где-то кожу обдеру, все заживает, словно на собаке. Я рад, что тело на краю земли все испытанья выдержало с честью. Окрепли ноги, руки обросли какой-то золотистой шерстью. Как изменилось тело! Но душа не может быть иной, хоть лезь из кожи. Она во власти суеверной дрожи в ночной простор глядит, едва дыша. Не замечая быстротечных дней, она живет иными временами, и будущее властвует над ней, и прошлое преследует тенями. Нет-нет услышу: с милыми людьми (на что ей эти реки, эти горы!) она ведет немые разговоры, глядит в слезах в родимые просторы, в другие ночи и другие дни. 1969
" Голубь ворочается в гнезде "
Голубь ворочается в гнезде, горная речка скулит по&собачьи. Где бы ты ни был, мой друг, тебе я в этот вечер желаю удачи. Шум водопада стоит в ушах, переполняет меня постепенно. Малые дети на ишаках едут домой с охапками сена. Вспыхнула искоркою звезда, горестно закричали птахи: малый птенец упал из гнезда, смотрит на человека в страхе. Без толку, глупый, чего пищать? Если уж вылупился — что делать? Мир не удастся перекричать, жизнь не получится переделать. Что&то случилось: с недавних пор я полюбил бессловесных тварей… На горизонте вершины гор медленно тают в розовой хмари. Там золотится Афганистан, тянется в Индию черная складка мимо зеленой горы Чильдухтар к снежным россыпям Туполанга. Множество самых прекрасных чувств время смело, словно листьев груду, только шиповника алый куст, странное дело, не позабуду. Как он зацвел на исходе дня цветом пламенным и воздушным и растерял лепестки огня в мире нежном и равнодушном. А в камыше цикады звенят, возле арыка шакалы воют. Чувствую: время придет — и меня воздух родины успокоит. Что-то я недоволен собой, мысли заняты посторонним. Все осторожничаю с судьбой, словно я заболел здоровьем. Чтоб не сломаться в заботах дней, не вспоминается нам о смерти. Несколько милых душе людей — вот что нас держит на белом свете. Пламя свечи. Шорох травы. Южное небо. Ветер. Прохлада. Тихо сливается шум в крови с шумом горного водопада. 1968
" Если час удавалось урвать — "
Если час удавалось урвать — все заботы свои, все печали забывала усталая мать за игрой на разбитом рояле. Вырывался из комнаты Григ, серебром заполняя округу, а под окнами слезы и крик — пьяный Витя калечит подругу. Уходила в туманы война, кое&как оживала Россия, а подростка сводила с ума то одна, то другая стихия. Черно-белые клавиши, Лист, девятнадцатый век, тарантелла… А на улице гомон и свист: мол, пора собираться на дело! Музыкальный и уличный шум, жизнь и слово… Веселая жалость, что сложилась судьба наобум, что высокое с низким смешалось. С той поры и пошла колея, завязались в душе два начала, две струи… И всеядность моя то губила меня, то спасала… 1970
" Я спринтером некогда был. "
Я спринтером некогда был. Упрешься шипами в колодки, спружинишь — и выплеснешь пыл под выстрел стартера короткий. Сто метров — не бег, а полет, несешься, и мира не видишь, и падаешь грудью вперед, чтоб все-таки выиграть финиш! Но время прошло, и теперь мне эти привычки не милы. Мне ближе уменье терпеть и точно рассчитывать силы. Недаром я нежно смотрю на медленный бег марафонца, когда, потемневший от солнца, он тень догоняет свою. 1970
" В бору шумит весенний ветр, "
Мы — дети страшных лет России…
А. Блок В бору шумит весенний ветр, его дыханье все влажнее… Мы — тоже дети страшных лет, и неизвестно, чьи страшнее. Когда в дыму горел вокзал, и мать металась вдоль перрона, — я сам от смерти уползал и, как щенок, из&под вагона, выглядывал на белый свет «в его минуты роковые»… Да что там! Не было и нет благих и безмятежных лет у нашей матери — России. В огне побед, в дыму клевет, в объятьях славы и позора мы жили… Но глядел весь свет на нас, не отрывая взора. Опять весна и синева! Гуляют по сосновым чащам ветра, и старая трава горит в огне животворящем. Не пряча глаз — вглядись в судьбу: увидишь знак преодоленья, начертанный на чистом лбу у молодого поколенья. Живи, мой сын! На белый свет гляди пристрастными глазами, прокладывай в пространстве след и знай: вы дети новых лет! Каких? — вы разберетесь сами! 1971
