Сталинская гвардия. Наследники Вождя

Судилище истории

За что критикуют Устинова теоретики и практики перестройки? Некоторые ниспровергатели просто ненавидят, демонизируют промышленного маршала. Устинова справедливо считают ярым сторонником милитаризированной экономики, лоббистом военной промышленности. Есть мнение, что именно колоссальные затраты на оборону привели Советский Союз к кризису, мешали повысить уровень жизни, связывали руки Госплану. Можно ли быть военной сверхдержавой в условиях товарного дефицита, когда во многих областях РСФСР продукты распределялись по карточкам? Устиновский военно-промышленный комплекс называют «государством в государстве», которое истощило страну. Скажем, академик Николай Шмелев окрестил Устинова «самым разрушительным для страны человеком». Чем мог бы ответить на упреки Устинов? Да, ВПК был промышленной империей, в этом смысле сталинский СССР продолжал традиции Петра Великого в масштабах ХХ века. Есть такой афоризм: «Что полезно для Дженерал Моторз – то полезно для Америки». Пожалуй, лозунг «что полезно для ВПК – то полезно для России» еще более справедлив. Такова российская специфика, что техническая модернизация и развитие науки в нашей стране возможны только вокруг военной промышленности. Пример истории США (в особенности – последних тридцати лет) показывает, что именно военная мощь этой страны позволяет ей укреплять лидерские позиции в финансовом мире, в международной торговле, не говоря уж о политической жизни. Пока армия Соединенных Штатов остается мощной – никакие долговые ямы Вашингтону не страшны. Кроме того, устиновский ВПК создавал конкурентоспособную продукцию, которой можно успешно торговать на международных рынках. Особенно споро идет торговля оружием, когда страна доминирует во влиятельных военных союзах, когда военная экспансия державы выражается в базах по всему миру… Устиновский ВПК создавал в СССР многомиллионный средний класс – образованный, уважаемый, профессионально амбициозный, относительно благополучный материально. Еще раз подчеркну – это был многомиллионный класс, а не узкая элитарная прослойка. Это – ученые, инженеры, рабочие. Добавьте к ним офицерский корпус, добавьте близких родственников – и получится большинство населения России. Разве большинство может быть балластом? С устиновской военно-промышленной гигантоманией боролись под флагом конверсии. Конечно, нужно было приспосабливать военные предприятия к производству важной гражданской продукции – скажем, дефицитной бытовой техники. Но военную промышленность уничтожали размашисто и безапелляционно, ее душили. В результате утрачиваются традиции, развеян по ветру тот самый военно-промышленный средний класс… Другой вопрос – недостаточная (очень мягко говоря!) оснащенность российской армии современным отечественным вооружением. И это – в условии войн, которые Россия сама себе придумывает с 1994 года. Устиновская политика соответствовала задачам сверхдержавы, она, кроме прочего, застраховывала нас от сепаратизма, от всего того, что случается с государством по старому закону: «Слабых бьют».

Нельзя снимать ответственность с Д.Ф. Устинова за начало афганской кампании. В Афганистане мы встретились с серьезным противником. Самым геополитически проблемным азиатским государством был для СССР Пакистан – страна с агрессивным военным лобби. Напомню, что сегодня Пакистан – более населенная страна, чем Россия. Отрезать Пакистан от противников афганской революции не представлялось возможным.

Историки и мемуаристы предпринимали попытки отделить от ответственности за начало афганской кампании всех, кто мог в 1979-м принимать решение – Брежнева, Андропова, Громыко, Устинова. Предсовмина Косыгин действительно был в стороне от проработки этого решения и относился к введению войск в Афганистан скептически. Его мы смело можем исключить из списка «ястребов войны». Но каждый из тройки «Громыко – Андропов – Устинов» был по разным причинам заинтересован в «маленькой победоносной войне». И при том, что ситуация в Афганистане и ее оценка в Москве быстро менялась, именно эти три ведомства были инициаторами военной кампании. Еще в марте 1979-го Андропов и Громыко выступали против введения войск в Афганистан, говорили о невыгодной для СССР реакции в исламском мире на такое дружественное вторжение. Но обсуждение афганской проблемы на заседаниях Политбюро продолжалось. И уже в ноябре влиятельная тройка отстаивала идею военной помощи революционным силам в соседней стране, с которой у Советского Союза была граница в две тысячи километров. СССР оказывал Афганистану серьезную материальную помощь с весны 1978-го. Из Кабула постоянно приходили новые просьбы – в том числе и о военной подмоге. Недавний лидер Апрельской революции Амин уже считался врагом СССР, и в Ореховой комнате сделали ставку на Бабрака Кармаля и военное вмешательство в дела Афганистана.

