Стихи в переводе Сергея Торопцева

На западе Цзяннани провожаю друга в Лофу

И пять вершин на бреге Гуй-реки[131], И пик Хэншань[132], что на Цзюи глядит, — От мест родных в Аньси[133] так далеки… Куда скитальца может занести! Печаль одела в белое Пэнли[134], На отмелях осенний мрак и хлад. Мечтанья о бессмертии ушли, Мне не вдыхать Пурпурный Аромат[135]. От царской службы я освобожден, Как Чао, как Бо И[136], нас скроет грот, Уходишь ты к Лофу на горный склон, Меня покой горы Эмэй[137] влечет. Дорога между нами пусть длинна, Напомнит друга лунный блеск ночей. Ищи Безумца Чуского[138] меня В благоуханье яшмовых ветвей[139].

760 г.

К закату поднимусь на пик Жаровни

Наш путь по Вечной Реке продолжается, и вот по правому борту возникает окутанная дымкой вершина. Это — Лушань! Романтически настроенный молодой Ли Бо взошел на нее сразу же, как только выехал за пределы родного Шу. Быть может, сыграл свою роль и ностальгический элемент: Лушань иначе — по имени легендарных братьев — именуется Куаншань (гора Куан), что, конечно напомнило поэту родной край, где на тамошней Куаншань (с теми же иероглифами) он штудировал даоско-буддийские каноны в монастыре Великого просветления (Дамин). По преданию, в период династии Чжоу на эту гору ушли в отшельничество семеро братьев Куан, откуда и пошло название горы («лу» — жилище отшельника, отшельник, отшельничество) и нескольких ее вершин, в названия которых включено слово «куан»; позже на Лушань жил отшельник Просветленный, прозывавшийся также Лу-цзюнь, то есть Господин [с горы] Лу. Ли Бо не раз еще поднимался на Лушань, а в конце 750-х годов перевез туда семью, спасая ее от смуты в стране. Он подолгу сиживал за каменным столом в своей хижине, покрытой соломой, или потерянно бродил по склонам, собирая лекарственные травы. Сквозь утренний туман, опустившийся на склоны, пробивались лучи багрового солнца. Со скалистых камней Жаровни срывался стремительный водопад, прорезая туман, и зрелище было редчайшее. По горной тропе брел дровосек с вязанкой за плечами и пел: «К закату поднимусь на пик Жаровни». Ли Бо остановился и прислушался. Дровосек-то поет его песню «Смотрю на водопад в горах Лушань». Сердце всколыхнулось радостью, и он с тихой улыбкой принялся пощипывать усы. Тридцать с лишним лет назад он был здесь, на Лушань, и написал это стихотворение, оно распространилось среди людей, и вот стало горной песенкой дровосеков. День клонился к вечеру, и Ли Бо забросил за спину котомку с травами, подхватил мотыгу и пошел к дому.

Лушань вызвала у экзальтированного поэта взрыв эмоций, и описание горы дано яркими импрессионистскими мазками. Живописный фокус стихотворения — водопад, на который поэт смотрит с расстояния. Он словно ниспадает с неба, неся Земле заложенную Небом энергию. В этот образ вложена сила природы, мощь и величие естественности. Опустив взгляд вниз, поэт оглядывает скалы, влажные от брызг, и напряжение в его душе, омытой чистотой небесного потока, спадает. Лушаньские скалы представлены неким идиллическим миром, далеким от треволнений будней, жизнь на этих склонах кажется той самой благостной «вечностью», которая выступает во многих стихах прямой альтернативой суетной погоне за карьерными успехами. Не случайно через 3 десятилетия, спасаясь от всколыхнувшего страну мятежа Ань Лушаня и облыжных обвинений в государственной измене, Ли Бо увозит семью именно на склоны Лушань.