" Отспорила. Отбушевала. "
Отспорила. Отбушевала. Сгорела чуть ли не дотла… Каких умов завоевала! Каких сердец не сберегла! Одни вопросы и ответы… Но, ненавидя и любя, твои пророки и поэты не в силах выразить тебя. Настолько ты непостижима, что, ради Бога, — отпусти! Ловить все, что неуловимо, я не могу… Прощай. Прости. Ты снова жаждешь откровенья? Родного сына пожалей! Он просит одного: забвенья от бедной памяти своей. 1971
" Выйду в ночь и на зимнем ветру "
Выйду в ночь и на зимнем ветру в окружении темных заборов я такой разговор поведу — самый горький из всех разговоров. Я люблю этот город! Но что в нем меня и томит, и тревожит — он поймет меня лет через сто, а сегодня при жизни — не может. Я его понимаю — о чем говорят переулки и липы, прислоняюсь к воротам плечом, нежно слушаю древние скрипы. Я ему говорю: — Почему ты как сына меня не приветил? — А в ответ, устремляясь во тьму, в парке воет полуночный ветер и бесшумно поземку струит в громоздящихся к небу кварталах, где холодное пламя горит на объектах, великих и малых. 1971
" Как сотни лет тому назад, "
Как сотни лет тому назад, кричит петух в рассветной сини и дышит в окна старый сад дыханьем тлена и теплыни. На родине такая тишь, которой в мире не осталось, и только в ней ты растворишь свою февральскую усталость. Когда, вскипая у окна, сирень к тебе протянет ветви, обрывки золотого сна обволокут тебя, как в детстве. Но что за дело до тебя реке, распутице, равнине? Они, все сущее любя, тебя случайно сохранили. Земля не ведает утрат, и нет — но это не жестоко — в своем отечестве пророка, как сотни лет тому назад. 1971
" За чугунной оградой базар — "
За чугунной оградой базар — не какой-нибудь рынок, а птичий, Благовещенье… Как не пропал в наши дни этот древний обычай! Птицелов неуступчив и зол, от портвейна и солнца багровый. В тесной клетке снегирь и щегол — красногрудый и красноголовый. Получи! Торговаться не стану — не для этого в мире живу! Трешка выпорхнула из кармана, а щегол и снегирь — в синеву! Над заводом и над институтом, в темный лес к голосистым друзьям по своим неизвестным маршрутам, по таинственным синим путям… Ни любви и ни дружбы не надо, лишь бы горечь, затекшая в грудь, разошлась, чтоб встряхнуться крылато и весеннего звона глотнуть. Может, что-то мне в жизни простится — дай&то Бог… Ну а если и нет, все равно окрыленная птица вольной песенкой встретит рассвет. 1971
" Я, как в юности, снова приду "
Я, как в юности, снова приду постоять над высоким обрывом, помолчать на осеннем ветру — здесь на родине в давнем году в некий час я родился счастливым! Сколько лет, сколько зим, Боже мой! Но все так же чернеет ограда, так же стелется бор вековой, и все так же шумят надо мной липы Загородного Сада. 1970
" Все заповедные ручьи, "
Все заповедные ручьи, все берега и рощи детства я сыну в летний день вручил как неизбежное наследство. Владей! Я жил, как нищий князь, на сей земле под этой синью, и нынче, перед ней склонясь, я обнимаюсь с прежней жизнью. Я для того тебя родил, чтоб, глядя на твои движенья, я молодость свою продлил по всем законам возрожденья. Не сможешь — я еще смогу. Ты не осилишь — я осилю. Не будь передо мной в долгу и сам ищи свою Россию. Сам урони свою слезу, глядясь в простор, открытый взору, где каждый зверь имел в лесу себе положенную нору… Земля вздохнула, и тепло дождя и молодого сена меня легко обволокло и усыпило постепенно. 1971
" Почему, никого не любя, "
Почему, никого не любя, о себе ты так пылко хлопочешь? Хочешь, чтобы любили тебя? Милый мой, слишком многого хочешь! Хочешь, чтобы любили? За что? Не за то ли, что словом недужным бередишь в человеке все то, чтобы сделать его безоружным перед временем, перед судьбой… Ты, конечно, в желаниях волен, но чтоб кто-то был болен тобой — расплатись: будь и ты кем-то болен. Видишь: выжжена солнцем трава, лучший друг твой эпохой не понят, прибирает могилу вдова, майский ветер черемуху ломит. Этот мир со зверьми и людьми — он давно бы рассыпался прахом, если жизнь вдруг пошла бы под знаком бескорыстной и вечной любви. 1971