В оппозиции оказался Генштаб. Даже Косыгин именно в Генштабе искал поддержку своим сомнениям. Тогда, осенью 1979-го, произошел окончательный разрыв между двумя маршалами – Устиновым и Огарковым. А ведь не кто иной, как Устинов был инициатором назначения Огаркова на пост начальника Генштаба… Обсуждая афганские перспективы, маршалы говорили на повышенных тонах, Устинов открыто раздражался, Огарков, не нарушая дисциплины, упрямо гнул свою линию.

Генерал Варенников вспоминал: «Огарков пригласил Ахромеева и меня к себе в кабинет, дал нам ознакомиться с докладом министру обороны, в котором был дан анализ обстановки в Афганистане и вокруг него, а также изложены наши предложения, и подписать его. Помню, в докладе говорилось, что Генеральный штаб считает: от ввода наших войск на территорию суверенного Афганистана можно было бы воздержаться, что соответствует ранее принятому по этому вопросу решению руководства СССР и позволит избежать тяжелых политических, экономических, социальных и военных последствий. Мы тоже подписали этот доклад и пошли к министру обороны. Когда мы вошли в кабинет Устинова, начальник Генерального штаба сказал, что мы вместе подготовили документ на его имя, и вручил ему доклад.

Дмитрий Федорович начал медленно читать, делая на полях пометки. Я думал, что его реакция будет бурной, но Устинов внешне был спокоен, хотя интуитивно мы чувствовали его внутреннее напряжение. Закончив читать, министр взял у себя на столе какие-то корочки и вложил туда два листа доклада. Затем расписался вверху на первой странице, проговорив: «Это вам для прокурора». Потом закрыл корочки, спокойно вернул доклад Огаркову и сказал: «Вы опоздали. Решение уже состоялось».

Огарков попытался снова возразить: «Дмитрий Федорович, но Генштабу ничего по этому поводу не известно. Ведь наши действия во всем мире могут быть расценены как экспансия».

«Еще раз вам говорю, что решение о вводе войск состоялось. Поэтому вам надо не обсуждать действия Политбюро, а выполнять это решение», – нервно добавил Устинов и дал понять, что разговор окончен».

Выступая на заседании Политбюро, маршал Огарков изложил свою точку зрения и аналитику Генштаба. Огарков и Косыгин проиграли, войну было не остановить. Не будучи военным человеком, Устинов, увы, воспринимал афганскую войну как полигон для испытания оружия.

Запись итогов декабрьского заседания Политбюро «К положению в А» гласит:

«1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А. Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера. Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно выносить на Политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить тт. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать членов Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий».

Намеченные мероприятия – это, вероятно, устранение Амина и ввод войск в Афганистан. Даже этот краткий протокол, составленный Черненко, показывает, кто был инициатором кампании. Снова – три фамилии…

Амин поддержал идею советской военной помощи. Советский посол, разумеется, не открыл ему того, что в планах СССР не нашлось места для самого Амина. СССР не мог простить Амину убийства политика, олицетворявшего Апрельскую революцию – Тараки (к которому, впрочем, у Политбюро тоже были претензии) и опалы Бабрака Кармаля. Амину не доверяли, считали его опасным.

Несомненно, Советский Союз действовал бы в Афганистане в более умеренном духе, кабы не некоторые геополитические обстоятельства того времени. Напомним, что апрельская революция в Иране произошла именно в 1979-м. В Москве опасались усиления исламского фундаментализма. С другой стороны, противников афганской революции – моджахедов – поддерживали США, с переменным успехом старавшиеся превратить Пакистан в свой форпост против Ирана и не допустить превращения Афганистана в советскую вотчину. 1979-й, как и 1968-й, был годом войн и агрессии. Войска Вьетнама воевали с армией Пол Пота в Камбодже. Вьетнамцам пришлось столкнуться и с китайскими войсками. Именно в 1979-м ФРГ и США приняли решение размещать на территории Германии «першинги». Советский Союз воспринимал это как агрессию.

28 декабря из Кабула пришла весть о создании в Афганистане Революционного совета во главе с Бабраком Кармалем и о формировании нового правительства Афганистана, во главе которого также встал товарищ Кармаль. Советские войска занимали позиции в Афганистане, не встречая сопротивления. К январю в Афганистане действовал пятидесятитысячный советский контингент «воинов-интернационалистов». При помощи советских офицеров формировались части армии Афганистана и верные Кармалю органы безопасности. Это был спокойный пролог кровопролитной войны, в которой противниками Советской армии будут моджахеды, усиленные основным политическим соперником СССР по «холодной войне».

