" Робкий мальчик с пушком на щеках "
Робкий мальчик с пушком на щеках декламировал стихотворенья, жадно слушал мои наставленья о прекрасных и чистых словах. Что-то я говорю всё не то. Огорошить бы правдой младенца, не жалея открытого сердца, чтобы знал, что почём и за что. Пусть молчит и краснеет в ответ, пусть грустит и взрослеет до срока. Но в глазах у младенца глубоко затаились надежда и свет. Всё равно ничего не поймёт, не оценит жестоких пророчеств, всё, что я предскажу наперёд, — может быть, про запас заберёт и пойдёт и стихи забормочет. Снова ждёт меня замкнутый круг, где друзья собрались, словно волки. Я присяду, спрошу себе водки, улыбнусь и задумаюсь вдруг. 1964
" Запевали всегда во хмелю, "
Запевали всегда во хмелю, потому что не пелось иначе, забывали свои неудачи, попадали в свою колею. Я любил под окном постоять да послушать, как ропщет рябина, как горит-догорает лучина, а потом начинал подпевать. Песня ширилась из&под земли, пробивалась на свет из подвала, там, где солнца всю жизнь не хватало, где мои одногодки росли. На Печору и на целину уезжали, со мною прощались, пропадали и вновь возвращались, прилетали к гнезду своему. Всех звончее из них запевал некто Витя, приверженный к зелью, — все о том, что покинул бы землю, все о том, как бы в «небо злiтав…». 1964
" …И глядя на сырой щебень, "
…И глядя на сырой щебень, на развороченные гнезда, на размозженную сирень, я думал: никогда не поздно понять простую правду слов, что если в золотом укладе раздался мощный хруст основ, то это будущего ради. Ин ’ аче ’ иначе зачем все эти роковые сдвиги, крушенья взглядов и систем, о чем рассказывали книги? Но если повторится день среди грядущего столетья и на землю стряхнет сирень пятиконечные соцветья и все поймут, куда зашло смятенье в человечьем рое, что срок настал: добро и зло объединились в перегное, — то наша боль и наши сны забудутся, как наши лица, и в мире выше нет цены, чем время сможет откупиться. 1964
ОЧЕНЬ ДАВНЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ
— Собирайтесь, да поскорей! — у крыльца застоялись кони, ни в колхозе и ни в райкоме не видал я таких коней. Это кони НКВД — не достанешь рукой до холки. Путь накатан, и сани ходки — хоть скачи до Улан-Удэ. Как страдал я о тех конях! Кубарём открываю двери, а они храпят, словно звери, в гривах, в изморози, в ремнях. Мать выходит на белый снег… Мать, возьми меня прокатиться! Двери хлопают, снег валится, мне запомнится этот бег. Что за кони! В голодный год вскормлены яровой пшеницей, впереди лейтенант возницей хочет крикнуть: пади, народ! Но молчанье стоит в селе, в тёмных избах дети да бабы, под санями звенят ухабы, тонут избы в кромешной мгле. Лезу в сено — как будто в стог. Рядом подполковник Шафиров, следопыт, гроза дезертиров, местный царь или даже Бог. Рвутся серые жеребцы, улыбается подполковник, разрывается колокольчик, разливаясь во все концы. В чёрных избах нет ни огня, потому что нет керосина. Справа-слева молчит Россия, лихорадит радость меня. Где же было всё это, где? Воет вьюга в тылу глубоком. Плачут вдовы в селе убогом… Мчатся кони НКВД! Погрохатывает война за далёкими за лесами, по дороге несутся сани, мутно небо, и ночь мутна! 1964
РУССКИЙ РОМАНС
Как жарко трепещут дрова, как воет метель за стеною, и кругом идет голова, и этому — песня виною… Пустые заботы забудь, оставь, ради Бога, посуду и выдохни в полную грудь слова, равноценные чуду… А я так стараюсь, тянусь, сбиваюсь и снова фальшивлю, но что б ни случилось — клянусь поэзией, честью и жизнью, что я не забуду вовек, как вьюга в трубе завывала, как рушился на землю снег, как ты не спеша запевала. Земля забывала о нас, прислушавшись к снежному вою, и русский старинный романс кружил над твоей головою. А утром проснешься — бело. Гуляет мороз по квартире… О, сколько вокруг намело! Как чисто, как холодно в мире… 1964
" Соседа история не обошла. "
