1971
" Смыкаю тяжелые веки — "
Смыкаю тяжелые веки — опять пантопон виноват, что высокогорные реки в больничной палате шумят. Им вторят тянь&шаньские ели, колышется зной над хребтом, и жадно хватают форели приманку оскаленным ртом. От счастья едва ли не плача, я вновь бормочу в полусне о том, что судьба и удача еще благосклонны ко мне. Захваченный этой охотой, у белых снегов на виду бесшумной звериной походкой я вдоль по карнизу иду. Крадусь над сверкающей бездной, забыв о печали земной, и времени бег неизбежный обходит меня стороной. 1971
ПРОЩАНЬЕ С ТЯНЬ-ШАНЕМ
Благоуханная страна, всю жизнь звала меня не ты ли, чтоб синь твоя и желтизна в моей крови перебродили! Я забредал в такую даль, чтобы узнать за эти годы, как пьет в расщелинах миндаль твои заоблачные воды. Я видел, как, пронзая снег, средь поднебесного безлюдья тянулся розовый побег и трепетал от жизнелюбья. И я подслушал твой секрет, который выболтала птица: нельзя покинуть белый свет и ни во что не воплотиться. Прощай! Я не хочу спешить, но все же час пришел сознаться: затем, чтоб новой жизнью жить — от старой надо отказаться. Не верь, что молодость прошла, не плачь, что юность отзвучала — не могут выгореть дотла все жизнестойкие начала. Не потому ли, как привет, как обещанье жизни новой, кивнул мне на прощанье вслед подсолнух золотоголовый. 1970
" На пустынных просторах Сибири "
Вячеславу Шугаеву
На пустынных просторах Сибири мы встречали холодные зори, жили славно и сердцем платили за охоту, что пуще неволи. Полыхали цветы, отцветая, ожидая пришествия снега, и свистела утиная стая, улетая в тунгусское небо. Глухари осторожно кормились на кровавых брусничных полянах. Облака над Тунгуской теснились, словно души племен безымянных… Что нам время, когда между нами и землей столько связи извечной, что ручей из лесной глухомани прямо в Путь выливается Млечный! 1974
" Меня манили в царство льда "
Меня манили в царство льда азийских гор крутые тропы, и я влюблялся в города преуспевающей Европы. Я пил за праздничным столом и в Грузии, и на Памире, да так, что забывал о том, кто я и где меня вскормили. Я верить искренне привык, как русский по душевной шири, что всяческий народ велик по-своему в подлунном мире. А время шло. Росла душа согласно мировым законам, и я достигнул рубежа, как тот князь Игорь перед Доном. И вот, сплетя венок разлук, став гражданином мира вроде, я ощутил и понял вдруг: я часть России плоть от плоти — наследник всех её основ — петровских, пушкинских, крестьянских, её издревле вещих снов, её порывов мессианских… 1972
" Хорошо, что мы северный люд, — "
Хорошо, что мы северный люд, — снег и холод препятствуют гнили. Хорошо, что метели поют, что озимые в поле застыли. В темном небе сверкнула звезда, воробьи уползли под застрехи… Хорошо, что под толщами льда очищаются русские реки. В ночь Крещенья дышать тяжело и озноб пробегает по коже, но зато тем милее тепло и родные преданья дороже. Нет, не зря в ледовитый торос упирается русская карта: одинаково страшен мороз и для спида, и для Бонапарта. Поскользнешься в родной темноте, чертыхнешься в морозных потемках… Вспомнишь — мамонты спят в мерзлоте и алмазы хранят для потомков. 1974
" Ах, по Сибири "
Ах, по Сибири по свежему снегу лайка следит соболиный побег, а по России по белому свету ищет себя молодой человек. Пашню пахал бы, косил да сохатил, как твои деды, как бабки твои… Где ты родные замашки растратил, выбился из колеи? Он отвечает: — Ну что вы пристали? Душу смущает родимый простор… Сколько таких свою долю искали и не нашли до сих пор. 1974
ВЕСЕННИЙ ТУМАН
