Стихи в переводе Сергея Торопцева

Распахивающие душу просторы Осеннего плеса, чарующие ландшафты, услаждающие взор, как нигде способствовали сближению людей, и огромное количество проникновенных стихов Ли Бо посвятил местным жителям — и начальникам, и монахам, и простому люду, которых он ставил на фон чистой, благородной природы.

Подношу Цую из Осеннего плеса три стихотворения

1

Люб мне Цуй[181] из этих мест, Он похож на Тао Цяня[182]: Тополя шумят окрест, У колодца — два платана, В дом влетают птицы с гор, Лепестки летят в бокалы… Опустел без Вас мой двор, На душе тоскливо стало.

2

Начальник Цуй, Вы — как начальник Тао: Слегка вздремнув под северным окном, Берете цинь, наигрывая славно, Хотя на нем и струн уж нет давно, Заглянет гость — ему большую чашу, Ни чоха[183] не взимаете с людей, Лишь просом колосится поле Ваше… Ну, так вспашите же его скорей!

3

Как Хэян, засаженный цветами[184], Плес Осенний человеку мил, Край сей прирастает мудрецами, И весенний дух в нем воцарил. Реки здесь — Небесные потоки[185], Горы — ширма, дивно хороша. Гость от Золотых ворот[186] высоких Едет с одой, как Цзя И в Чанша[187].

754

Подношу шаофу Лю из Осеннего плеса

Осенний плес был пуст и нелюдим, В Приказе Вашем мало было дел. Вы, персики и сливы посадив, Благоуханным сделали удел[189]. Берясь за кисть, Вы зрите облака, Зеленая лощина — за окном, Являюсь я с луной издалека — Сияньем насладиться и вином. Сей муж ученый Лю меня пленил, Уйти отсюда не достанет сил.

754 г.

Подношу Лю Юаню

Плодов бамбука здесь немало, Не станет Феникс голодать[191]. С луны сорока[192] прилетала, На ветке собираясь спать. Вы — Древо Яшмы[193], муж ученый, К Вам Фениксы крыла стремят. Душевным светом озаренный, Вас буду часто вспоминать.

754 г.

Услышав, как Се Янъэр поет «Романс о свирепом тигре», подношу это стихотворение

В ночи, совсем недалеко от Плеса, Романс о злобном тигре зазвучал, А ранним утром на мои расспросы Се-Тополек, сказали, напевал.

754 г.

В одиночестве выпивая у Чистого ручья на прибрежном утесе,

шлю стихи Цюань Чжаои

Себя вином душистым веселя, Сижу на камне[197] у реки один. Когда раскрылись Небо и Земля[198], Он стал безостановочно расти. Я Небу улыбнусь, бокал воздев, Светило уж нисходит на покой. Остаться бы, на этот камень сев, Подобно Яню, с вечною удой[199]. Вас, человека гор[200], благодарю стихами, С душою Вашей так созвучен этот камень.

754 г.

Снежной ночью у Чистого ручья на Осеннем плесе гость с чашей вина напевает песню о горном фазане

Я укрою Вас собольим палантином, Предложу вина нефритовую чашу, Хлопья снега растворяются в кувшине, И, конечно, холод ночи нам не страшен. Гость мой прибыл из далекого Гуйяна[201], Запевая, по-фазаньи он клекочет, Бамбучок танцует с ветром неустанно, И фазанка из Юэ[202] ответить хочет. Ах, как славно эту песенку мы спели! Так зачем же нам какие-то свирели?

754 г.

С осеннего склона посылаю советнику Чжану из Палаты императорских регалий и Призванному Вану

Что вам послать отсюда я могу? Ветвей коричных белые цветы[205]. Луна сверкает, как в ночном снегу, Друзей далеких вспоминаешь ты, И, вдохновеньем Шаньского ручья, Как было там, в Шаньинь, всю ночь горя, О вас, друзья, до света думал я И пел «Об удалившихся»[206]… Да зря…

730 г.