Пожалуй, Андропов и Устинов лучше других осознавали, что кампания предстоит серьезная, но считали ее пользительной для Советского государства, для мира социализма, наконец, для армии.

Устинова называют технократом. Сам он считал этот термин неприменимым для советских реалий. Технократы, считал Устинов, находятся вне политики, они просто исполняют заказ капитала. А он с комсомольских времен считал себя строителем коммунизма, а военную промышленность – тем звеном, схватившись за которое, нужно по-бурлацки тянуть вперед. Пожалуй, именно Устинов – невероятно энергичный, талантливый инженер из пролетарской русской глубинки – как никто другой соответствовал сталинским представлениям об истинно советском руководителе. Который если не идеален, то оптимален.

Михаил Андреевич Суслов

Вахтенный идеологии

Каждый из нас в детстве вычитал из Дюма: «После короля и господина кардинала имя г-на де Тревиля, пожалуй, чаще всего упоминалось не только военными, но и горожанами. Был еще, правда, «отец Жозеф»… Но его имя произносилось не иначе как шепотом: так велик был страх перед «серым преподобием», другом кардинала Ришелье». А потом «серым кардиналом» стали называть Михал Андреича Суслова. Что общего у него с отцом Жозефом? Только монашеская аскеза, которой отличался Суслов в партийной среде. Отец Жозеф был капуцином, Суслов – истым большевиком. Оба считались непримиримыми к идейным противникам. Но Суслов был более компромиссным человеком, крестовых походов избегал. Отец Жозеф опирался на доверие кардинала всесильного Ришелье, отсюда и его влияние. Суслов не сближался с властителями, держал дистанцию и не был ничьим доверенным лицом, ни с кем не был связан личными отношениями.

Суслову больше других досталось на орехи в годы перестроечных разоблачений застоя. Оно и понятно: писали-то бойцы идеологического фронта, рыцари блокнота и шариковой ручки. А уж для них страшнее Суслова зверя не было. Вот и обливали грязью и презрением самого безопасного противника – мертвого, да еще и олицетворявшего властную элиту прошедшей эпохи. Вот и превратили Суслова в пугало, в коммунистического инквизитора, который душит все живое. Живым, разумеется, считается только интеллигентский междусобойчик, а все прочее – гори синим пламенем. Адвокатом Суслова неожиданно стал М. Ненашев, бывший при Суслове замзавотделом пропаганды ЦК и главным редактором «Советской России»: «Суслов был, по-моему, человеком подготовленным и квалифицированным. Мне очень импонировало, что с нами, журналистами, он всегда был предельно прост. Я не помню, чтобы он на кого-то покрикивал или что-то в этом роде. Он как раз говорил очень тихо, своим хрипловатеньким тенорком, но его всегда очень хорошо было слышно. Обычно чем выше начальник, тем тише он говорит. Суслов был из таких. Мне импонировало и то, что он был большой педант. Работа Секретариата всегда шла достаточно четко».

Несколько десятилетий он отвечал за идеологию в однопартийной сверхдержаве. Его опрометчиво называли партийным диктатором. Реальный статус Суслова был по-своему уникален, но диктаторских амбиций у образцового аппаратчика не было. Суслов всю жизнь – больше пятидесяти лет – работал в аппарате партии, считался специалистом по идеологии.

В классическом Политбюро прошедшей эпохи выходцев из образованных семей было не больше, чем в первом отряде космонавтов. Кажется, их было двое – сын харьковского инженера Николай Тихонов и загадочный восточный барин Динмухаммед Кунаев. И если деловой стиль эпохи рифмовался со строго сжатыми губами аккуратного Косыгина, над идеологическими ритуалами витала непослушная седая прядь Михаила Андреевича Суслова.

Образ политиков в шляпах и черных отечественных лимузинах до сих пор воспринимается как эталонный. Комиссары в тужурках и френчах оказались слишком экзотичными, а молодые реформаторы в ярких галстуках, с первыми мобильными трубками в руках – недостаточно монументальными. А Суслов был народным типом.