Что видится в этом тумане — какая житейская гладь? Быть может, какое желанье под этот туман загадать? Недаром в такие погоды, несущие теплую дрожь, клубятся грядущие годы иль прошлые — не разберешь. Недаром укрылись в тумане, ползущем с прибрежных полей, и новых громад очертанья, и контуры древних церквей. Колышутся милые лица, во мраке сияют глаза — вся жизнь и плывет и двоится, сбиваясь на все голоса. Как будто, сбираясь в дорогу, не я и не ты, а другой уходит с родного порога, и матери машет рукой. И линия черного бора едва проступает на свет, как эхо того разговора, которому тысяча лет… 1971
СЛУЧАЙ НА ШОССЕ
Вадиму Кожинову
Птица взмыла, но не удержалась — видно, воздух исчез под крылом, и влепилась в стекло, и осталось лишь пятно на стекле лобовом. То, что — птица, я понял не сразу, на баранке замлела рука. Я попал на хорошую трассу — можно выжать до ста сорока! Что мне помнить какую&то птаху, если надо глядеть да глядеть, чтобы вдруг на обгоне с размаху в голубой березняк не влететь. Я — в машине, а значит, не волен изменить предначертанный путь… Как хотите, а я не виновен: все равно бы не смог отвернуть, потому что вдоль вешнего леса, где ничто в этот миг не мертво, с тяжким свистом несется железо, попирая законы его. 1973
" От Великой ГЭС до Усть-Илима "
От Великой ГЭС до Усть-Илима вечных сосен черная гряда, красная строительная глина, светлая байкальская вода… Я люблю тебя, большое время, но прошу — прислушайся ко мне: не убей последнего тайменя, пусть гуляет в темной глубине. Не губи последнего болота, загнанного волка пощади, чтобы на земле осталось что-то, от чего щемит в моей груди. Пусть она живет счастливой болью и, прочтя свой жребий в небесах, всю земную волю и неволю в должный час благословит в слезах. День и ночь грохочут лесовозы. День и ночь в пустынный небосвод сладкий дым ангарской целлюлозы величавым облаком плывет. 1974
" Ты заметил — сменились ветра, "
Ты заметил — сменились ветра, свежим холодом издали тянет, и моя золотая пора со дня на день серебряной станет. Дунет ветер, взметнется листва, с нежным шелестом дрогнет рябина, и сверкнет над хребтом синева — даже глазу глядеть нестерпимо. Милый мой, попрощаемся, что ль, и, предчувствуя скорую вьюгу, сдержим в сердце взаимную боль, пожелаем удачи друг другу… Даже рябчик и тот, ошалев от простора, что ветер очистил, ослепленный, летит меж дерев и, конечно же, прямо на выстрел. 1973
НОЧИ В ЗИМОВЬЕ
Слишком долгие ночи у нас… То проснешься, то снова задремлешь. Печь остыла, и уголь погас. Дров притащишь — и снова затеплишь. Выйдешь на берег — Млечный поток вдруг придавит тебя красотою… Как застывшего пламени клок, желтый месяц повис над тайгою. Что услышишь? Ворчанье собак, да, не выдержав стужи, береза разорвется со звоном… А мрак все сильней, будто мало мороза! Что за ночь! Что за глушь! Что за тишь! Что поймешь в них и что в них услышишь? Или ересь в душе сочинишь, или образ, ликуя, напишешь. 1974
" Лучше нет погоды дождевой, "
Лучше нет погоды дождевой, лучше нет, да и не надо лучше. Хорошо, когда над головой сгрудились клубящиеся тучи. Время есть, пока струится дождь, поглядеть на прожитые годы и внезапно ощутить сквозь дрожь позабытый холодок свободы. Время есть. Еще шумит река, да весло мелькает в полумраке, и лежит тяжелая рука на хребте у преданной собаки. Вьется дым над крышей зимовья, предвещая близкую разлуку… Жаль, что эта лайка не моя — слишком преданно лизнула руку. 1974
" Уходит сын в житейский путь, "
Уходит сын в житейский путь, мать смотрит вслед из-под ладони. Ей этой ночью не уснуть в родном и опустелом доме. А сына позвала весна, встревожила судьба и слава, Жизнь длится, как во времена Батыя или Святослава. Все те же сосны на ветру шумят, рождая голос леса. Под этот шум в моем бору ржавеет рейнское железо. Все те же чувства на земле родятся, умирают, зреют. Все те же ветры в синей мгле с полей зазеленевших веют. Все так же в правде и во лжи ты сам в родном краю бродяжишь. Все так же люди хороши, пока их к сердцу не привяжешь. 1974
