Стихи в переводе Сергея Торопцева

6. Гора Цымучжу

Бамбука поросль меж камней видна, За дымкой чуть заметен дальний остров, Река в опавших листьях зелена, И гулок звук на утреннем морозце. Драконов рык слыхал ли кто-нибудь? У песен Феникса послаще звуки. Плакучей слабой ивою не будь! Будь вечно неизменным — как бамбуки!

7. Гора Ванфу

Из синевы небес ты смотришь вдаль, В душе разлука горечью сидит. Травинкам не понять твою печаль, Цветам одна забота — расцвести. Меж вами туч и гор слои, слои, Пространство зову не преодолеть. Уходят весны, осени пришли… Так долго ли еще душе болеть?!

8. Скала Нючжу

По-над рекою встал утес высокий, Вершин гряда виднеется вдали, Большие камни мечутся в потоке, И набегают грозные валы. О, сколь прекрасны дерева на склоне! Безмерен дух немолкнущей реки… А к ночи обезьяны громко стонут, И только хмель утишит боль тоски.

9. Гора Линсюй

Дин Лин простился с этим миром бренным, Стряхнув мирскую пыль и вознесясь, Отведал Зелье вечности, Бессмертным За благовестным облаком умчась. Грот потаенный спрятали лианы, Дерев цветущих множество стволов. В свой Ляодун вернулся он обратно — Но сколько сроков жизненных прошло!

10. Горы Врат Небесных

К холмам далеким нас влечет река, Что смотрят друг на друга над водой, Просвечивают в соснах берега, А волны разбиваются скалой. Край неба гор вершинами разъят, В лучах зари они едва видны. Мой челн уходит в солнечный закат, И сзади — горы в дымке, зелены.

Год написания не определен

Стансы о переправе Хэнцзян

1

Кому-то хороши просторы, Ну, а по мне здесь очень страшно: Уж как задует опрокидывает горы, Валы седые выше Вагуаньской башни[355].

2

Идут морские волны[356] до Сюньяна, Через Нючжу к Мадану[357] подошли, Ужасный ветер дует у Хэнцзяна, Тоска длинна, как десять тысяч ли.

3

На запад взглянешь — Западная Цинь, А на восток — Ханьшуй и Янский брод[358]. Валы вскипели шапками седин, И ветер зол. Тут кормчий не пойдет!

4

Летит за феей моря злобный вихрь[359], Сдвигают волны камни Врат Небесных. Прилив в Чжэцзянском устье[360] так же лих? За валом вал — что горы в шапках снежных.

5

Смотритель переправы у ворот[361] Мне тучи на востоке показал: «Нужда какая в волны Вас зовет? В такую бурю плыть никак нельзя».

6

Луна в короне — к ветру и туману, Волна ужасна — чудище морское, Прибрежные трясутся три кургана[362]. «Вернитесь, господин, Вам плыть не стоит…»

753 г.

Песнь горам и водам,

нарисованным шаофу Чжао Янем на стене в Данту

За грани закатного неба уходит Эмэй[364], Лофу[365] оказалась от Южной Пучины[366] вблизи: Так мастер задумал и кистью исполнил своей, Моря и вершины пред взором моим водрузил. Столь зелены листья, что хочется зал подмести, На зори в Чичэн[367] и на тучи над Цанъу[368] гляжу — И в мыслях блуждаю вдоль Сяо и Сян, по Дунтин[369], В пространстве трех рек и семи водоемов[370] брожу. В какие края убегает бурлящий поток? Вернется ли челн одинокий когда-то домой? Не мечется парус, попутный поймав ветерок И с ним устремившись за неба предел голубой. Трепещет душа, обрывая в безмерности взгляд. Достигнет ли челн трех священных вершин-островов? Над западным пиком летит и ревет водопад, В камнях извиваются струи журчащих ручьев. С востока утесы восстали у туч на пути, Леса поднимаются в небо, не зная преград, Ни ночи, ни дня в этой бездне лесной не найти, Здесь сесть бы за столик! Ведь даже цикады молчат, И вечные гости[371] расселись под вечной сосной, Наньчанский святой[372] среди них, молчаливых, сидит. Наш Чжао мудрейший — вот истый Наньчанский святой! Летами он зрел и талантом своим знаменит, Народ принимает, закончив в Приказе дела, Совсем как святые на сей живописной стене… Нет, перлом ли подлинным эта картина была?! Нетленность на склонах природных обещана мне. От мира уйду! Стоит ждать ли победного дня? — Там персик улинский[373] улыбкою встретит меня.