" Река чиста. "
Река чиста. Весь лед на берегах. Гудит шоссе в клубах весенней пыли. А птицы гнезда вьют на деревах, как тыщу лет назад все так же вили. Я вырвался из этого гнезда, но я не птица, чтобы ежегодно вновь обживать родимые места и щебетать по-птичьи беззаботно… Земля черна и дышит, как всегда, щемящим духом зелени и тлена. Грачи кричат вкруг старого гнезда — они во власти радостного плена. Кричат, кричат потомки тех грачей, с которыми я был знаком когда&то, когда мне был понятен строй речей щенка и ветра, тополя и дятла. Но я благословляю этих двух, бредущих в ночь по берегу в обнимку — они уносят жар сплетенных рук в хмельную даль, в клубящуюся дымку. Я вновь благословляю этот плен — твои, природа, розовые путы, но перед ним не преклоню колен, хоть сознаю значенье сей минуты. О Родина! Сегодня ты во мне, а потому ты во стократ дороже, и мы с тобой всю ночь наедине так говорим, что дрожь идет по коже… 1971
МАЛЬЧИК
Он сегодня катался на льдине, весь промок, но домой не идет. Захмелев от весенней теплыни, он костер на песке разведет. Будет молча слоняться средь лодок, от прохлады подняв воротник, этот миру неведомый отрок, вечный мальчик, мой тайный двойник… 1971
ВОСПОМИНАНИЯ
О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ
I Если жизнь начать сначала, в тот же день уеду я с Ярославского вокзала в вологодские края. Перееду через реку, через тысячу ручьев прямо в гости к человеку по фамилии Рубцов. Если он еще не помер, он меня переживет. Если он ума не пропил, — значит, вовсе не пропьет. Я скажу, мол, нет покою, разве что с тобой одним, и скажу, давай с тобою помолчим, поговорим. С тихим светом на лице он меня приветит взглядом. Сядем рядом на крыльце, полюбуемся закатом. II Ветер ладонями теплыми гладит лицо, как слепой. Женщина с полными ведрами движется по мостовой. Можно прожить припеваючи в мире, довольстве, тепле… Песня звучит вызывающе: «Э-эх! По-о-тонула во мгле!..» III Мы были с ним знакомы как друзья. Не раз в обнимку шли и спотыкались. Его дорога и моя стезя в земной судьбе не раз пересекались. Он выглядел как захудалый сын своих отцов… Как самый младший, третий… Но все-таки звучал высокий смысл в наборе слов его и междометий. Он был поэт: как критики твердят, его стихи лучатся добрым светом, но тот, кто проникал в тяжелый взгляд, тот мог по праву усомниться в этом. В его прищуре открывалась мне печаль по бесконечному раздолью, по безнадежно брошенной земле, — ну, словом, все, что можно звать любовью. А женщины? Да ни одна из них не поняла его души, пожалуй, и не дышал его угрюмый стих надеждою на них хоть самой малой. Наверно, потому, что женский склад в делах уюта, в радостях устройства внезапно упирался в этот взгляд, ни разу не терявший беспокойства. Лишь иногда в своих родных местах он обретал подобие покоя и вспоминал о прожитых летах, как ангел, никого не беспокоя. Ов точно знал, что счастье — это дым и что не породнишь его со Словом, вот почему он умер молодым и крепко спит в своем краю суровом, на Вологодском кладбище своем в кругу теней любимых и печальных… А мы еще ликуем и живем в предчувствии потерь уже недальних. А мы живем, и каждого из нас терзает все, что и его терзало, и потому, пока не пробил час, покамест время нас не обтесало, давай поймем, что наша жизнь — завет, что только смерть развяжет эти узы — ну, словом, все, что понимал поэт и кровный сын жестокой русской музы. IV А что же он сделал, тот гений, сваявший себе монумент из нескольких светлых прозрений и нескольких тёмных легенд? Но вы-то попробуйте сами хоть несколько нитей связать и вымученными устами хоть несколько истин сказать! Железо стандартной ограды, которых так много подряд… Но кажется, что листопады над ним чуть нежнее шумят. 1964–1971
" Запахи жизни минувшей "