Из Восточного павильона над Цзинси посылаю шаофу Чжэн Э

Вас не было в Восточном павильоне, Гуляла цапля на речных песках, Потом взлетела и на горном фоне Снежинкой показалась в облаках. Цзинси меня волнует неизменно, Волна Драконьих врат[208] — что тигра глаз… Весне конец — раскрылся рододендрон, В Линъян с удой идти уж минул час[209].

755 г.

Не найдя монахов в горном монастыре, написал это стихотворение

Тропа заводит в красную лощину, Побеги сосен оплели врата, Лишь птиц следы на лестницах пустынных, И некому впустить меня туда. Сквозь окна вижу пыльные узоры На свитках, ниспадающих со стен. Такое запустенье перед взором, Что хочется уйти в лесную тень. Но дивный аромат благовонье наполняло склоны, Цветов небесных вился рванулся ураган, Возникла Звучала музыка меж гор зеленых, И взвыл тоскливо черный обезьян. Мне стало ясно: бренный мир оставив, Они ушли совсем в иные дали.

755 г.

Станс о горной фазанке

Над Горьким бамбуком осенняя всходит луна, На горьком бамбуке[213] — фазанки печальная тень, За дикого яньского[214] гуся выходит она: «Меня он на север увозит на склоны Яньмэнь[215]!» Хлопочут подружки, стараясь ее остеречь: «Южанку обманет, как водится, северный гусь, Мороз над Заслоном Багровым[216] свиреп, точно меч, Захочешь в Цанъу[217], он ответит тебе — не вернусь.» «Нет, я с этим гусем лететь не могу, хоть умри!» — Так, слезы на перья роняя, она говорит.

754 г.

Вот и поднялся он на «Большую башню», как именовалась гора Далоу в 40 км от г. Чичжоу, формой напоминающая легкую постройку. Здесь он не раз бродил, ища сурик, из коего посвященные даосы изготовляли Эликсир бессмертия, смотрел в сторону запада, где осталась покинутая им столица, а в мыслях его уже восток, город Янчжоу, куда, устремляясь к Восточному морю, в котором на гигантских черепахах плавают острова бессмертных святых, воды Реки уносят горькие слезы одинокого странника, скитальца, чуждого этому миру. Поэт, остро переживавший свои неудачи при дворе, стоит перед дилеммой — найти сурик, чтобы приготовить эликсир бессмертия, или раствориться в простоте бытия, но — все же в «заоблачных высях».

Ночую на озере Креветок

От Желтого пика нас гонит рассветный петух, Чтоб к озеру Ся нам добраться в закатную пору. Из темного леса торчит серебристый бамбук — То струи дождя исчеркали застывшую гору. Искателей сурика, нас ожидает ночлег На утлом челне среди лотоса листьев зеленых. Распахнуто небо полночное, и человек В сверкании звездных потоков стоит, ослепленный. А утром — к Далоу, где сурик мы сможем найти На тропах извилистых или в лощинах тенистых… А что если мне к старику-дровосеку уйти И рубкой деревьев заняться в заоблачных высях?

754 г.

На Осеннем плесе Ли Бо упорно работал над страстным манифестом своего мировоззрения циклом «Дух старины» (Гу фэн), 59-ю стихотворениями, создававшимися поэтом в течение всей жизни.

*Мир Путь утратил, Путь покинул мир*

Мир Путь утратил, Путь покинул мир[219], Давно забыт тот праведный Исток, Трухлявый пень сегодня людям мил, А не коричных рощ живой цветок[220]. И потому у персиков и слив Безмолвно раскрываются цветы. Даны веленьем Неба взлет и срыв, И мельтешения толпы пусты… Уйду я, как Гуанчэн-цзы, туда, В Неисчерпаемости ворота[221]. (из цикла «Дух старины», № 25)

753 г.