755 г.

И вот мы приближаемся к Небесным вратам — так издревле именовали две горы по обеим берегам Вечной Реки, сжимавшие поток, и вода тут сердито бурлит и пенится. Пологий берег Янцзы вспухает холмом, этаким невзрачным прыщом на бескрайности реки, до середины которой и впрямь не всякая птица долетит. А противоположный берег, совсем утратив материальность, чуть намечается сумрачной ширмой где-то на стыке реки с небом, и гора-близнец лишь смутно угадывается. Через 1300 лет из вершины будет победительно торчать бетонный столб высоковольтной линии электропередач, и ближний карьер пропылит кривые невидные деревца на склонах.

Взираю на горы Врат Небесных

Отверзли воды Чу[375] Небесные врата,

Лазурь бежит к востоку, крутится устало.

Мой одинокий парус тонкая черта

Стремит с восхода к поднимающимся скалам.

725 г.

Над У нависла снега пелена

Цзиньлин (совр. г. Нанкин), столица многих династий, имеет историю в две с половиной тысячи лет, и этот грандиозный пласт древности неудержимо манил романтичного поэта. Здесь он обрел немало друзей, и они частенько засиживались до рассвета в знаменитом «Западном тереме» на склоне горы Фучжоу в окрестностях Цзиньлина. А через 2 десятилетия Ли Бо проведет в этом заведении одинокую ночь со жбаном вина и воспоминаниями о своем любимом поэте 5 века Се Тяо, а затем опишет ее, мешая тушь со слезами.

В «Западном тереме» за Цзиньлинской стеной

под луной читаю стихи

В дуновении зябком цзиньлинская ночь затихает, Я один, а вокруг — земли У и Юэ[377], земли грез, И плывут по реке облака и стена городская, И с осенней луны ниспадают жемчужинки рос. Я луне напеваю, не в силах прервать эту ночку. Трудно встретить созвучную душу в минувших годах. «Шелковиста вода»: стоит только напеть эту строчку — И «во мраке мелькнувшего» Се[378] не забыть никогда.

749 г.

На подходе к Цзиньлину Ли Бо встретили три горы, рядком выстроившиеся на восточном берегу Янцзы. В древности их называли «сторожевыми» — считалось, что при приближении врага горы начинают дрожать, предупреждая жителей об опасности.

Горы замерли, и даже Янцзы текла достаточно спокойно, хотя уже близился сезон зимних штормов. Но был взволнован город: интеллектуальная элита успела познакомиться с «Одой о Великой Птице Пэн», недавно привезенной попутными торговцами. Произведений такой художественной силы давно не создавалось, и в небольшую гостиничку, где остановился поэт, повалили гости. Поэт импровизировал, каллиграф Чжан Сюй быстрой кистью записывал, приглашенные музыканты напевали. Как говорится, на три дня растянулся малый пир, на пять дней — большой. Отправились к Белым воротам — району любовных свиданий в Цзянькане, как назывался Нанкин еще до того, как стал Цзиньлином. И Ли Бо тут же на мотив популярной песенки «Янпар» изобразил в стихотворении томление юной девы, запасшейся духовитым вином из Синьфэна и ожидающей возлюбленного, с которым их «дымки сольются», как в древних жаровнях, где в специальную чашу выкладывали ароматичные ветви в виде мифической горы Бошань.

Волнение в ивах

Спой мне песенку про ивы Под Синьфэнов аромат, Мило в ивах слушать с милой Иволгу от Белых врат. Птицы спрячутся в ветвях, Ты войдешь в мою светлицу, Как в бошаньских духовитых очагах, Два дымка сольются, пламя разгорится.