Смотрю на водопад в горах Лушань

1

К закату поднимусь на пик Жаровни, Взгляну на юг — там водопад вдали, Обрушиваясь с высоты огромной, Он расплескался на десятки ли[141]. Летит стремительно, как огнь небесный, Слепит искреньем радужных цветов, Ты словно встал перед Рекою звездной, Что низвергается из облаков. Окинешь взглядом — сколько в этом мощи! Природные творенья — велики! Сих струй и ураган прервать не сможет, В ночи бледнеет месяц у реки. Из тьмы небесной эти струи пали, Окатывая стены горных круч, На камнях капли-перлы засверкали, Как зоревой передрассветный луч. Люблю бродить по этим чудным скалам, Они душе несут покоя дар, Мирскую пыль стряхну с себя устало  — И словно выпью Яшмовый нектар. Мне любо благолепие такое, Где расстаюсь я с суетой мирскою.

2

Над Жаровнею курится сизый дым, Водопад висит белесой полосой, Словно пал он с бесконечной высоты Серебристою Небесною рекой.

725 г.

Смотрю на вершины Пяти старцев близ горы Лушань

Вон там — пять скал, сидящих старых человечков, Златые лотосы под сферой голубой. Видна отсюда прелесть вся Девятиречья[146]. Уйду от мира к этим тучам под сосной.

725 г.

Гора Лушань была излюбленным местом и даосов, и буддистов, испещривших склоны монастырями и гротами отшельников. Осенью 750 года Ли Бо избрал эти склоны для своего очередного периода отшельничества — ухода от мира для размышлений и обретения мудрости. В этом стихотворении поэт воспроизводит свои ощущения в процессе медитации в буддийском монастыре. «Ночные раздумья» — это эвфемизм медитативного погружения.

Ночные раздумья в Дунлиньском монастыре на горе Лушань

К Синему Лотосу[148] в необозримую высь, Город оставив, пойду одинокой тропой, Звон колокольный, как иней, прозрачен и чист, Струи ручья — будто выбеленные луной. Здесь неземным благовонием свечи чадят, Здесь неземные мотивы не знают оков, Я отрешаюсь от мира, в молчанье уйдя, И принимаю в себя мириады миров. Сердце, очистившись, времени путы прервет, Чтобы забыть навсегда и паденье, и взлет.

750 г.

То же время, тот же склон Лушань, но это не медитация в молельном зале, а медитативное забытье где-то за пределами монастырской стены, в тиши природы, в слиянии с Естеством, в котором виделась Изначальность мира.

И подумалось мне на закате в горах

На облаке я долго возлежал[149], Став постоянным гостем[150] дивных мест, И насыщалась красотой душа, Покуда диск закатный не исчез. Над башней монастырскою — луна, Среди камней открылся ток ручью. Чиста душа становится, ясна, Вот — истина, которой я хочу! Из рощ коричных слышен плач летяг, Осенний ветер стих, настал покой. За море синее[151] глаза глядят — Умение Хун Я[152] владеет мной. Пока я жду Небесной Колесницы, К чему вздыхать и зряшно суетиться…

750 г.

В г. Сюньян (совр. г. Цзюцзян) Ли Бо остановился в даоском монастыре Пурпурного предела, символично связав прошлое с будущим: в 744 г. в монастыре Пурпурного предела (только другом, севернее, в Восточном Лу) он прошел обряд «вхождения в Дао», что дало ему право именоваться монахом (без проживания в монастыре), а в 757 году именно в Сюньяне Ли Бо был заключен в тюрьму, облыжно обвиненный в участии в мятеже против императора.

В сюньянском монастыре Пурпурного предела пишу,

ощущая осень

Что-то осень мне тихонько шепчет Шелестом бамбуков за окном. Этот древний круг событий вечный Задержать бы… Да не нам дано. Я замру, от этих тайн вкушая, В беспредельность дух послать могу. Тучка, от Чжуннани[154] пролетая, Зацепилась за мою стреху. Что сказать мне Тан-гадатель[155] сможет? Да и Цзичжу[156] не отыщет слов. Сорок девять лет уже я прожил, Знаю: то, что было, то ушло. Необузданность моя уснула, Изменился мир уже давно, Вот и Тао Цянь[157] домой вернулся, И созрело доброе вино!

