Стихи в переводе Сергея Торопцева

В городе Сюаньчэн смотрю на кукушкин цвет

Кукушки, помню, в Шу кричали, А здесь весной — кукушкин цвет, Он отзывается печалью Воспоминаний юных лет.

763 г.

Вместе с дядей, начальником уезда Данту,

пришли в павильон Цинфэн к почтенному Шэну,

настоятелю монастыря Перевоплощения

Сей древний скит сегодня возрожден, Отверсты в Небеса его врата, Средь облаков вдруг возникает он, Виденье наполняет Пустота[275]. Почтенный Шэн в округе знаменит, Он ярко излагает свою мысль, Забыв себя, для всех людей открыт, Не думая стряхнуть мирскую пыль, Чист, как луна на глади темных вод, Как белоснежный лотоса цветок, Он в павильоне без забот живет, Туда влетает свежий ветерок[276], Жару смягчает тень высоких стен, Пока светило не покинет нас, Вином и чаем потчует гостей И блюдами изысканнейших яств. Наш разговор изящен и красив, Затрагивает тьму мирских вещей, Ведь дядя мой, уже обнявший цинь, Известный добродетелью своей, По Лесу Дао[278] бродит меж дерев, Порой, как Тао Цянь[279], берет бокал. Чист Небеса растрогавший напев, Ему средь сосен ветер подпевал. Но установлен наслажденьям срок, И камни рассыпаются в песок.

755 г.

В Сюаньчэне оплакиваю «Призванного» Цзян Хуа

Древо яшмы на Цзинтин погребли[281], Это «Призванный» Цзян, ясно всем. В доме Сянжу его од не нашли, Только свиток ритуальный висел[282]. Над водой блестит луна в небесах, Ваши оды уже там, меж светил, Меч яньлинский я оставлю в ветвях, Чтобы вечно погребенье хранил[283].

761 г.

Беседка господина Се

Здесь господина Се покинул друг, И все несет печаль душе моей. Гость скрылся, но луны остался круг, Гора пуста, но все журчит ручей. Цветы цвели у брега по весне, Бамбук шумел осеннею порой… Живое и ушедшее во мне Соединились в песнь о встрече той.

753 г.

Посылаю младшему брату Чжао,

помощнику начальника округа Сюаньчжоу

Ты в округ Сюаньчжоу послан, брат, Чтоб учинить порядок благочинный. Я ж петь луне всегда средь тучек рад, Бродя по склонам милых гор Цзинтинских. Пять осеней летят листы в Дунтин[287], В трех реках[288] заплутал я без возврата. Мы редко видимся, а я один, Томленьем вздохов ночь моя объята.

753 г.

За прощальным вином на башне Се Тяо в Сюаньчэне

напеваю стихи дяде Хуа, текстологу

Что ушло — то ушло, День вчерашний покинул нас. А душе тяжело От тревог, что волнуют сейчас. Ветер гонит и гонит бездомных гусей… Может, чашей утишится эта тоска? На Пэнлайской горе[290] строфы младшего Се[291] Меж поделок возможно еще отыскать. И становится снова душе веселей, Воспарим и обнимем луну в небесах, Перережем ручей… А поток все сильней! Снова чашу осушим… Все та же тоска… Нет, не так, как мечталось, я прожил свой век! Пук волос распусти[292] — и плыви, человек…

753 г.

Оплакиваю славного сюаньчэнского винодела

старика Цзи

Старик и там, уйдя из мира, Колдует над «Весной»[293] для пира, Но у Истоков[294] так темно, Кому продашь свое вино?

761 г.

Наш Цзи и у Истоков хочет «Весной» наполнить много чаш, Да нет Ли Бо еще в той ночи — Кому вино свое продашь?