726 г.

До изящной беседки на склоне горы в окрестностях Цзиньлина (совр. г. Нанкин) обычно провожали дорогого гостя, и если к тому времени ивы уже выпустили листки, расстающиеся друзья по давнему обычаю дарили друг другу свежие ветви ивы как знак того, что расставаться горько (слово «ива» омонимично слову «остаться»).

Павильон разлуки — Лаолао

Нет в мире места горше для души, Чем Лаолао Павильон разлуки… Весенний ветер знает наши муки И ветви изумрудить не спешит!

747 г.

Песня о Павильоне разлуки — Лаолао

Павильон Лаолао печалью прощаний отмечен, И вокруг буйнотравием сорным прикрыта земля. Нескончаема горечь разлук, как поток этот вечный, В этом месте трагичны ветра и скорбят тополя. На челне непрокрашенном, как в селинъюневых строчках[380], О снежинках над чистой рекой я всю ночь напевал. Знаю, как у Нючжу Юань Хун декламировал ночью, — А сегодня поэта услышит большой генерал[381]? Горький шепот бамбука осеннюю тронет луну… Я один, полог пуст, и печаль поверяю лишь сну.

749 г.

Цзиньлинские кабачки оказались столь милы «хмельному сяню», что он ввел их в вечность, живописав прощание с приятелями в одном из них, причем своей изысканной обычно кисти придал едва не деревенскую простоту, войдя в роль местного завсегдатая.

Оставляю на память в цзиньлинском кабачке

Винный дух в кабачке, пух летит с тополей, Девки давят вино — ну-ка, парень, отпей! Все дружки из Цзиньлина меня провожают. Я в дорогу, вы нет. Так кому же грустней? Все грустны, каждый присказку знает про воду: Утечет на восток — что же станется с ней[382]?

726 г.

Когда поздней весной Ли Бо уже который раз приехал в Цзиньлин (совр. Нанкин), его давний друг Цуй[383], прослышав об этом, тут же примчался издалека и привез свое стихотворение («…на краю земли часто взываю к старине Тайбо, / И вот в Цзиньлине ухватил этого «бессмертного гения вина»), на которое Ли Бо тут же сымпровизировал ироничный ответ.

Стихами отвечаю историографу Цую

К чему Цзылину[384] десять тысяч колесниц?! Ушел на склон пустой к лазурному ручью — Летучая звезда исчезла из столиц[385]… А «сянь хмельной» Тайбо[386] — я здесь, в Янчжоу пью.

748 г.

Провожаю друга к Абрикосовому озеру

Там растут абрикосы, и ранние росы Покрывают на ветках весенний наряд. Ты пришли мне письмо с лепестком абрикоса, Чтоб с утра и до ночи стоял аромат. А потом ты увидишь и купы Синьлиня[388], Захмелев от луны над Курганом Златым[389]. Вестник-гусь, не томи ожиданием длинным, Пронесись, словно пыль, над простором земным.

754 г.

Подношу Фу Аю, глядя на снег над широкой, как море, рекой Хуай

Над У нависла снега пелена, Летящая с туманного Бохая[391], В узорах ветви, словно вновь весна, В снегу прибрежном луч луны сверкает, Все кружится и вьется без конца, Как будто тысячи цветов раскрылись, Трава волшбы — на лестницах дворца, Припорошенных яшмовою пылью[392]. И прямо от Шаньчжунского ручья[393] О друге дума в Лянъюань[394] несется. Спой песню Ин[395], что посылаю я, — И песня в моем сердце отзовется.

746 г.

Посылаю У, горному старцу, к ручью Наслаждения луной

Как Высокоморальный господин[398], Что некогда на бреге Цзюн[399] живал, Все дни у Врат оленьих проводил, А в городе и вовсе не бывал, Вы ясной наслаждаетесь луной, Ловя мгновенье гаснущих лучей, И вознеслись до высоты такой, Что Вас сравню с людьми ушедших дней. На сем челе очей прекрасен свет, И в облаках подобных не найдем. Вот час прощанья с миром подойдет — К Чисун-цзы[400] мы отправимся вдвоем.