С происхождением все в порядке: сын крестьянина-бедняка из села Шаховского Хвалынского уезда Саратовской губернии. Жили далеко не зажиточно, просто бедно. Отец – Андрей Андреевич – с 1904 года, когда поиски заработка забросили его на Бакинские нефтепромыслы, симпатизировал революционерам. За ним наблюдала полиция. После 1917-го вступил в РКП(б), заседал в советах и укомах. Михаил Суслов вступил на политическое поприще уже в 1918-м, когда Будущий главный идеолог партии стал активистом-комсомольцем до окончания Гражданской войны, а в девятнадцать лет вступил в партию и отправился в Москву учиться. Рабфак, МИНХ имени Плеханова, наконец, Институт красной профессуры подготовили перспективного работника для ЦК – из числа кадров, которые решали все. Студент Суслов завел в своей комнатке картотеку ленинских высказываний по актуальным темам политики и экономики. А. Рыбаков вспоминал: «Как-то Сталину срочно потребовалось для доклада суждение Ленина по одному узкому экономическому вопросу. Расторопный секретарь Сталина, Мехлис, вспомнил о Суслове, своем однокашнике в ИКП. Кинулся к нему, тот мгновенно нашел требуемое. Сталин, хорошо знавший теоретический «потолок» Мехлиса, спросил, как ему удалось так быстро найти цитату. Мехлис рассказал о Суслове. С этого и началось возвышение Михаила Андреевича». Это, конечно, легенда, московский слух. Может быть, есть в этой легенде и зерно исторической правды. Во всяком случае, Суслов был склонен к начетнической марксистско-ленинской учености. Прилежный «красный профессор» читал курс политэкономии в Московском университете и в Промышленной академии, где учился в то время будущий глава государства Хрущев. В 1931-м, по весне, сталинский ЦК принял решение направить товарища Суслова на работу в Центральную контрольную комиссию и Рабоче-крестьянскую инспекцию. Это была влиятельная система, объединявшая партийный и правительственный органы. Обычно ее обозначают двойной аббревиатурой – ЦКК-РКИ. На стол Суслова легли персональные дела проштрафившихся большевиков и апелляции исключенных из партии. Во главе ЦКК стоял Каганович, именно он курировал большую чистку в 1933—1934-м. Суслов был командирован на Урал и в Чернигов – посланец Москвы инспектировал местные парторганизации, помогал «чистить» партийные ряды. Что и говорить, нервная работенка. В 1934-м ЦКК упразднили. Суслов продолжил работу в суровых контрольных органах Совнаркома и партии.

Сталин, Молотов, Каганович были довольны работой Суслова. В 1937-м ЦК бросает Суслова на живую работу: он получает должность зав. отделом в Ростовском обкоме, а чуть позже там, на Дону, становится секретарем обкома. Москва не забывает перспективного работника. В 1939-м Сталин выдвигает Суслова на пост первого секретаря Орджоникидзевского крайкома. До 1943-го Ставропольский край носил имя Серго Орджоникидзе. Суслов стал самым могущественным партийным руководителем юга России. Его позиции в партийной иерархии значительно укрепляются. На XVIII партсъезде Суслова избирают членом Центральной ревизионной комиссии. На XVIII партийной конференции Михаил Андреевич становится полноправным членом ЦК.

К 1941-му он был состоявшимся, хватким хозяином Ставрополья. Во всех партийных кабинетах края работали люди, многократно перепроверенные бдительным Сусловым. Во время Великой Отечественной Суслов не оплошал, работал вдохновенно, неутомимо, изобретательно. С удовольствием перечитываю его выступления военных лет, это – высокий класс пропаганды:

«Все злодеяния прошлого бледнеют перед тем, что творят сейчас на нашей земле кровожадные двуногие фашистские звери… У убитого фашистского выродка Шульца, который носил Железный крест (высшая награда в Германии), в сумке оказалось 120 золотых и платиновых зубов. В кармане убитого лежало письмо, полученное из Берлина. В письме его друг – зубной врач – писал: «Дорогой Шульц, получил твою посылку. Удивительные скоты эти украинцы. Вероятно, они до сих пор не понимают цены золота. Мне трудно поверить, что ты все эти зубы достал у крестьян. Побольше очищай их поганые рты от благородного металла».