Уходит ввысь Цзинтинская гора

Неподалеку от Сюаньчэна малой каплей Земли приютилась очаровательная тихая горушка Цзинтин (ее высота всего 286 м), по которой любили бродить и Се Тяо в 5 веке (а позже Мэн Хаожань и Ван Вэй), и Ли Бо в 8-м. Только вряд ли мы сумеем заметить нашего поэта, он скорее всего утонул в зеленой глуши, отстранясь от людей, погрузившись в себя, к чему обычно и стремился здесь, на Цзинтин. Тихо и пусто вокруг, ни птиц, ни тучки, ни спутников. Он один. Он одинок. Осенним вечером 753 года он написал тут стихотворение, которое так и называется «Одиноко сижу в горах Цзинтин». Через тысячу с лишним лет трепетные потомки на этом склоне построят один из мемориалов Ли Бо с памятником у въезда, садом камней у подножия и небольшим павильоном, который назовут «Павильон одиночества Ли Бо». И мы с Вами посидим тут, вспоминая, какими простыми штрихами поэт передал свое одиночество в суетном мире движения и благость покоя наедине с недвижной горой. В ХХ1 в. чужеродной вставкой торчит ретрансляционная башня. Впрочем, сейчас, в 8 в., ее еще нет. И без нее смотрится как-то гармоничней. А гармония завершает мир цельностью.

Одиноко сижу на склоне Цзинтин

Последних птиц не стало в вышине, И сиро тучка на покой слетела. Лишь мы с горой остались в тишине — Друг друга видеть нам не надоело.

753 г.

Гуляя в Цзинтинских горах, посылаю историографу Цую

Уходит ввысь Цзинтинская гора, Я здесь живу, как завещал поэт В стихах, как будто созданных вчера, Хотя его уже столетья нет[296]. Всхожу по тропам в чистоту луны, Внизу у городской стены — Циншань[297], Там только стайки уточек видны, Крича, напиться из реки спешат. Споткнулись Вы на жизненном пути, Но Вы — Журавль в снегу на Яотай[298]! Над Одиноким облако летит, И сердце — с ним, в заоблачную даль. Ко мне Вы заходили в скромный дом, Мы насыщались смехом и ботвой[299]… Мир обдал нас осенним холодком, Так зябко, если друга нет со мной. У пояса — в сверканье яшмы меч, Мы с верой не расстанемся легко! Возможно ли такими пренебречь?! Нам с Вами место — среди облаков[300].

753 г.

Это стихотворение можно было бы поставить в другой раздел — ведь оно насыщено воспоминаниями о родном крае Шу с его знаменитой горой Эмэй — Крутобровой. И все же — написано оно где-то в районе Сюаньчэна, быть может, на горе Цзинтин, чьи скромные пейзажи сплелись с ностальгическими картинами прошлого, и далеко не ясно, иней какой осени лег на колокола, заставив их пропеть мелодию, улетавшую к облакам. И куда они плывут, эти облака?

Слушаю, как монах Цзюнь из Шу играет на цинь

Цинь звонкоголосый сжимаетмонах, Пришедший с самой Крутобровой горы, И вот для меня зазвучала струна — Чу! Шепот сосны в переливах игры. Потоками звуков омыта душа, Откликнулся колокол издалека. Гора погружается в ночь не спеша, И, мрак нагнетая, плывут облака.

753 г.

Подношу архивариусу Доу свои мысли о былом,

возникшие, когда с горы Цзинтин я смотрел на юг

С Цзинтинских склонов я смотрел на юг — В небесных взгляд мой растворялся далях. Пять-шесть святых здесь появились вдруг И, говорят, не раз затем бывали: Журчит ручей Цинь Гао[305] между скал, На той вон круче — место Магутаня[306], Гора Линъян, куда Дракон летал, Сосна — с нее Журавль воззвал к Цзыаню[307]. Кто оперен — тот время покорил, Витает с Фениксами на просторе, Небесный свод лежит у этих крыл, Волною дыбятся четыре моря[308]… Мирское все оставив позади, Настигну ль их за облачною гранью?! Наш век — сто лет, и я — на полпути, А дальше все сокрыл туман бескрайний. Уже не вижу вкуса в пище я, Встречаю вздохом суету дневную. Уйти бы за Цзымином в те края, Где выплавлю Пилюлю Золотую[309]!

753 г.