*Как перл, сверкая, Феникс прилетел,*

Как перл, сверкая, Феникс прилетел, Небесной глубины прорезав синь, Но был отвергнут — вот его удел, Не приняли посланье в Чжоу-Цинь[222]. Отчаявшись, брожу по свету я, Бездомный, одинокий человек. Мне так нужна Пурпурная ладья[223] Мирскую пыль отрину я навек. В дали морей, на крутизне вершин, У Чистой речки сурик бы найти, На пик Далоу восхожу один, Откуда в высь бессмертных сонм летит. Их тени исчезают в вышине, Вихрь-колесница не вернется в мир… Боюсь, с мечтой расстаться надо мне, Я опоздал принять сей Эликсир, Смотрю в зерцало, вижу — седина. Простите, те, кто взмыл на журавлях, Давно меня покинула весна, Ушла в тот край, где персики в цветах. В град Чистоты[224] бы вознестись — туда, Где, как Хань Чжун[225], останусь навсегда. (из цикла «Дух старины», № 4)

754 г.

*Дух осени Жушоу злато жнет,*

Дух осени Жушоу[226] злато жнет, Над морем месяц, тонкий, как струна, Кричит цикада и к перилам льнет, Печали нескончаемой полна. Где исчезает ряд блаженных дней? Дает нам Небо перемены знак, Осенний хлад рождает ветр скорбей, Сокрылись звезды, бесконечен мрак. Мне грустно так, что лучше помолчать И в песне до зари излить печаль. (из цикла «Дух старины», № 32)

753 г.

*Мой меч при мне, гляжу на мир кругом:*

Мой меч[227] при мне, гляжу на мир кругом: На нем лежит дневная благодать, Но заросли скрывают дивный холм, Душистых трав в ущелье не видать. В краях закатных Феникс вопиет Нет древа для достойного гнезда, Лишь воронье приют себе найдет Да возится в бурьяне мелкота[228]. Как пали нравы в Цзинь[229]! Окончен путь! Осталось только горестно вздохнуть. (из цикла «Дух старины», № 54)

753 г.

*Большая Жаба в Высшей Чистоте*

Большая Жаба в Высшей Чистоте Набросилась на Яшмовый Чертог[230], Душа златая гаснет в черноте[231], И сякнет в небесах лучей поток. В Пурпурных таинствах зловещий Змей[232], Зарю восхода хмарь обволокла, И тучи обещают сумрак дней, Весь вещный мир объяла ночи мгла. Та, что в «Глухих вратах» заточена[233], Теперь одна, ее глава седа. Тля ест цветы, и гибнут семена[234], Небесным хладом снизошла беда[235]. Вздохну печально ночи нет конца, И слезы грусти падают с лица. (из цикла «Дух старины», № 2)

753 г.

*Наш лик лишь миг, лишь молнии посверк,*

Наш лик лишь миг, лишь молнии посверк, Как ветер, улетают времена. Свежа трава, но иней пал поверх, Закат истаял, и опять — луна. Несносна осень, что виски белит, Мгновенье — и останется труха. Из тьмы времен к нам праведники шли — И кто же задержался на века? Муж благородный — птицей в небе стал, Презренный люд преобразился в гнус[236]… Но разве так Гуанчэн-цзы[237] летал?! Был в тучку впряжен легкокрылый Гусь. (из цикла «Дух старины», № 28)

753 г.

*Цзюньпин уже отринул мира плен,*

Цзюньпин[238] уже отринул мира плен, И миру без Цзюньпина жить осталось. Прозрел он ряд Великих Перемен И многих спас, познав Первоначало[239]. Влекомый Дао, он забыл про мир И размышлял, замкнув плотнее двери. Не явится к нам всуе Белый Тигр, Пока не возвестит Пурпурный Феникс[240]. Под белым солнцем обозначен рок, Но кто его узрит в потоках звездных? Ведь гость морской[241] от нас уже далек, И некому постичь безмолвья бездну[242]! (из цикла «Дух старины», № 13)

753 г.