Это из доклада на собрании краевого партактива от 24 сентября 1941 года. Суслов работал несколько дней без сна и отдыха – и получился на редкость обстоятельный и боевой доклад, четко объяснивший ставропольцам, что такое священная война. Разумеется, он вселял веру в победу, говорил о несокрушимой силе советского народа, рассказывал о немецких планах, об авантюризме Гитлера. Разъяснял, что это война на уничтожение народов СССР: «Головорез Гитлер и его банда хотят славянские народы частью перебить, частью изгнать в Сибирь, чтобы освободившиеся места прибрать в свои руки, а оставшихся превратить в подневольных рабов, лишенных государственной самостоятельности и собственной культуры». Суслов цитировал Алексея Толстого и Твардовского, вдохновлял: «Мы все, как один, пойдем громить подлого врага, сделаем все для того, чтобы постоянно и неустанно помогать нашей доблестной Красной Армии!». Вскоре враг пришел в Ставрополье. Во время годичной оккупации Суслов возглавлял Ставропольский краевой штаб партизанских отрядов. Работал жестко, работал в связке с органами НКВД. Выявлял скрытых врагов, теснил явных. После освобождения Ставрополья выявлял немецких пособников.

Он был одним из лучших фронтовых партработников. О политработе на войне нередко рассуждают с высокомерием. Зато противник – немцы – четко осознавал, насколько важны для СССР коммунистические жрецы и старался уничтожить именно идеологию. Во многом именно благодаря их деятельности Россия стала для захватчиков не овчарней, а псарней. Страна, казалось бы, сотканная из противоречий, не разошлась по швам, не развалилась под ударом.

В конце 1944-го Красная Армия вытеснила гитлеровцев с территории Литовской ССР. С давних, еще досоветских подпольных пор партийную организацию Литвы возглавлял А.Ю. Снечкус. Ситуация в Прибалтике была проблемной. Коммунистам пришлось столкнуться с массовым сопротивлением советизации этих маленьких, но стратегически важных приморских стран. Сталин командирует в Литву Суслова с чрезвычайными полномочиями в качестве председателя Бюро ЦК ВКП(б) по Литовской ССР. Снова – работа для железного человека, для партийного лидера, знающего специфику контрразведки, умеющего карать. Даже непоколебимый красный профессор с трудом выдерживал прибалтийский накал. Некоторые горячие дискуссии с местными товарищами заканчивались эпилептическими припадками Суслова. Неблагонадежные прибалты отправлялись глубоко в Сибирь. Карали их с перехлестом, чтобы уж наверняка советизировать маленькие и уютные прибалтийские республики, в которых Суслова памятливо ненавидели десятилетиями и ненавидят до сих пор.

Вождь СССР приметил, что испытание каленым железом Суслов выдержал, не спекся. Война показала, что Суслову можно доверять, и Сталин приблизил его. В 1947 году его переводят в Москву, а на Пленуме ЦК избирают секретарем ЦК. Суслов начал заведовать Отделом агитации и пропаганды. Так он заступил на идеологическую вахту после работы в Ставропольском обкоме, в Военном совете Закавказского фронта, после суровой службы в Прибалтике. Застегнутый на все пуговицы человек в футляре не был похож на привычных пролетарских Дантонов того времени. И принцип Беликова «как бы чего не вышло» осторожный Суслов, как мы увидим, считал резонным.

Сталин Суслову доверял, хотя случались и эпизоды недовольства. В январе 1948 года именно Суслову было поручено от имени ЦК ВКП(б) сделать доклад на траурном заседании, посвященном 24-й годовщине со дня смерти Ленина. В 1949-м Суслов становится еще и главным редактором газеты «Правда». Из секретарей ЦК, занятых идеологической работой, Суслов становится первым после Сталина. Начиналась кампания по борьбе с космополитами, навсегда поссорившая с советской властью мировое еврейство и большую часть либерально настроенной интеллигенции. Суслов с жаром бросился на борьбу с низкопоклонством перед Западом, с преклонением перед «иностранцами-засранцами» – именно так, если верить восхищенному Симонову, рифмовал Сталин. Эта кампания проводилась с перехлестом, с перегибами, но история показала ее необходимость. Сталинская прививка патриотизма – не только государственного, но и культурного, языкового – помогает нам и ныне оставаться независимым, самобытным народом. Вот в Швеции, даже в Германии эмблемой, символом национальной культуры в ХХ веке стали… песни на английском языке. Это знак тупика, культурного гниения. Сталин, при помощи инициативного Суслова, на много лет вперед застраховал нас от такого поражения. Русская культура остается суверенной. Борьба с низкопоклонством не только приучила нас к слову «вратарь» вместо чужеродного «голкипер». Советский народ приучили уважать российскую науку, гордиться ею. Подготовили к космическим победам.