Направляясь из Лянъюань к горе Цзинтин, встретил Хуэй-гуна,

мы вместе погуляли и поговорили о красотах горы Линъян,

в связи с чем и подношу ему это стихотворение

Принес меня осенний ветер На пожелтевшие луга, В пути красивых гор не встретил И не смотрел на облака. Но только лишь минуешь Реку[313] — Летят листы в лицо с ветвей, Цзинтин чарует человека Простою чистотой своей. Пронизаны ущелья светом, И горы выстроились в ряд, Я встретил У и Ши, одетых Так, словно здесь Небесный град[314], В пространствах сих народ чудесен, Средь вод и трав исполнен тайн, Хуэй-гун особенно известен, Он освящает этот край. Сметая пыль в высокой зале, Витийствует, и мнится мне — Под тонкой кистью горы встали Изящной рифмой на стене[315]. Пустынничества скрыты смыслы, Красу Линъян живописал. Свод неба над ручьем немыслим, В воде дрожит луны овал. Два пика, Каменный и Желтый, Кто смог столь близко водрузить? Журавль не прилетает долго, Цзыань во тьме пути не зрит[316]. Или в стране не стало места Для птиц, слетающих с небес? Уходят кручи в неизвестность Сквозь плотный облачный навес. Не лучше ль взять дорожный посох, Уйти в наполненность пустот? Нам и луну достичь непросто, И тех, кто в памяти живет. Мы свидимся ль, почтенный старец, На тропках горного леска? Письмо труда Вам не составит, Зато развеется тоска.

753 г.

В вечерний час, провожая гостя до маленькой горушки к северу от Цзинтин, встретил историографа Цуя, и мы поднялись вместе

Мы с гостем шли к Беседке Се. Вас встретив, выпить захотели, На лошадей, куражась, сев, На склон Циншань, смеясь, взлетели. Летите, кони, на Чанъань… Но запад скрыл последний лучик. Столица в сотнях ли… Туман… Дорогу преградили тучи.

753 г.

Посылаю господину Чжун Цзюню из монастыря Линъюань

в округе Сюаньчжоу

На тумане белых туч над Цзинтин Словно выписан зеленый утун[318], И в зерцале мелких речек у стен Неземную вижу я высоту. Обитают здесь Драконы, Слоны[319], Цзюнь почтенный — он велик среди них За Рекою его рифмы слышны, Ветр несет их до просторов морских. Ваши чувства — круг луны на воде, Ваши мысли — жемчуга меж камней. Не Чжи Дунь[320] ли мне вдруг встретился здесь, Чтоб открылась суть Не-Сущего[321] мне?

753 г.

Вместе с наньлинским Чан Цзаньфу посещаем гору Усун

Мне вспомнился Аньши[324], плывущий к морю, Поймал он ветер, в рифму пел с волной, От мира отрешаясь на просторе, За рамки бытия уйдя душой, Душа открылась таинствам природы, Покоя безмятежности полна. Здесь ощутил я что-то в этом роде И поднялся по склону, взяв вина. С годами к старине мы тяготеем — Вот я и навестил сей дивный склон: Непостижимой чистотой овеян, Чарует больше, чем Вочжоу[325], [326]он, Шумят ветра, щебечут в гроте птицы, И морось, словно осенью, мягка, Ручей, рыча, к подножию стремится, Как в Трех ущельях Вечная Река. Цветок небесный мы нарисовали И долго любовались им вдвоем. Ах, если б здесь пожить в Драконьем зале[327]! — Мне душу укрепил бы этот дом.

755 г.

На горе Усун подношу стихотворение наньлинскому Чан Цзаньфу

Лишь в орхидее — истинность цветка, А истинное дерево — сосна, Душист цветок во тьме у родника, Сосна зимой — все так же зелена. Нужна взаимопомощь и крепка, Когда вокруг бушует дикий цвет. Так, рядышком клюют два петушка, Два Феникса одну избрали ветвь — Там блеск жемчужин, а не грязь песка, Жемчужина с жемчужиной дружны, Так странник, что пришел издалека, — Ему советы мудрые нужны. Коль не поддержат люди чужака — В иные дали уведут пути. Царям служить — опасность велика, И канцлер Юй бежал в ночи с Вэй Ци; Смерть в море — это гордость моряка, Когда настигла весть: Тянь Хэн убит[328]. Жизнь мудреца всегда была горька, Но на века не будет он забыт. У Вас душа — она моей близка, Так дайте мне хоть толику тепла, Мир пуст и молчалив, моя тоска Мне не дает прозреть свои пути. Возьму свой меч, дорога далека, Про дом родной мне ветер шелестит.