750 г.

И вот он, последний в земном бытии Ли Бо взгляд на любимую вершину. Пройдя тюрьму, амнистированный на полпути в ссылку, он восходит на Лушань, как в свою юность. Все в мире связано незримыми каналами, и вода в колодце бурлит от волн на отдаленной реке, и друзья, которых становится все меньше, соединены друг с другом энергетикой святых гор.

Покинув город Сюньян, шлю с озера Пэнли судье Хуану

Когда вода в колодце[160] забурлила, Я понял — волны по реке пошли И, в зеркало небес раскрыв ветрило, Повел свой челн до озера Пэнли. Слегка поморосило в час заката, Но снова небо в блеске чистоты, И вот — Лушань! Душа безмерно рада. Кто ведает пределы красоты! Встает луна над каменным зерцалом[161], Небесный мост[162] Жаровней растворен. Когда душа о друге вспоминала, Мы видели Лушань — и я, и он.

760 г.

Оглядываясь на Лушань, пока вершина не скроется из вида, мы с Ли Бо плывем дальше, уже предвкушая знаменитый Осенний плес. Лодка минует отрезок Янцзы, около г. Чичжоу расслоившийся на 9 рукавов (Девятиречье), с девятью вершинами одной горы, напоминающими цветок, жадно распахнувший лепестки. Это была одна из 4 знаменитых буддийских гор. За год до того Ли Бо уже бывал здесь вместе с начальником уезда. Девятипалая гора тогда именовалась Цзюцзышань (букв. «гора с 9 детьми»), а поэт восхитился ее необычной красой и предложил переименовать ее в Цзюхуашань (9 гор-цветов).

Взирая на гору Цзюхуа, подношу цинъянскому Вэй Чжунканю

Я уже бывал в Девятиречье, Видел девять гор-цветов вдали: Словно с Неба низвергались речки, Девять пиков-лотосов цвели. Так хотел бы я струной певучей Увести вас в эту даль за мной, Где хозяин наш на белой туче Возлежит под вечною сосной[163].

755 г.

Осенний плес… Тоской полна душа

Как повезло нам с Вами! Мы, кажется, сразу же и повстречали того, кого жаждали узреть. Сейчас мы на территории небольшого древнего царства Вань, которое к 8 веку, куда мы с Вами направлялись, уже покрылось патиной старины, и его следы сложно отыскать даже в хронологических таблицах, но иероглиф названия остался на каждом автомобильном номере в провинции Аньхуэй: именно он стал нынче символом этого административного образования как некий знак неотрывности настоящего от прошлого, что очень характерно для Китая.

Взгляните вон на ту горушку, что очертаниями похожа на потянувшееся к небу легкое строение, ее так и прозвали «Большая башня» (Далоу). На мшистом валуне сидит человек с семиструнной цинь на коленях. Волосы, у служивого люда обычно собранные в тугой пук на затылке, свободно рассыпались по плечам, как у отшельника-даоса, пренебрегающего условностями бренного мира и самим этим миром. Лиловый халат (не сочтите это неким домашним шлафроком, уж так мы привыкли несколько коряво переводить название сего парадного одеяния высокого вельможи) поистерся и выглядит несвежим, но все еще не отброшен и не заменен, как Ли Бо любил говорить, простонародным «холщовым платьем».