Соседа история не обошла. Он ею наславу испытан. Сперва вознесла, а потом обожгла. Воспитан и перевоспитан. Он делал карьеру, преследовал зло. Он падал, страдал, оступался. Он сам удивляется: как повезло! Случайно в живых оказался. Порой в разговоре я искренне рад довериться ранним сединам… Да только нет&нет — в нем покажется раб, который не стал господином. 1963
" Слева Псков, справа станция Дно, "
Слева Псков, справа станция Дно, где-то в сторону Старая Русса, — потому-то и сладко, и грустно поглядеть на прощанье в окно. В тех краях продолжается путь, где когда-то, беспечно болтая, колокольчик, легенда Валдая, волновал истомленную грудь. Опускается красный закат на дома, на подъемные краны, и летят вдоль дороги туманы, и бегут облака наугад. Здравствуй, русско-советский пейзаж, то одна, то другая примета. Колокольчик… Приятная блажь… Здравствуй, родина… Многая лета! В годы мира и в годы войны ты всегда остаешься собою, и, как дети, надеемся мы, что играем твоею судьбою. 1964
" Надо мужество иметь, "
Надо мужество иметь, чтобы полото тревоги в сутолоке и в мороке не разменивать на медь. Надо мужество иметь, не ссылаться на эпоху, чтобы божеское богу вырвать, выкроить, суметь. Надо мужество иметь, чтобы прочно раздвоиться, но при этом сохраниться, выжить, а но умереть. 1964
" Шепчу, объясняюсь, прощаюсь, — "
Шепчу, объясняюсь, прощаюсь, — что делать? — не выскажусь всласть. Опять и опять повторяюсь, — какая живучая страсть! Глаза открывая спросонок, услышу в саду под окном: два друга — щенок и ребёнок — бормочут о чём-то своём; увижу всё те же осины, всё тот же закат и рассвет — запавшие в память картины, которым названия нет. Слова довоенного танго плывут в голубой небосвод из окон, где шумная пьянка с утра, разгораясь, идёт. А в небе последняя стая, почуяв дыханье зимы, прощально кричит, покидая мои золотые холмы. 1965
ВЛАДИМИРСКОЕ ШОССЕ
На дорогах дежурят посты, на дорогах стоят карантины, вылезаем на снег из машины, отряхаем от снега стопы. Во Владимире нет молока — во Владимирской области ящур. Погруженный в сухие снега, белый Суздаль в тумане маячил. Тишина. Воспаленный простор. Здесь на съемках «Андрея Рублева» этим летом решил режиссер, чтобы в кадре сгорела корова, чтобы зритель смотрел трепеща… И животное взглядом безвинным вопрошало, тоскливо мыча, — для чего обливают бензином. Хоть бы ящур — а то фестиваль, безымянная жертва искусства, первый приз. Золотая медаль… Воронье, налетевшее густо, облепило кирпичный карниз и орет над потемками улиц. В монастырь заточали цариц, а потом заточали преступниц, не достигших шестнадцати лет… Но пора, чтобы мне возразили и сказали: послушай, поэт, так легко о тревогах России! Слишком много в России чудес — иней на куполах позлащенных, почерневший от времени лес, воплощенье идей отвлеченных, белокаменный храм на Нерли, желтый холод ноябрьского неба и дорога в морозной пыли, и деревни — то справа, то слева. Снова ящур (вещает плакат). Карантин (тоже странное слово). …И в полнеба кровавый закат, и снега, как при жизни Рублёва. 1965
" Цокот копыт на дороге, "
Анатолию Передрееву
Цокот копыт на дороге, дальних колес перестук — звук довоенный, далекий, доисторический звук. Некогда в детстве рожденный влагой, землей, тишиной… И навсегда заглушённый временем, жизнью, войной. 1965
" Прогресс коснулся сердца моего. "
Прогресс коснулся сердца моего. Я в город детства робко возвратился, но где же дом, в котором я родился, где улица? — не вижу ничего. Какой-то архитектор-дилетант решил во имя будущего блага снести мой дом и разработал план, и все стерпела белая бумага. На улице моей росла трава, кружилась паутина бабьим летом. Каким обманом до сих пор жива собачья верность памятным приметам? Какой ценой моя душа спасет остатки исчезающих явлений, провинция, единственный оплот моих сентиментальных впечатлений! Я понимаю, здесь закон иной, он подчинен не нашим интересам. И только звезды те же надо мной, над городом, над миром, над прогрессом. 1965