755 г.

Ночую в доме бабушки Сюнь у горы Усун

Эту ночь я провел под горой В тишине, пустоте и печали, Тяжко в поле осенней порой, Сжатый рис разбирают ночами, За столом при полночной луне Предложили овсяную кашу… Застыдился я — вспомнилась мне Та голодная, мывшая пряжу[329].

755 г.

На горе Усун в Наньлине прощаюсь

с седьмым сыном[330] бабушки Сюнь

Вы — Сюнь, который на Иншуй живал[331], Отважный Сюй с иншуйских берегов[332], Придворный летописец бы назвал Вас одного — собраньем мудрецов. Бывает, яшма кроется в пыли, А орхидея сохнет до весны. Пусть между нами десять тысяч ли  — Мы чистотою душ съединены.

755 г.

Провожаю Инь Шу к горе Усун

Сей южный край невыразимо мил, В ветрах вы воспарите там душой. Поскольку Инь Чжунвэнь[334] давно почил, Один Инь Шу слепит нас чистотой. На горный склон со жбанчиком вина Под «Песнь о белых тучках»[335] Вы пришли, С небес к Вам опускается луна С высот огромных в десять тысяч ли. Вы чашу предлагаете луне, Но луч скользнет — и уж не виден он. Расстанемся мы с Вами завтра, мне Останется лишь этот грустный склон.

755 г.

Похмельное четверостишие на горе Тунгуань

Как хорошо на Тунгуань хмелеть

За веком век! Отсюда не уйду,

И в танце закружусь, и буду петь,

И рукавом с Земли Усун смету.

755 г.

Утес Нючжу над Западной рекой

И вот добрались мы с Вами до уезда Данту, где завершилась земная жизнь Ли Бо. Причалим к Воловьей отмели — Нючжу. Над ней тяжело нависает гигантский валун, и шелестит на ветру подросший клен, который за полтора десятилетия до нашего визита увековечил Ли Бо, с чувством горькой зависти описывая, как не он, а другой, тоже никому еще неведомый молодой поэт в этом самом месте пленил своими стихами влиятельного вельможу, и тот поддержал его… В ХХ1 веке рукотворный стальной Ли Бо вознесся над Воловьей отмелью у вечной Янцзы, откуда, хмельной, он 1300 лет назад бросился в воду ловить уплывающего собутыльника-луну, а через мгновенье вынырнул уже бессмертным небожителем, оседлавшим гигантскую рыбо-птицу гунь-пэн, чтобы вернуться на свою небесную родину — звезду Тайбо.

Так гласит легенда. А что в сказке ложь, что намек — так сразу и не ответишь. Во всяком случае, знаменитый скульптор Цянь Шаоу в свое творение из нержавеющей стали вложил откровенную идею вознесения: поэт раскинул руки, и ветер раздул просторные рукава так, что напоминают они крылья фантастической птицы Пэн — могучего существа, вынырнувшего из мифологического пространства в мир Ли Бо и покорившего его своей неземной чистотой и мощью.

У Воловьей отмели нержавеющий стальной образ поэта возносится, провожаемый нашими взглядами, в надзвездное пространство бессмертных.

История, более скучная и приземленная, передает нам иную версию — он умер в доме своего дяди Ли Янбина, уездного начальника, от обострения болезни, сегодня именуемой “хроническим пиотораксом”. Его похоронили на горе, уходящей к небу над Воловьей отмелью и над нависающим над ней гигантским валуном, но затем решили, что поэту приятней будет покоиться в нескольких ли к югу на Зеленой горе, которую так любили и он, не раз встречавший там осенний праздник поминовения друзей и близких, и Се Тяо, построивший себе дом на склоне. А на старом месте оставили «Могилу одежды Ли Бо».

И люди стали чтить оба захоронения. Вокруг могилы с прахом на Зеленой горе — ухоженная парковая зона, вдоль аллеи, именуемой в путеводителях «юндао», (так называлась особая тропа на дворцовой территории, окруженная стенами, чтобы никто не увидел проходящего по ней императора), стоят мраморные плиты с выгравированными на них сценами из жизни Ли Бо, над примолкшей водой горбатится мостик и высокая фигура поэта из белого камня вздымает каменную чашу с вином.