Громким, заполняющим все ближнее пустое пространство голосом с легкой хрипотцой усталости и с заунывностью неискоренимой печали он поет, перебирая струны:

Осенний плес, бескрайний, точно осень, Пустынный, наводящий грусть на всех…

Я узнаю эти слова — осенью 754 года, стряхивая на Осеннем плесе горечь последнего прощания с отвергнувшей его столицей, Ли Бо написал целый цикл из 17 стихотворений. В них печаль «отлученного», как некогда определял свою невостребованность во властных структурах его великий и далекий предшественник Цюй Юань, чуть разбавляется влитостью в природу, еще не утратившую чистоты Изначального. Он поет не для кого-то, он поет для себя, это голос его души.

В те поры стихи не декламировали, а пели (как, впрочем, и сегодня делают барды), порой сочиняя мелодии, но чаще приспосабливая строки к великому множеству их, ходивших меж людей. Не было инструмента под рукой — «аккомпанировали» себе постукиванием по лезвию меча, отбивая такт. Музыкальное было время. А как иначе? По Конфуцию, коему все поклонялись, музыка — великий организатор и вдохновитель общественной жизни, она способна гармонизировать нравы в стране (или — испортить их, когда создается не по правилам, устоявшимся в веках).

На Осеннем плесе, обширнейшем районе на территории современной провинции Аньхуэй, Ли Бо бывал не раз и подолгу. Вспухшее многочисленными горами и горками, исчерченное реками и ручьями, шевелящееся летающей, плавающей, ползающей, бегающей живностью, прячущейся в густых зарослях, это тридцатикилометровое пространство, осенью сливающееся в одно сверкающее зеркало воды, расширяло сердце, будило мысль, снимало напряжение суеты цивилизации.

Осень и зиму 754 года Ли Бо провел на Осеннем плесе. В небольшом домишке старого даоса (об этом говорит «даоский» цвет горы в стихотворении — «бирюзовый») на склоне горы гулял ветер, и с ним всю ночь шепталась жесткая подушка, в дыры прохудившейся крыши выглядывала стреха, высматривая далекие звезды, а под утро на больших белых обезьян, к нашему времени уже почти совсем выведшихся, нападал страх, и они оглашали округу печальным воем.

Ночую в доме у Чистого ручья

Ночь я провел у Чистого ручья, Дом высоко средь бирюзовых скал. Висела над стрехой звезда моя, Ручей шумел, и ветер завывал, А на рассвете слышал с темных склонов Печальные рыдания гиббонов.

754 г.

Песнь о Чистом ручье

Прозрачна душа, как прозрачна вода, В округе такая одна. А что же Синьань[165]? Она так ли чиста — До самого-самого дна? Плыву по зерцалу, и склоны — экран С цветными узорами птиц. Но к вечеру стонущий орангутанг Печалит изгоя столиц.

754 г.

Белая цапля

Цапля над осеннею рекою, Как снежинка, вьется сиротливо. Здесь душа моя полна покоем, На песке стою я молчаливо.

754 г.

Песни Осеннего плеса

1

Осенний плес, бескрайний, словно осень, Пустынный, наводящий грусть на всех, Заезжий путник грусти не выносит, Влечет его по горным склонам вверх. Смотрю на запад — там дворцы Чанъани, Плывет у ног Великая Река. Поток, что вдаль стремится неустанно, Скажи, ты не забыл меня пока? Слезу мою, что упадет в поток, Снеси в Янчжоу[166] другу на восток.

2

На Плесах обезьяны так тоскуют, Что Желтая вершина[167] — в седине, И, как на Лун-горе[168], печальны струи, Прощаясь, душу надрывают мне. Хочу уехать… Не могу уехать! Не думал задержаться, а тяну… Когда ж настанет возвращенья веха? Слезинки бьют по утлому челну.

3

Такой в парчовом оперенье птицы На небе, в мире не сыскать нигде. При ней кокетка-курочка стыдится Самой себя в недвижимой воде.

4

На этих плесах пряди у висков Однажды бодрый вид утратят свой. Взлохматиться и поседеть легко Под бесконечный обезьяний вой.