Городок у реки как на дивной картине

«Городок у реки» — поэтическое прозвание Сюаньчэна. За три века до Ли Бо здесь начальствовал замечательный поэт Се Тяо, которого Ли Бо ценил больше многих, узнав в нем созвучную душу. Так что, покинув Осенний плес, простившись с виноделом Ван Лунем, направимся к югу от Вечной Реки, чтобы поклониться кумиру нашего поэта. «Городок у реки» откроется нам не сразу. По пути мы полюбуемся другими красотами многообразного и духовно глубокого Китая.

Прощай, монах с вершины горной

Откуда ты, монах, пришел в Шуйси[243], Где лик луны плывет меж берегов? Чуть рассвело, ты, молвив мне «прости», Поднялся по ступеням облаков В недосягаемую высоту Над сотней сотен гор, меж звезд и лун, Беспечный, как когда-то был Чжи Дунь, Ветрам отдавшись, словно Юань-гун[244]. Увидимся ль когда-нибудь, монах? Гориллы вой ночной вселяет страх.

755 г.

Проплыли с Се Лянфу по реке Цзинчуань до монастыря Линъянь

Челн непрокрашенный[247] несет нас по Цзинси — Чем это не Жоси, не Облачны врата[248]? Мы следуем Канлэ, и этот вид красив, А Гуйцзи далеко, пойдем ли мы туда?

755 г.

Провожаю брата Чуня вдоль реки Цзинчуань

Прелестна Цзинчуаньская река, Красы ручья Жое[249] тут были б жалки, Лазурные вершины по брегам, Гуляют цапли по парчовой гальке, Извивы за извивами манят, Да задержаться силы не достанет, Ручей Цинь Гао[250] отошел назад, А впереди — кумирня на Линъяне[251], Святой Цзымин меня не увидал, Лишь ясная луна с небес спросила: Скажи, что привело тебя сюда? — Та тьма, которая Ли Ао[252] скрыла. Пэнлайского холма достойна кисть[253], Что создает чистейшие творенья. На этот мир прекрасный оглянись, На тайный дух, идущий от деревьев. Ты — наш Хуэйлянь[254], прими бокал вина, Ты — наш Ма Лян, семейный Белобровый[255]. Нет строк про мост у моря у меня, Да и про мост над речкой нет ни слова[256]. Когда еще тебя увижу я? Разлуки обрывают наши встречи. Ну, а пока цветистая ладья Плывет меж табунов в златых уздечках. Мы — Фениксы с горы Цанъу с тобой, Сидим на разных ветках Древа яшмы[257], И путь свой каждый выбирает свой, За край небес ты улетишь однажды, Увидишь даль, что поглощает свет. И пусть в осенней тьме дрожат гориллы, С волною я пошлю тебе привет, Чтоб знал ты — брата сердце не забыло.

755 г.

Плыву вниз по реке Линъян в уезде Цзин до затона Няньтань

На берегах Няньтань щебечут птицы, Мартышек на горах неперечет, Так снежной пеною волна вихрится, Что средь камней речных застрял мой челн. А лодочники с длинными шестами Ведут здесь лодки днями и ночами.

755 г.

Плыву вниз по ручью Гаоси от горы Линъян

к заводи Люцэ у Трехвратного пика

Над заводью навис Трехвратный пик, За валом вал стремятся по Люцэ, Скала — что тигр, среди камней притих, Поток — что хвост дракона, сжат в кольце. Не Цилилай[262], конечно, но не хуже! Быть может, здесь уду закинуть нужно?

755 г.

Смотрю на гору Айвы

Восходит день за днем светило, И птицы прячутся к закату… Тоска скитальца прихватила У этих склонов кисловатых.

755 г.