Запахи жизни минувшей в подслеповатых домишках, вылинявшей, промелькнувшей и не описанной в книжках. Запахи свежего снега, ветра, летящего с юга, отзвуки прошлого века, эхо умершего звука. Ночью проснешься — капели бьют по стеклу равномерно. Льды на реке захрустели в это мгновенье, наверно. Матушка от непогоды стонет во сне, вспоминая радости или невзгоды, или причина иная. Зимние звезды потухли, вешние почки набухли. Сердце заныло, замлело, вздрогнуло, помолодело… 1972
" Сгустилась тьма, но вдруг из всех грачиных сил "
Сгустилась тьма, но вдруг из всех грачиных сил закаркали грачи и понеслись по кругу: должно быть, юный грач нечаянно отбил у друга своего неверную подругу. Я вышел на крыльцо — над кромкой черных лип сверкала, как алмаз, весенняя Венера, то доносился стон, то раздавался всхлип, то вся земля взахлеб рыдала и звенела… Опять весна трубит во все свои рога, самцы несут в гнездо истлевшую солому, но только те, кому судьба не дорога, глядят на небеса и равнодушны к дому. Я знаю, что они не выведут птенцов и не внесут свой вклад в уют земного мира. Они истратят век в кругу прекрасных снов и будут верить, что так повелела лира. Я не судья — кому гореть в каком огне, я знаю, что никто не может быть судимым… Как сладко свить гнездо на молодой земле! Как сладко быть никем не званым, не любимым! 1971
" Природа и бетон… Года "
Природа и бетон… Года пройдут, и, верно, час настанет, что их фатальная вражда в заоблачные выси канет. В конце концов и мы с тобой поймем единство нашей цели и примем весь уклад земной от гроба и до колыбели. В конце концов прикажет жизнь: пускай обнимутся покорно творенье рук и эта синь, которая нерукотворна. Все это будет… А пока железо режет куст ракиты и воет мутная Ока, срывая с набережной плиты. 1971
" Облака плывут в Афганистан, "
Облака плывут в Афганистан, Туполанг течет к Афганистану… Я еще от жизни не устал и до самой смерти не устану. Я подкрался, словно в забытьи, по гранитной осыпи к обрыву и рывком из бешеной струи выбросил сверкающую рыбу. И, очаг под камнем разведя, захмелел от золотого чаю… Отвечаю только за себя — больше ни за что не отвечаю! Отвечаю, что не пропаду, не сорвусь ни в пропасть и ни в реку… С деревом и с пламенем в ладу хорошо живется человеку. Без людских печалей и потерь я бы одиноким и свободным прожил век, когда бы, как форель, сердце было сильным и холодным. 1971
" Надоела мне радость чужая, "
Надоела мне радость чужая, надоело, с привычной тоской всю душевную стать обнажая, вам рассказывать, кто я такой. А в Небесных горах в это время с перевалов сползают снега, — знать, недаром в железное стремя по весне запросилась нога. Да спасет меня дело мужское — вьючить вьюки, седлать лошадей и в сверкающем лунном просторе вспоминать про любимых людей… 1971
" Бывало, я глядел не раз "
Бывало, я глядел не раз угрюмо и неутомимо, не опуская дерзких глаз, на вечные снега Памира. И по ночам, когда во мгле, блистая, вздрагивала млечность, я изменял моей земле Ради тебя, пустая вечность… А ныне я уже иной, и от твоей бездонной сини к своей поверхности земной я медленно клонюсь отныне. Гляжу с любовью на собак, и лошадей кормлю с ладони и нахожу в простых словах, спасенье от твоей погони. Теперь, когда со мной земля, тепло и нежность рук любимых, уже не радует меня холодный свет в твоих глубинах. Нет больше сил глядеть в упор… Прощай и не гляди с укором за то, что я потупил взор перед твоим слепящим взором. 1970
" Хотелось всего — и любви, "
Хотелось всего — и любви, и чести, и славы, и денег… Попробуй вот так поживи и выживи, мой современник! Живешь, и сгораешь дотла, и видишь — из пепла вставая, что первая юность прошла, и думаешь: где же вторая? Да что там! Не только меня законы природы коснулись. Я видел, как алчет земля, как певчие птицы проснулись и каждая тащит в гнездо какие&то жалкие крохи — так вот оно, доброе зло, его роковые истоки! …И вроде бы жил не скупясь, и вроде в рубашке родился, и все&таки, все-таки всласть тянь-шаньской воды не напился! И нище, и весело рос, и выбрал любимую долю, а шумом калужских берез никак не насытился вволю.