" То и дело из сел в города "
То и дело из сел в города и обратно расходятся вести… Я свидетель эпохи, когда не сидела Россия на месте. Колыхалась туда и сюда, словно тяжкое мутное море. Все здесь было — и страх, и страда, и корысть, и отвага, и горе. Сколько волн по просторам прошло, оставляя великие вехи. Сколько транспортных средств проползло — трактора, эшелоны, телеги! Время шло. Индевели виски от морозной искрящейся пыли, и приметы дорожной тоски на моих откровеньях настыли. За плечами Тянь-Шань и Тайшет. Двадцать лет я мотаюсь по свету. Двадцать лет. А скончания нет, и, наверное, славно, что нету. 1974
" Я грустно и весело жил "
Я грустно и весело жил в соседстве травы и металла, о прожитых днях не тужил, но, если тепла не хватало, я шел на вокзал не спеша погреться в столовой нарпита… Но если сжималась душа среди иллюзорного быта, я слушал, как снежная мгла мне тихо шептала, как другу: когда не хватает тепла — люби леденящую вьюгу! 1974
" На полпути я вышел в тамбур. "
На полпути я вышел в тамбур. В стекле пронёсся свет костра — то промелькнул цыганский табор, раскинувшийся у моста. В слоистой мгле, в туманной сини костёр, как искорка, алел, и горький дым цыганской жизни в курьерский поезд залетел… Да не было у них свободы. Как всякий люд, несли они свои цыганские заботы, свои житейские огни! Всё так! Но русские поэты не зря, как роковые сны, любили вольности приметы — и шали взмах, и звон струны. Лишь потому был вечно моден гортанный варварский мотив, чтоб верить: кто-то есть свободен, и бескорыстен, и счастлив… 1974
" С каким только сбродом я не пил "
С каким только сбродом я не пил на трассах великой земли, Но как ни хмелел, а заметил, что выхолостить не смогли ни силой, ни водкой, ни ложью, ни скопищем мертвенных фраз последнюю искорку Божью, живущую в каждом из нас. Глядишь — негодяй негодяем, но чудом каким-то, Бог весть, сквозь сумрак, что непробиваем, то совесть пробьется, то честь… 1974
" Как подумаешь — я или ты, "
Как подумаешь — я или ты, что сказать о других подголосках! — неужели всего лишь шуты на сколоченных наспех подмостках? Неужель превратилось в игру все, имевшее вечную цену? Неужели я пошло умру, как актер, завершающий сцену? 1974
" Как две чуждые силы, легли "
Как две чуждые силы, легли две стихии — любовь и свобода… Я не знал бескорыстной любви: я кого-то любил и за что-то. Ты умен… Но тогда объясни, как укрыться от нежной неволи, чтоб летели бесшумные дни, исчезая в темнеющем поле. Объяснишь — я тебя обниму, ибо сердце твое безутешно: ты бездомен и лишь потому человечество любишь так нежно. 1974
" Не ведает только дурак, "
Не ведает только дурак, что наши прозренья опасны… Как дети прекрасны и как родители их несуразны! Помятые жизнью, вином, с печатями правды и фальши, не мыслящие об ином, чтоб выжить хоть как-нибудь дальше. А рядом комочек тепла витает в блаженной дремоте, не ведая зла и добра, — как странно: он тоже из плоти! Как будто природа сама твердит нам устами любови о том, что сиянье и тьма повенчаны узами крови. 1974
" Мать пьет снотворное за то, "