" Полжизни прошло на вокзалах — "
Полжизни прошло на вокзалах — в Иркутске, в Калуге, в Москве, и несколько мыслей усталых осело в моей голове. Немало просторов широких я видел в течение дня, и несколько истин высоких осталось в груди у меня. А было бы проще простого без высокомерных затей однажды поверить на слово кому&то из умных людей. Но все почему&то хотелось, чтоб ветер ломился в окно… Отчаянье? Молодость? Смелость? Не знаю. Не все ли равно. 1965
" Увидеть родину весной "
Увидеть родину весной, апрельским утром, в первый зной, с разноголосицей грачей, с последним холодком заречным, с потрескиванием свечей в ночь Пасхи, с грудой новостей, рассказанных случайным встречным. Проснуться и услышать вдруг, как заливается петух, и удивиться наблюденью, что пахнет в городе твоем и свежевымытым бельем, и сладким дымом, и сиренью… Увидеть родину, когда Ока темна и холодна, и груды огненной листвы, смешавшись с черною листвою, на иней мраморной плиты летят, и понимаешь ты, что пахнет в воздухе зимою. 1966
" Как посветлела к осени вода, "
Как посветлела к осени вода, как потемнела к осени природа! В мое лицо дохнули холода, и снегом потянуло с небосвода. Мои края, знакомые насквозь: пустынный берег, подзавалье, речка… Так кто же я — хозяин или гость? И что у нас — прощанье или встреча? От холода я задремал в стогу, как зверь, готовый погрузиться в спячку, проснулся, закурил на берегу, и бросил в воду скомканную пачку, и не решил, что ближе и родней — вчерашний шум березы отшумевшей или просторы прибранных полей и тусклый блеск травы заиндевевшей. И, затянувшись горестным дымком, спасая тело от осенней дрожи, я вдаль глядел и думал об одном: чем ближе ночь, тем родина дороже. 1966
" Еще осталась тишина "
Еще осталась тишина в домах, где облупились ставни, где тлеет огонек герани в проеме низкого окна. Еще осталась тишина, ушедшая в сады, в заборы, в калитки, в ржавые запоры, в полуживые времена. Была веселая пора: от голубятни, со двора, трехпалый посвист разливался, и у колонки звон ведра на всю округу раздавался. А если траурный оркестр вдруг нарушал покой округи, сходились жители окрест и молча провожали звуки. Печаль светилась торжеством, у лошадей лоснились крупы. Плыл катафалк. Звенели трубы, сверкающие серебром. 1966
" Я приеду, "
Я приеду, в гостинице номер сниму, выйду в город, пройдусь, ни о чём не жалея, но взгляну — Золотая аллея в снегу! — и опомнюсь: в снегу Золотая аллея, где когда-то под музыку липы цвели, распускались пионы созвездьям навстречу, и мелькали огни сигарет, как шмели, а какие, какие тут слышались речи! А теперь тишина, неожиданный снег до весны завалил Золотую аллею, где давно потерялся мой голос, мой смех, тот, которым смеяться уже не умею. А под осень — под осень шепталась листва, и внезапно взлетала, как жёлтая стая, в час, когда вдоль аллеи свистели ветра… Потому и прозвали её — Золотая. 1966
" Не земля, а всего лишь страна, "
Не земля, а всего лишь страна, не страна, а всего только город, только улица, клен у окна… Надоело! Я весел и молод. Я устал от родимых примет, от причуд материнского нрава, и лежит предо мною весь свет — и любовь, и работа, и слава! …Так я думал. И вот, исчерпав эту юную страсть к переменам, понимаю, что все-таки прав, возвратившись к отеческим стенам. Слава Богу, что я не бедняк, что остались навек за душою этот берег и этот овраг, и поэтому что-то я стою. 1967
" Я услышал, как воды шумят, "
Я услышал, как воды шумят, то под снег забираясь глубоко, то обрушиваясь с водостока… Как тяжелые тучи летят… Значит, вновь на реке потемнели, изможденные старые льды, и грачи наконец прилетели, чтоб напиться апрельской воды. Что еще? Разве то, что залиты этой пенистой талой водой, оседают надгробные плиты по ночам под зеленой звездой. Слава Богу — грядут перемены, и всю ночь будоражат мой ум шорох льдин, бормотание пены — что ни час нарастающий шум… 1967