Провожаю Туна, чаньского Учителя,

возвращающегося в Обитель Отрешенности в Наньлине

Обитель Отрешенности я знаю, Сколь много дивных мест на склонах сих, В горах Лангунов цитрус[265] прорастает, Сосна Бэйду[266] стоит у врат глухих. Здесь тигров укрощают и доныне[267], Но посох Вас на сирый склон ведет. Когда-нибудь мы встретимся в Наньлине — Там, где в ущелье скрыт тенистый вход.

753 г.

И вот, наконец, петляя мелкими речушками и ручьями, мы добрались до города Сюаньчэн, с которым у Ли Бо были особые отношения: в 5 веке начальствовал тут Се Тяо, самый любимый поэт Ли Бо. Если в ХХI веке Вы заезжали в Сюаньчэн, то, быть может, ничего особо приметного там и не заметили. Пропыленный провинциальный городишко, в основном, двух-трехэтажный, но кое-где уже вспучивающийся посверкивающим на солнце стеклобетоном в десяток этажей. Но сейчас мы видим его девственно прелестным, уютно прикорнувшим меж двух речушек, взявших город в кольцо (прозвание «город у реки» было его фирменным титулом). Ли Бо часто поднимался на городскую башню, построенную Се Тяо, простоявшую века уже после Ли Бо, в ХХ-м веке спаленную пожаром японо-китайской войны, нелепой и кровавой, как все войны, но потом восстановленную. Вернувшись в наш ХХ1 век, Вы сможете подняться на эту башню и взглянуть на мир с той самой точки, с какой смотрел на него Ли Бо. Правда, вместо «синей бездны» и «двух потоков» с «двумя мостами» вы увидите со всех четырех сторон новостройки с хоботами башенных кранов.

Осенью поднимаюсь на Северную башню Се Тяо в Сюаньчэне

Городок у реки как на дивной картине: Очарована синею бездной скала, Два моста разноцветие радужных линий, Два потока сверкающие зеркала. Закурились дымки, холод цитрусам страшен, Затихают платаны в осенней красе. Так кого же мне вспомнить на Северной башне? — Пусть в ветрах прозвучит стих почтенного Се!

753 г.

Это стихотворение локализовать непросто. В нем нет четких топонимических вех, только психологические нюансы. И все же: к северу от Сюаньчэна поднимаются вершины гор, заросших лесом, а к востоку — петляют два потока, беря этот «городок у реки» в кольцо.

Прощание с другом

На севере зеленых гор стена, К востоку вод излучины видны. Здесь нам с тобой разлука суждена, Травинки ураганом сметены. Летучей тучкой растворится друг, Заката грусть разлив в душе моей, И на прощанье лишь отмашка рук Да жалобное ржание коней.

738 г.

Чистый ручей в Сюаньчэне

Прозрачней Тунга[268] этот ручеек, Укрыла берега дерев краса, Пик к солнцу устремляется, высок, Склонились скалы, словно небеса, Не знаю, как зовут цветастых птиц, Таких гиббонов белых нет нигде… Но я не встретил мне созвучных лиц И горестно вздыхаю в пустоте.

754 г.

Посылаю историографу Цую

Слышу — воет гиббон над осенней Ваньси[270], Я — отвязанный челн, потерявший причал, Гусь, на юг полетевший, и жалок, и сир, К рекам, текшим на север, он зависть питал. Вы вставали с лежанки Чэнь Бо[271] много раз, Мне ж до башни Се Тяо дойти нелегко, Раскидало, как листья осенние, нас, И от склонов Цзинтин[272] мы уже далеко.

753 г.

В свое последнее посещение Сюаньчэна Ли Бо увидел цветок, который называется «кукушкин цвет», и вспомнил родное Шу, где много кукушек. Особенно рьяно они кричат весной, и их крик фонетически записывается иероглифами «бужу гуй!» («вернись!»), что ностальгически вспоминает поэт, глядя на «кукушкин цвет», который в Сюаньчэне раскрывается тоже весной, на 2–3 луну.