Мать пьет снотворное за то, что столько лет недосыпала, ее бросает в забытье шальная доза нембутала. Жизнь опостылела вконец, а молодые сны — отрада. Чтобы приснился мой отец, она не просыпаться рада. Но снятся ей госпиталя, ее кровавая работа, бинты и язвы, гной и рвота — война, короче говоря. Она, не покладая рук, кромсает, режет, шьет и пилит… Один без ног, другой без рук, а третий, раненный навылет, кричит… Спаси его, хирург! Ты — Бог. Твори свои дела и день и ночь, не уставая, покамест на столы тела исправно шлет передовая… А сын ей говорит: — Вставай! Что жить искусственными снами? Волнуйся! Радуйся! Страдай! Дыши весенними ветрами! Но ничего не знает он о том, что знает только старость: — Мой сын, оставь, — я вижу сон, и это все, что мне осталось! Они идут в шумящий бор сбирать цветы на солнцепеке… — Мать, подыми потухший взор, послушай, как журчат потоки!.. Взгляни на голубую гладь — ты столько бед перемолола, еще настанет время спать! — Она в ответ ему — ни слова. Пригрелась в солнечном тепле. Молчит. Рукой устало машет, склонясь к оттаявшей земле. Не шьет. Не стряпает. Не вяжет… А мать-и-мачеха цветет, и сон-трава мохнатым зевом росу мерцающую пьет… Но никогда под русским небом трава забвенья не взойдет. 1975
" Я эту книгу судьбой оплатил. "
Я эту книгу судьбой оплатил. Много? А может быть, мало? Слово сберег, а себя отравил… Господи, — с кем не бывало! Чья-то рука средь грядущего дня вдруг из печатного праха выберет лучшую долю меня — и встрепенется бумага. Сколько иллюзий терпела она, сколько страстей усмиряла! Книга раскрыта и обнажена… Ей даже ты доверяла! Холод зимы и дыханье весны, горечь и сладость разлуки, грубая правда и нежные сны, лишь бы в пристрастные руки. 1975
" Россия — ты смешанный лес. "
Россия — ты смешанный лес. Приходят века и уходят — то вскинешься ты до небес, то чудные силы уводят бесшумные реки твои, твои роковые прозренья в сырые глубины земли, где дремлют твои поколенья. 1975
" Даль составил Российский словарь, "
Даль составил Российский словарь, Мейерхольд изложил «Ревизора» — надо было понять эту даль, эту тайную силу простора. Сколько всяких великих идей возросло на просторах России! Сколько всяких великих людей объясняли нам, кто мы такие… 1975
" Кто там шумит: гражданские права? "
Кто там шумит: гражданские права? Кто ратует за всякие свободы? Ведь сказано — «слова, слова, слова»… Ах, мне бы ваши жалкие заботы! Ах, мне бы ваш ребяческий восторг, хмель интервью, газетная арена! Но я гляжу на Запад и Восток не очередно, а одновременно. Я не поборник иллюзорных прав. А если кто увидит в этом рабство, я отшучусь, что вел себя, как граф, не признающий равенства и братства. Что говорю как гражданин страны, которой нет начала и предела, где все мы одинаково равны пред ликом Данта и строфой Гомера. 1975
" Чего нам не хватало на просторе, "
Чего нам не хватало на просторе, где столько сена, рыбы и зверья, где столько сини в человечьем взоре, где столько милых запахов жилья? Но как мы жили? Кто о том расскажет? Кто смог бы рассказать — давно умолк… Ленивыми крылами плавно машет тяжелый коршун… Сел на свежий стог… Цветочная пыльца плывет кругами по черным водам северной реки… Мне нынче хорошо и вольно с вами, охотники, крестьяне, рыбаки. Вы обновили вековые стати семьи и быта, песни и любви, и вспоминать не время и некстати на чем — на почве или на крови. А недруги, что отворяли жилы для этой крови… Но река времен все унесла. Мы выжили. Мы живы и вспоминать не будем их имен. А наша кровь, густая, молодая, свернулась, извернулась, запеклась, и, раны полусмертные латая, мы поняли, что натрудились всласть, что надо вспомнить о родимом доме, что черный пепел мировых костров ушел на дно, растаял в Тихом Доне и что не выкинуть из песни слов… 1975
" Опять разгулялись витии — "
Опять разгулялись витии — шумит мировая орда: Россия! Россию! России!.. Но где же вы были, когда от Вены и до Амстердама, Европу, как тряпку, кроя, дивизии Гудериана утюжили ваши поля? Так что ж — все прошло — пролетело, все шумным быльем поросло, и слава, и доброе дело, и кровь, и всемирное зло? Нет, все-таки взглянем сквозь годы без ярости и без прикрас: прекрасные ваши «свободы» — что было бы с ними без нас?! Недаром легли как основа в синодик гуманных торжеств и проповедь графа Толстого, и Жукова маршальский жезл. 1975