727 г.

Подношу вино, прощаясь в Гуанлине

За вазу дали мне вино на диво, Но возвращаться надо все равно. Коней стреножим под плакучей ивой И у обочины допьем вино. Над морем встали горы голубые, За краем неба — бирюза воды… Простимся, возбужденные, хмельные, Хотя и нет в том никакой нужды.

726 г.

Ночью подплываю к беседке Чжэнлу

Влечет река к Янчжоу наши лодки, Светла в ночи беседка у реки. Цветы в горах что щечки у красотки[403], Рыбачьи огоньки что светляки.

726 г.

Это было весной, а осенью Ли Бо вернулся в эти места, куда его так тянуло. Но холодный, совсем не весенний ветер прохватил его, и сил хватило добраться только до монастыря Великого просветления к северо-западу от Янчжоу. Монахи заботливо отпоили и откормили поэта, и когда он немного пришел в себя, услышал шуршание пожелтевших листьев, спадающих с замерших в неподвижной ночи веток. На полнеба выкатилось колесо луны! Оказывается, время уже подошло к празднику Середины осени, когда по всему Китаю на всех склонах расстилались циновки, откупоривались жбаны, и желтые лепестки мелких диких хризантем сыпались в пахучие вина, добавляя им аромата. Ну, как же в этот миг не вспомнить далеких друзей, милую сердцу Крутобровую гору отчего края, над которой взошла та же самая луна, какую он видит сейчас в здешнем небе! Ли Бо вышел во двор, слегка пошатываясь от слабости, добрался до деревянного ложа вокруг колодца и присел на краешек. На земле у ног распласталось пятно луны, и чем дольше он вглядывался в него помутневшими от слез глазами, тем отчетливей виделся ему засыпанный листьями монастырский двор, но не здесь, а в отчем краю — тот монастырь в горах Куан, где мальчиком он учился, назывался так же, как и этот, внутренним взором поэт видел усадьбу Лунси у горы Тяньбао в Мяньчжоу и маленький прудик, в котором они с сестрой Юэюань мыли черные от туши кисти после занятий.

Грезы тихой ночи

Пятно луны светло легло у ложа — Иль это иней осени, быть может? Взгляну наверх — там ясная луна, А вниз — и мнится край, где юность прожил.

726 г.

Посылаю в Шу Призванному Чжао Жую то,

что написал, заболев в Хуайнань

Я занесен сюда попутным ветром, Как тучка сирая, как гость чужой. Успех на службе мне еще неведом, А время бег не прерывает свой. Благие помыслы мои увяли, Недуг телесный сокращает дни. Мой вещий цинь в сундук, как рухлядь, свален, Мой острый меч свисает со стены. Как чуский узник, как Чжуан-вельможа[407], Пою родные песни в трудный час. Вернуться странник в дальний дом не может, Крутые горы разделяют нас. Проснусь — и вспоминаю Сянжу с цинем, Засну — и вижу дом, где жил Цзыюнь[408]. Не тянет к странствиям меня отныне, Настала осень, я уже не юн. Покой сосновых рощ тревожит ветер, Лакуны трав вдруг открывает он. Давно я друга старого не видел, Так кто теперь войдет в мой темный сон? Лети с письмом на запад гусь[409] высоко — Не беспокойтесь обо мне, далеком.

726 г.

Ли Бо пробыл в монастыре довольно долго. Он любил эти тихие горные монастыри, вписанные в окружающую нетронутость, они давали внутреннюю подпитку, отвечали на многие мучающие вопросы, и как далеко не всегда нужно было задавать эти вопросы вслух, так и ответы чаще сами возникали спонтанно в расслабляющемся сознании.