" Листья мечутся между машин, "
Листья мечутся между машин, на колючем ветру коченеют. Понимаю, как холодно им, на глазах золотые чернеют. Слава Богу, я снова один, словно в этом какое-то благо! И смотрю, как из серых глубин тихо сыплется серая влага. Я наутро поймаю такси, подниму воротник от прохлады и шоферу скажу — отвези на погосты Великой блокады. Потому что в одной из могил мой отец похоронен когда-то. Неизвестно ни места, ни даты — устанавливать не было сил. А недавно в рязанском селе были праздники в честь Руставели. Гости прибыли навеселе, отобедали, песню запели. Вечерело. Накрапывал дождь на разбитую сельскую церковь, на Оку, на есенинский дом… И, совсем в непогоду померкнув, любопытные бабы в платках, зябко пряча тяжелые руки, с удивленьем в усталых глазах молча слушали чудные звуки… Как смогли вы, друзья, уберечь за полуторатысячелетье эту древнегрузинскую речь, — что ни время, ни пламя, ни меч не развеяли в пепел наследье! Что за песни! Какая судьба донесла их до нашего края! Репродуктор с вершины столба что&то бодрое нес, не смолкая. Я впадал окончательно в грусть, на душе становилось постыло, потому что беспечная Русь столько песен своих позабыла! Издал ’ и от низины пустой, рассеченной осенней Окою, тянет холодом и широтой и последним движеньем к покою. Над равниной плывут журавли, улетают в горячие дали… Вам спасибо, что вы сберегли, нам спасибо, что мы растеряли. Но зато на просторах полей, на своей беспредельной равнине полюбили свободу потерь и терпенье, что пуще гордыни. 1967
" Свет полуночи. Пламя костра. "
Свет полуночи. Пламя костра. Птичий крик. Лошадиное ржанье. Летний холод. Густая роса. Это — первое воспоминанье. В эту ночь я ночую в ночном. Распахнулись миры надо мною. Я лежу, окружённый огнём, тёмным воздухом и тишиною. Где-то лаяли страшные псы, а Луна заливала округу, и хрустели травой жеребцы, и сверкали, и жались друг к другу. 1967
НОЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО
Дитя сороковых годов, птенец послевоенных улиц, я видел много городов, но мне они не приглянулись. Меня качали поезда, меня кружили танцплощадки, и это, видно, навсегда со мной, как пальцев отпечатки. И верно, потому что нет такого места на планете, где клином бы на белом свете, как говорят, сошелся свет, — я странным чувством полюбил весь этот беспардонный табор, в котором ел, с которым пил и выходил очнуться в тамбур, чтоб дверь тяжелую рвануть и захлебнуться жарким ветром… Куда ты? Но не в этом суть, и дело все-таки не в этом, а в том, что к женщине одной, к какому-то микрорайону, с отяжелевшей головой я шел по городу ночному. Его окраина всегда меня тревожила сознаньем того, что дикая трава вплотную примыкает к зданьям, что справа глина и бетон, что где-то рядом запах поля, клочок зари — ну, словом, воля, переходящая в закон. Но мой бессмысленный рассказ так безнадежно затянулся, а дело в том, что в этот раз я заблудился и очнулся средь крупноблочных корпусов, занумерованных кварталов, среди ободранных кустов и бездыханных самосвалов и вышел к яркому костру, к каким-то людям молчаливым. Они сидели на ветру, и ветер бешеным порывом из улицы, как из трубы, ликуя, вырывался в поле, свистел, и пламя золотое сияньем озаряло лбы. Под этот сумасшедший свист я увидал с собою рядом спокойный ряд усталых лиц, очищенных огнем и мраком, и понял, что и у меня лицо почти иконописно от пляски тени и огня… Но было все&таки обидно, что ночь с ее блестящей мглой так коротка в средине лета, что ореол над головой всего лишь только до рассвета. 1966
КАРЛ XII