Рой Медведев называет Суслова «последним фаворитом Сталина». Он считает, что именно Суслова Сталин выдвигал в преемники в 1952—1953-х, возвысив его над старой партийной элитой в обновленном Президиуме. На этот счет есть сомнения. В начале 1950-х перед СССР стояли две задачи: преодоление послевоенной разрухи и подготовка к новому противостоянию миров. Во главе государства должен был встать опытный индустриализатор, организатор промышленности или партийный лидер с серьезным опытом руководства большой областью или республикой. У Суслова был опыт руководства Ставропольским краем, но по своей сути он был идеологом, аппаратчиком – и Сталин это понимал. Вряд ли бы он доверил ему государство. Но государственную идеологию – доверял.

Из перестраховки он говорил про запрещенную книгу: такое можно будет напечатать лет через триста. До последних дней щеголял в старомодных калошах, десятилетиями носил одно пальто и предпочитал передвигаться по Москве на персональном ЗИЛе со скоростью не выше шестидесяти км в час. В разношенной одежде тепло и комфортно, а от быстрой езды – недалеко до беды… Суслов пропитал партийную идеологию духом осторожности, это была главная примета его стиля. Прочитывалось и «как бы чего не вышло», и «не навреди». А ведь, пока Суслов не стал играть в идеологии первую скрипку, у нас не стеснялись шараханий, взаимоисключающих кампаний, опасных резких поворотов на высокой скорости. Суслов отвергнет лихорадочный и, как казалось, архаичный динамизм Сталина, Жданова и Хрущева.

Брежнев Суслова опасался и уважал, доверив ему вопросы идеологии и сотрудничества с зарубежными компартиями. Брежнев говорил Александрову-Агентову: «Если Миша прочитал и одобрил – я спокоен». Суслова вполне устраивало положение владетельного князя идеологии.

О чудачествах этого коммунистического динозавра рассказывали разное. Например, однажды у Суслова разболелись зубы, он пришел к стоматологу, расположился в кресле. Когда доктор попросил его раскрыть рот, отреагировал раздраженно: «Простите, а нельзя ли как-нибудь обойтись без этого?!» Сусловское кредо диктовало: рот нужно раскрывать как можно реже. И только для проверенных, апробированных мыслей. Всяческую эксцентрику Суслов ненавидел: она раздражала его даже в исполнении вождей, Хрущева и Брежнева, а уж в искусстве…

Однажды он увидел киноплакат: на нем был нарисован странный, диковатый человек, это актер Сергей Юрский изображал снежного человека в комедии Эльдара Рязанова. Суслов надолго изберет фильм «Человек ниоткуда» мишенью для критики: очень уж не понравилась эксцентричная физиономия. Непорядком считал Суслов и стремление партийных функционеров получать академические регалии. Поскромнее, товарищи, поскромнее – и в искусстве, и в ЦК. Скромность украшала и в командировках, когда Суслов оставлял столбики медных и серебряных монет, расплачиваясь за комплексные обеды. Кстати, он мог бы растиражировать такие эпизоды по сарафанному радио, но популярность Суслову была ни к чему. Не афишировалась и привычка Суслова ежемесячно переводить крупные суммы из личных доходов в Фонд мира, и его помощь в строительстве Пискаревского мемориала. Сентиментальный, как многие флегматики, он не забывал поддерживать трудовым рублем и сельские библиотеки родной Саратовской области. Секретаря ЦК вполне удовлетворял уровень жизни простого служащего, а излишки он не копил. Лишь иногда сусловский аскетизм находил неожиданных поклонников, раздраженных барскими аппетитами новой элиты. Сохранилась запись: в 1969 году Андропов допрашивает младшего лейтенанта Виктора Ильина, который обстрелял кортеж Брежнева у Боровицких ворот. Оказалось, что Ильин считает партийного вождя перерожденцем и видит на его месте подлинного коммуниста – Суслова. Андропов намотал на ус этот психологический компромат против возможного конкурента – и сторонник Суслова отправился в казанскую психиатрическую лечебницу…