Ранними утрами он, обойдя позолоченный шест посреди двора, именуемый Яшмовым древом, поднимался на украшенную яшмовыми блестками девятиэтажную пагоду Силин — вплоть до самой верхушки, до квадратного деревянного навершия с метелочками из красных шелковых шнуров, которое словно витало в прозрачном воздухе. Мистически этот подъем воспринимался как восхождение от вещного мира — к миру, отбросившему сковывающие внешние формы. Платаны и катальпы внизу замерли, обволокнутые сединой росы, а мелкие мандаринчики и огромные шары пампельмусов, что тут зовут «юцзы», обтягивала пленка прозрачного инея, как будто напоминая, что пора из зеленых становится желтыми и оранжевыми.

Душа словно впитывала Изначальные частицы, Первоэфир, у подножия гор замутненный человеческой суетой, и прояснялась, очищалась. Ему казалось, что он поднимается последовательно на каждый из трех слоев буддийского Неба, отбрасывая желания, страсти и обретая глубинную невозмутимость, внутреннее зрение настолько обостряется, что он может различить каждый волосок в белом пучке, растущем между бровями Будды, а через него распахивается весь мир, дотоле спрятанный в тумане полузнания.

Осенним днем поднимась на пагоду Силин в Янчжоу

Вонзившись в неотмеренную синь, С высот мне открывая даль за далью, Первоэфир заоблачный пронзив, За туч она скрывается вуалью, Весь мир предметный растворен в Ничто, И нет страстей за балкой расписною. Тень на воду отброшена шестом, Слепят каменья, откликаясь зною, Птиц под шатром зашевелился ряд, И капитель зарею золотится. Из дальних странствий возвратился взгляд — Душа теперь за парусом стремится. Катальпы — в белых капельках росы, Желтеют юцзы в утреннем тумане… Тот, кто узрит здесь Яшмовы власы, — Рассеет мрак блужданий и исканий.

726 г.

Он все-таки поехал в Янчжоу, а оттуда долго возвращался на юг в заветный край Юэ. Ли Бо нанял небольшую, но крытую, с полукруглым, покрытым влагонепроницаемым черным лаком лодку, под которым можно было укрыться от непогоды и провести ночь на бамбуковых лежаках, пока старик-лодочник, что-тихонько напевая, толкал и толкал длинным шестом лодку мимо Сучжоу, и Ли Бо вспомнил красавицу Сиши[410], стоя на полуразрушенной террасе Гусу, где сластолюбивый правитель древнего царства У закатывал пиры в честь своей возлюбленной наложницы.

С террасы Гусу смотрю на руины

В руинах сад, дворец… Но в тополях — весна, Поют, чилим срывая, девы спозаранку, Лишь над рекою неизменная луна Глядит на них, как прежде на пиры У-вана.

748 г.

При этом он написал довольно странное стихотворение, для которого знаменитая красавица оказалась лишь поводом, представленная как невольное орудие коварных планов печально известного в китайской истории Гоу-цзяня, замыслившего переключить внимание Фу-ча, властителя царства У, с государственных дел на прелести девы. В результате Гоу-цзянь прибавил к своему царству Юэ земли У. Впрочем, в дальнейшем все они были поглощены могущественным Чу.

Сиши

Она росла в Юэ от юных лет Там, где с Чжуло ручей струился, чист. Таких красавиц не припомнит свет, Смущенно лотос прятался под лист, Когда она, склонясь к лазури вод, Стирала пряжи шелковый моток. Зря зубки-перлы и не разомкнет, Лишь в небеса уйдет глубокий вздох. Коварный Гоу-цзянь приметил перл — И к У-царю наш мотылек летит, А тот дворец для Куколки возвел Подальше от столичной суеты. Да вскоре рухнула страна Фу-ча… Ей далеко от прежнего ручья!

726 г.

Шутливо подношу Чжэну из Лияна

Начальник Тао[412], что ни день, хмелен, А тополь у плетня уж дал росток. Наигрывал без струн на цине он, Вино цедил сквозь головной платок, И ветер залетал к нему в окно, Как в дни Фу Си[413], он волен был душой. Прийти в Лиян мне будет ли дано? Ведь Вы теперь мне — человек родной.

754 г.

Простившись с Чу Юном, направляюсь в Шаньчжун