Ночью у горы Нючжу думаю о былом[337]

Утес Нючжу над Западной рекой, Все тучки улетели на покой. Куда-то с неба тучки скрылись все, Вот здесь и вспомнить генерала Се, Взойду на лодку, наслажусь луной… Любуясь рассиянною луной, Здесь Небо помнит генерала Се! Увы мне! Я бы мог стихи читать, Да кто услышит их в тиши ночной?! Когда я утром парус подниму, Лишь клен махнет прощальною листвой.

739 г.

Посылаю Чжао Яню, помощнику начальника уезда Данту

Взойду в ночи на башню. В отдаленье С дерев листы нисходят в мрак речной, Холодной синью скутаны ущелья — Сколь дивный вид за городской стеной. Но чуских тучек вереницы тают, Гусей надрывным плачем ночь полна. Ах, милый друг, меж нас такие дали! Скорбящая душа уязвлена.

755 г.

Когда наступал девятый день девятого месяца по лунному календарю — один из осенних праздников (Чунъян), — все устремлялись на склоны гор и устраивали пикник среди мелких диких желтых хризантем и кустарников кизила, пили вино, настоянное на лепестках хризантем, и вспоминали далеких друзей и родных. Даже в одиночестве поэт представляет себя в центре веселой компании друзей, подпуская, правда, толику грустной иронии.

Праздник Девятого дня

Ну, что за дивный облачный денек! Чисты ручьи в сияющих горах, В кувшине зелье — что зари глоток[339], Настоянный на желтых лепестках. На камнях, соснах — седина веков, Поднялся ветер, загудел струной, Взгляну в фиал — и на душе легко, И усмехаюсь над самим собой. Сбил ветер шляпу. Я хмелен совсем. Мир — пуст. Так песней помяну друзей.

753 г.

В день Девятый я пил на Драконьей горе

Я в праздник пил на Голове Дракона, Хрисанфы над изгнанником[341] смеялись, Сбил ветер шляпу[342] и погнал по склону, А я плясал, ловя луны сиянье.

763 г.

А вот что было на десятый день девятой луны

На склон горы я поднялся вчера И вновь туда иду с вином в кувшине. Хрисанфы грустны с самого утра — Вчера топтали их, потопчут ныне.

763 г.

Десять стихотворений во славу Гушу

1. Ручей Гушу

Мне люба безмятежность этих вод, Восторгу моему предел неведом. Веслом разгонишь чаек хоровод И рыбку выловишь себе к обеду. На ряби волн заря дрожит слегка, По берегам — холмов наряд весенний, Молодка, бросив пряжу полоскать, Глядит на проплывающих в смущенье.

2. Озеро Даньян

Оно смыкается с Первоэфиром[345], Волна бежит, не зная берегов, Купцы везут товары с края мира, Вздымая паруса до облаков, Широкий черепашку лист качает, Ночные птицы в камышах видны, Девчушка лодку к дому направляет, Сопровождая песней плеск волны.

3. Дом почтенного Се

Зеленая гора накрыта тьмой, Жилище Се почтенного в тиши, В бамбуках затихает шум людской, В пруду луна белесая дрожит, Засыпал двор давно засохший лист, Колодец рухнул, серым мхом сокрыт. Лишь ветерок гуляет, свеж и чист, Да под камнями ручеек журчит.

4. Терраса Вознесенья духа

С террасы древней Вознесенья духа Взгляд не встречает никаких преград, Легко скользит по разноцветью луга Туда, где круч уходит к небу ряд. Ко мне в окно влетает тучка смело, Мир зелен — и бамбуки, и сосна. Вот прочитать бы надписи на стелах! Да мхом уже сокрыты письмена.

5. Колодец почтенного Хуаня

Известен с давних пор Хуань почтенный, А кладезь сякнет, никому не нужен, Седой и мерзлый мох скрывает стены, И сиротливый месяц мокнет в луже. Осенний холод оголит платаны, Тепло весны вновь персики раскроет. Кто в даль такую добираться станет? Кто ощутит здесь чистоту мирскую?