Излюбленный прием Суслова – одновременная борьба с противоположными идейными направлениями. Главные речи против Мао, Энвера Ходжи, Ким Ир Сена написал и произнес именно он. Но и антисталинскую линию в советской культуре после 1965 года, к ужасу шестидесятников, прикрыл Суслов. «Не нервничайте, товарищ Твардовский. Делайте, как советует Центральный Комитет», – классический ответ политика поэту. Вот вам диалектика и архетип… Интеллигенция – хозяйство прихотливое, как колхоз-миллионер. Одни фыркали, что кругом насаждается патриотизм фольклорных хороводов, а официозные голоса с умилением повторяют слово «Россия». Другие тосковали по генералу Корнилову и опасались, что масоны из Политбюро, вырабатывая «новую историческую общность – советского человека», уничтожат все русское. Суслов урезонил последних руками Александра Яковлева, чья грозная статья «Против антиисторизма» получилась ортодоксально марксистской, хотя и с западнической лукавинкой. Националистам тогда пришлось солоно. А потом и Яковлева убрали из идеологии, а либеральных снобов напугал в меру мудрый Сталин из киноэпопеи «Освобождение». И песня Вано Мурадели «Россия – Родина моя» неумолимо звучала на всех советских праздниках. Почти одновременно Суслов ударил по русофильскому журналу «Молодая гвардия» и пригрел художника Илью Глазунова, который даже написал парадный портрет самого хмурого из секретарей ЦК. Суслов был уверен, что интересы партии и государства требуют симметричной борьбы с либералами и националистами, в которой, кроме экзекуций, хватало и пряников.

Был в истории классического брежневизма год, который принято связывать только с одной географической точкой – с Прагой. А ведь смысл чехословацкого кризиса невозможно уловить без двух других бурных перекрестков того года – без Парижа и Сонгми. Во Вьетнаме «холодная война» перешла в жестокую бойню, и царившее в СССР фронтовое поколение насторожилось. В такой ситуации нельзя было уступать стратегическому противнику ни клочка земли – и с чешской крамолой Суслов боролся, может быть, излишне бдительно. Выигрывая важный плацдарм в противостоянии систем, брежневики пожертвовали популярностью в западных левых кругах.

Свои молодые бунтари в СССР наличествовали. Рубали в щепки мещанскую мебель, «шагали по Москве», «любили читать Хемингуэя». Для послевоенной молодежи городская гитара стала важнее поселкового баяна. Старики это терпели, но, разумеется, вздыхали: «Не тот пошел боржом». В брежневском эдеме балом правили крепкие фронтовики пятидесяти-семидесяти лет, которых к 1968-му внуки еще не успели приучить к ритмам «Битлз». Преобладала очень взрослая массовая культура, а к волосатым, бородатым, дерзким нигилистам относились, как к «язве общественной жизни». Руководитель сусловского Гостелерадио Лапин говаривал: «Мужчина без галстука – все равно, что женщина в брюках». Советская пропаганда вряд ли была способна возглавить студенческую революцию, но выигрышно использовать всемирный всплеск левацких настроений молодежи вполне могла. Ведь революция готова была переместиться и в Центральный парк Нью-Йорка, да и бурлила уже по всему миру… Суслов считался докой в международных коммунистических делах. Он понимал и уважал Мориса Тореза, с которым немало взаимодействовал в годы освобождения африканских народов. В 1964-м на кладбище Пер-Лашез саратовский крестьянин произнес одну из лучших речей памяти французского коммуниста. Совсем другое дело – Париж 1968-го, где витал дух сексуальной революции, которую консервативные фронтовики принять никак не могли: к тому времени сложился аскетически бесполый канон советской культуры, и расшатывать эти основы Суслов не собирался. Брежневики пошли на компромисс: во Вьетнаме империалистам окажут мощное и успешное сопротивление, а в Париже продолжатся рукопожатия с респектабельными партнерами, а не с волосатыми бунтарями. Суслов предполагал, что судьба мировой революции решится не среди священных камней старой Европы, в которой слишком тесно и душно от изысканных бунтарей и буржуа. Он считал заслугой своего поколения коммунистов распад колониальной системы, появление новых очагов революции в Америке и победы во Вьетнаме. А французские студенты не слишком походили на любезных сусловскому сердцу простых тружеников с берегов Сены («И пусть я, право, не богат: я токарь фирмы «Ситроен»…» – была такая песня). Не с жиру ли бесятся непривычно лощеные Гавроши в своих люксембургских садах? Может быть, это – не классовые бои, а детские шалости? Студенческий опыт Суслова относился к раннесоветскому времени, когда он, как дисциплинированный молодой большевик, чувствовал себя опорой существующего строя, а не бунтарем. Психологию вольнолюбивой университетской молодежи он не понимал. Как ни странно, сусловское отношение к «Красному маю» смыкалось с известным парадоксом Пазолини, который и в стихах, и в прозе объяснял, почему он сочувствует полицейским, а не студентам в уличных стычках. Полицейские – настоящие жертвы буржуазной системы, а бунтующие «маменькины сынки» вот-вот повзрослеют, заматереют, да и примутся преумножать отцовский бизнес. Такое вот было у Суслова и Пазолини социальное чутье. Элитарная идея свободы входила в противоречие с интересами угнетенных классов…