А все-таки нация чтит короля — безумца, распутника, авантюриста, за то, что во имя бесцельного риска он вышел к Полтаве, тщеславьем горя. За то, что он жизнь понимал, как игру, за то, что он уровень жизни понизил, за то, что он уровень славы повысил, как равный, бросая перчатку Петру. А всё-таки нация чтит короля за то, что оставил страну разорённой, за то, что рискуя фамильной короной, привёл гренадёров в чужие поля. За то, что цвет нации он положил, за то, что был в Швеции первою шпагой, за то, что, весь мир изумляя отвагой, погиб легкомысленно, так же, как жил. За то, что для родины он ничего не сделал, а может быть, и не старался. За то, что на родине после него два века никто на войну не собрался. И уровень славы упал до нуля, и уровень жизни взлетел до предела… Разумные люди. У каждого — дело. И всё-таки нация чтит короля! 1966
" Швеция. Стокгольм. Начало мая. "
Швеция. Стокгольм. Начало мая. День Победы. Наше торжество. Я брожу, еще не понимая в иностранной жизни ничего. Вспоминаю Блока и Толстого, дым войны, дорогу, поезда… Скандинавской сытости основа — всюду Дело. Ну, а где же Слово? Может быть, исчезло навсегда? Ночь. Безлюдье. Скука. Дешевизна. Этажи прижаты к этажу. Я один, как призрак коммунизма, по пустынной площади брожу. 1966
" Целый день я бесцельно бродил "
Целый день я бесцельно бродил по знакомым дворам и проулкам, и, привыкший к подобным прогулкам, я всю душу себе растравил. Я напрасно приехал сюда — потому что нелегкое дело убеждаться, что время умело разрушает родные места. Опостылело мне с давних пор, чувств своих не жалея, прощаться, пропадать и опять возвращаться, словно роль затвердивший актер. Лучше буду глядеть издали, с ледников голубого Тянь-Шаня, чтоб расплылись в глазах очертанья и приметы родимой земли. Но сырая весенняя мгла, слыша эти досадные речи, утешала меня как могла, обнимала так нежно за плечи! Бормотала: — Куда ты уйдешь? Изведешься, меня вспоминая! — Потому что сыновняя ложь мне дороже, чем правда иная! 1966
" Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души "
Владимиру Соколову
Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души весь мир совсем не тот, каков он есть на деле. Свистят над головой бесшумные стрижи, несутся по песку стремительные тени. Сквозь слезы на глазах вся жизнь совсем не та, и ты совсем не та, и я совсем другою тебя люблю всю жизнь — какая слепота! — уж лучше осязать твое лицо рукою. Была одна мечта — подробно рассказать том, что на земле и на душе творится, но слишком полюбил смеяться и страдать, а значит, из меня не вышло очевидца. А время шло. Черты подвижного лица сложились навсегда, навеки огрубели. Смешно, но это так: не понял до конца ни женских голосов, ни ласточкиной трели. А если понимал хоть на единый миг, а если прозревал хотя бы на мгновенье, то многого хотел — чтоб этот шумный мир мне заплатил сполна за каждое прозренье. Об этом обо всем я размышлял в глуши под сиротливый звук полночного напева… Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души надежнее всего глядеть в ночное небо, гдe вечный свет Луны и Млечного огня, и бесконечность мглы, и вспышек моментальность оправдывают все, что в сердце у меня, — мой невеликий мир, мою сентиментальность. 1967
" Ты больше, чем моя печаль, "
Ты больше, чем моя печаль, ты громче слов моих невнятных. Твоя мерцающая даль, куда ни глянь, в родимых пятнах. Дыханье осени сквозит в последнем августовском зное. Какой опустошенный вид — ни мертвое и ни живое! Все призрачно — бесшумный лес и остывающие воды приобрели холодный блеск уже получужой природы. Все призрачно — пустынный пляж и этот склон полузабытый… Неумирающий мираж, подтеки памяти размытой. Не знаю, как тебя назвать: судьба? отчаянье? прощанье? Не объяснить. Не рассказать. Ни в песне и ни в завещанье. Осталось чувствовать одно: все неразрывней год от года смыкаются в одно звено, в одно родимое пятно моя неволя и свобода. 1967
" Стадион. Золотая пора. "
Стадион. Золотая пора. Шум толпы. Ожидание старта. Лихорадочной крови игра. Вкус победы и горечь азарта. Кто&то дышит за правым плечом, что ни шаг — тяжелеют шиповки. Все равно я тебя, Толмачев, обойду и не выпущу к бровке. Каждый финиш и каждый забег были по сердцу мне и по нраву, я любил этот жалкий успех и его ненадежную славу! А когда у пустынных трибун я с тобой по ночам расставался — этот гул, этот свист, этот шум над моей годовой продолжался. Стадион заполнялся луной, и глядели холодные тени, как кумиры мои по прямой финишируют прямо в забвенье. 1967