5

Обезьянок здесь белым белей, Как снежинки, вьются над землёй, Тащат малышей своих с ветвей Позабавиться в воде с луной.

6

Осенний плес… Тоской полна душа, И не смотрю я даже на цветы, Хотя ветра и солнце как в Чанша[169] И, словно в Шань[170], блестит поток воды.

7

Чем я не Шань[171]?! — Хмелен и на коне. Чем не Нин Ци[172]?! — Озябший, но пою… Увы, каменья не сверкают мне, И шубу зря слезами оболью[173].

8

Вершинами богат Осенний плес, Но Водяное Колесо[174] — престранно: К нему склонилось небо — слушать плеск Ручьев, в которых плещутся лианы.

9

Как полог красочный, огромный камень[175] Уходит в синь, поднявшись над рекой. Века назад расписанный стихами, Зарос он мхом зеленою парчой.

10

Здесь бирючѝны рощами растут, Здесь рододѐндрон расцветает рано, На склонах цапли белые живут, А по ущельям плачут обезьяны. Не стоит приезжать сюда, друг мой, Сжимает сердце обезьяний вой.

11

Скала Ложэнь[176] уходит к птичьим тропам, Старик-утес над неводом встает. Челн путника вода несет торопко, Свой аромат цветы мне шлют вослед.

12

Вода как будто шелка полоса, Спокойная, что небо над землёй. Луна-ясна, покинь-ка небеса, Стань лодочкой в цветах моей хмельной!

13

В струе воды — чистейшая луна, В луче луны — вечерний цапли лет. Там парень с девою плывут, она, Каштан срывая, песенку поет.

14

Над землей полыхает руда, Искр багровых летит череда. В свете лунном плавильщик поет, И от песни теплеет вода.

15

В три тысячи чжанов моя седина, Она, как тоска, бесконечно длинна, И в зеркале вод словно иней осенний… Не знаю, откуда явилась она?

16

Старый дед в Осенних плесах Рыбу с лодки ловит рано, А жена силки уносит В тень бамбуков на фазана.

17

В цветенье персиков на горных кручах Я, будто рядом, слышу голоса. Давай, монах, без слов простимся лучше И к белой туче устремим глаза.

754 г.

Гуляю по склону Байгэ у Осеннего плеса

1

Я здесь к ночным прогулкам склонен, Байгэ луной озарена, Искрится луч на снежном склоне, Гиббона тень в ветвях видна. Но дивное уйдет мгновенье, И с песней в челн вернусь вновь я. Здесь — чистота, здесь — вдохновенье, Здесь вспоминаются друзья.

2

В ночи на склоне кто-то воет, Ручей приятно холодит, Драконы разыгрались вволю[179] — И по реке волна бежит. Река, заняв луну у неба, Ее купает в облаках. В краю отцов давно я не был… Гляжу в закат[180]… В душе — тоска.

754 г.

А вино тут было отменное, особенно у анахорета Вана из Абрикосовой деревни у Чистого ручья. Оставив чиновную службу, он посвятил свои таланты виноделию. А миляга Ван Лунь из затаившейся в горном ущелье деревушки «Омут персиковых лепестков» (осенью они осыпались в воду и медленно кружились по запруде), винодел и страстный почитатель стихов Ли Бо, не раз присылал поэту кувшины с плодами своего труда, и они весьма пришлись по вкусу Ли Бо, большому любителю и знатоку многосортья вин, производившихся в разных местах и Вань, и Чу, и Лу. Однажды Ли Бо сам заехал к поклоннику, и растроганный Ван Лунь до пристани провожал его с музыкой и танцами, что Ли Бо и описал в стихотворении. От деревни в наши с Вами дни не осталось иного следа, кроме как зарубка в вечности, сотворенная небольшим четверостишием Ли Бо.

Ван Луню

Ли Бо ступил на борт челна… Чу, пристань музыкой полна! Ван Лунь мне шлет свою любовь Бездонную, как та волна.

755 г.