" Реставрировать церкви не надо — "
Реставрировать церкви не надо — пусть стоят как свидетели дней, как вместилища тары и смрада в наготе и в разрухе своей. Пусть ветшают… Недаром с веками в средиземноморской стороне белый мрамор — античные камни — что ни век возрастает в цене. Штукатурка. Покраска. Побелка. Подмалевка ободранных стен. Совершилась житейская сделка между взглядами разных систем. Для чего? Чтоб заезжим туристам не смущал любознательный взор в стольном граде иль во поле чистом обезглавленный темный собор? Все равно на просторах раздольных ни единый из них не поймет, что за песню в пустых колокольнях русский ветер угрюмо поет! 1975
" Что ни делай — а жертве насилья "
Что ни делай — а жертве насилья никогда не забыть о беде, не расправить помятые крылья, не предаться беспечной судьбе. Что за дело умам любопытным? Но уже шепоток за плечом, словно связана чем-то постыдным истязуемая с палачом. Мир твердит, что страдание свято, но в молчанье проходит она и глядит на людей виновато, словно чем-нибудь заклеймена. 1975
ИЗ ВРЕМЕН ОККУПАЦИИ
Дойчкомендант — бюрократ и фашист вызвал к себе бургомистра-иуду: — Слушайте нас, господин бургомистр! Надо сказать православному люду: мы за религию! Чтоб не прослыть гуннами, варварами, чужаками, я предлагаю — давайте открыть церкви, закрытые большевиками! — …Город стоял на горе, на виду. Сорок церквей отводились под склады. В том роковом сорок первом году только в одной загорались лампады… — Я разрешаю губернский собор! Немцы слова не бросают на ветер! — Был бургомистр проходимец и вор, но не дурак, потому и ответил: — Герр комендант, поотвыкнул народ от православья. Советскую школу люди прошли. Нам бы малый приход — церковь Апостолов или Николу… — Храм застеклили, лампады зажгли, произнесли благодарное слово… Кончилась служба, и в город вошли с грохотом танки комкора Попова. Герр комендант с бургомистром вдвоем на перекладине рядом повисли… Город дымился, сожженный огнем, трубы тянулись в морозные выси. ……………………………………………………. Но с той поры, как печальный курьез или как память военной эпохи, в нем — два прибежища пенья и слез, где обитают надежды и вздохи. 1975
СТАРУХА
Тряпичница и попрыгунья, красотка тридцатых годов сидит, погружаясь в раздумья, в кругу отживающих вдов. Бывало, женой командарма на полузакрытых балах она танцевала так плавно, блистая во всех зеркалах. Четыре гранатовых ромба горело в петлице его… Нет-нет расхохочется, словно все длится ее торжество. Нет-нет да поблекшие патлы мизинцем поправит слегка… Да ей при дворе Клеопатры блистать бы в иные века! Но запах французской «Шанели», венчавшей ее красоту, слинял на казенной постели, растаял на зимнем ветру. Трещали такие морозы, и вьюга такая мела, что даже такие стрекозы себе обжигали крыла. 1975
" Был Дмитрий Самозванец не дурак, "
Был Дмитрий Самозванец не дурак, он знал, что черни любо самозванство, но что-то где-то рассчитал не так и черным пеплом вылетел в пространство. Как истый царь на белом жеребце он въехал в Боровицкие ворота… А то, что с ним произошло в конце, — все потому, что знать не знал народа. Не понял он, что из святых гробниц в дни гневной смуты и кровавой пьянки законных государей и цариц народ, глумясь, выбрасывал останки. Пойти под плети и на плаху лечь, поджечь свой двор и все начать сначала… Он был храбрец… Но чтоб чужая речь на древней Красной площади звучала?! 1975
" Ох, как ловко работает время, "