ЗОЛОТЫЕ КВАДРАТЫ
Что же делать, коль невмоготу оставаться в больничной постели, потому что березы в саду так отчаянно ночью шумели, говорили, что жизнь хороша, что ее чудеса несказанны… Но больница жила не спеша, по законам тюрьмы и казармы. Умывалась, питалась, спала, экономя ослабшие силы, и в бреду бормотала слова, что так дороги нам до могилы. В темноте вдруг припомнилось мне, как в далекое время когда-то от проезжих машин по стене плыли в ночь золотые квадраты. Заплывали, как рыбы, в окно, уплывали в пространства ночные… Что&то я вас не видел давно, где вы скрылись, мои золотые? Гул машин и березовый шум то сплетались, то вновь расплетались, западали в рассеянный ум и о землю дождем разбивались. Я прислушался к дальней грозе, ощутил освежительный холод. За углом рокотало шоссе, чтобы утром насытился город. Самосвалы построились в ряд, надрываясь, ревут на подъеме, а березы — березы шумят в невеселом оконном проеме. Так шумят, погрузившись во мрак, с горькой нежностью и трепетаньем, словно скрасить хотят кое-как наше равенство перед страданьем. 1966
" На рассвете холодная дрожь "
На рассвете холодная дрожь вдруг встряхнет полусонное тело, вздрогнешь радостно — и не поймешь, дождь прошел или жизнь пролетела… А вокруг осыпались леса, и деньки становились короче. Выйдешь в рощу — кружится листва, глянешь в небо — а там синева сквозь просветы в осиновой роще. И на этот разгул сентября мы глядели с тобой чуть не плача, и за это тебя и меня бескорыстно любила удача. Рыба шла, и на деньги везло, в пьяных драках спасались случайно, и в руке не дрожало весло, и гитара звенела печально. Мой простуженный голос хрипел, что туманное утро настало, а в то время, покамест я пел, с легким звоном листва облетала. 1967
" Лучше жариться в этой жаре, "
Лучше жариться в этой жаре, лучше пить эту горькую воду, — я не пес, чтоб лежать в конуре и печально скулить на погоду… На машине в полуденный зной мы сквозь город Каган пролетали, а Сережа сидел за спиной и лениво играл на гитаре. Но когда похоронный кортеж показался из-за поворота, инструмент, как веселый оркестр, зазвенел, к изумленью народа. Красный гроб проплывал на руках по дороге, ведущей в пустыню, где асфальт и железо в песках перемешаны с нефтью и синью. Сослуживцы майора брели вслед за гробом походкою шаткой… А Сережа запел о любви и о жизни, прекрасной и краткой. Потому что он был молодым, он закончил щемящим аккордом и воскликнул: — Житуха — живым! Я добавил: — Прощение — мертвым… — И кощунственный этот настрой прозвучал неожиданно свято над измученной зноем травой, и над скважиною буровой, и над вышкой с фигурой солдата. 1967
" Пучина каспийская глухо "
Пучина каспийская глухо о плиты бетонные бьет, и нежное слово «разлука», как в юности, спать не дает. Нет, я еще все-таки молод, как прежде, желанна земля, поскольку жара или холод равно хороши для меня, и этот студент непутевый, и этот безумный старик, и этот, такой невеселый, спаленный дотла, материк! …И девушка в розовом платье, и женщина в старом пальто! Я понял, что славу и счастье нельзя совместить ни за что, что пуще неволи охота, что время придет отдохнуть… И древнее слово «свобода» волнует, как в юности, грудь. 1967
" Гуляет ветер в камыше, "
Гуляет ветер в камыше, пылит разбитая дорога, шумит река, и на душе так хорошо и одиноко. Прощай, веселая пора, случайно выпавшая милость, как дым угасшего костра, ты в синем небе растворилась. Что говорить! Конечно, жаль живую грусть осенней воли, и остывающую даль, и отцветающее поле. Но чтоб не очень тосковать, чтобы перенести разлуку, я научился понимать одну жестокую науку: я научился каждый час, который родиной дается, любить как бы в последний раз, как будто больше не придется.