Даже на пятидесятилетии Коминтерна в своей речи Суслов ни словом не обмолвился о молодых европейских левых. И это в 1969 году! «Революции бесплодны, если они не скреплены пером в школах и плугом на полях», – Суслов любил этот образ Хосе Марти. Революций с оттенком молодежного нигилизма секретарская душа не принимала. Он ведь и русские события 1917—1920 гг. воспринимал в хвалынском провинциальном ракурсе. Красному Дани Кон-Бендиту в мае 1968-го не было и двадцати пяти лет, вряд ли Суслов мог воспринимать его как самостоятельного вождя. Со времен Сталина московская номенклатура разучилась всерьез воспринимать «сосунков» за исключением функции «Партия сказала: «Надо!» – комсомол ответил: «Есть!». Позже в кампаниях борьбы за мир и против нейтронной бомбы советская идеология хоть и робко, но войдет в союз с волосатыми молодыми людьми. Суслов повторял: «Социализм стучится в дверь, время работает на социализм». Дискутируя с Мао, Суслов подчеркивал важность рабочего движения ведущих капиталистических стран и вовсе не ограничивал понимание современной классовой борьбы национально-освободительным движением беднейших народов. В некоторых речах он почти повторял идеи «Ситуационистского Интернационала», заклиная, что Запад с его товарным изобилием уже подошел к порогу революции. Но, когда дело дошло до баррикад, по-человечески понять и принять новое поколение европейских левых он не умел.

Внешне он походил на киношного комического бухгалтера – тощий сутулый очкарик, нелепый, готовый по-профессорски «дать петуха», далекий от военно-спортивной выправки. Слыл трезвенником, во всем ценил умеренность, молодецкими забавами (охота, баня, женщины) не увлекался. Свой день расписывал по минутам, вплоть до обязательного стакана чаю с лимоном в 13.00. Искренне расцветал во время советских праздников, когда пионеры прикалывали на лацкан его ветхого пальто красный лоскут. Неискренний коммунист не назвал бы единственного сына Револием. Суслов назвал. Излюбленной темой народных праздничных мистерий были эпизоды 1917-го и первых пятилеток. Революционная романтика была ему по сердцу, просто Суслов был уверен, что время чистого энтузиазма и чистого насилия прошло. Теперь аппарат – коллективный разум партии – должен был авторитетно организовать энтузиазм и ограничить насилие. То было время, когда последовательный марксист в СССР перерождался в охранителя, защищая устои Советского государства: единство партии, дружбу народов, отсутствие частной собственности. Сравнивали повадку Суслова и с совиными крылами Победоносцева. Двух идеологов сближал дух охранительства, каждый из них стремился сберечь палладиум государства, которому был по-аракчеевски «без лести предан». Как и Победоносцев, Суслов презирал демократическую процедуру, ненавидел демагогию публичной политической борьбы, предпочитая авторитаризм ответственных и подотчетных чиновников. Оба были врагами прогрессистов, которым от века суждено раскачивать всевозможные лодки.

Ему было удобно с догмами, со стандартами этикета. Очень уж хотелось победить хаос и смуту респектабельными штампами в дикторском исполнении: «На аэродроме его встречали… И другие официальные лица…» Никаких мемуаров. Никакой отсебятины. «Воспоминания и размышления» Жукова (не говоря уж о надиктованных завиральных воспоминаниях Хрущева) показались Суслову святотатством: не нужно выпячивать собственную персону из железной партийной шеренги! С этих бастионов он сноровисто атаковал китайского кормчего. Казалось, что только коллективный ум партии исключает возможность ошибки. Это вело к средневековому догматизму. Суслов по-жречески был убежден, что приверженность ритуалу важнее пытливости, а цитаты из классиков превыше любого новаторского творчества. Худой мир лучше доброй ссоры, а скучный мир порой предпочтительнее ренессансного веселья – и тоскливая сусловская система не допускала как настоящего энтузиазма (сначала завизируй – потом импровизируй), так и большой крови. Ловил мышей страж сусловского телевизионного сада Гесперид Лапин, бросивший как-то в разговоре с Евтушенко: «Что вы все заладили: «Свобода! Свобода!» – как глухари на току. Да ваша свобода пахнет кровью!» Когда пульсировал накал взаимных угроз «холодной войны», а 85 копеек с рубля уходили в армейские расходы, очень непросто обойтись без кровопусканий. И не будем преуменьшать заслуги зануды-политрука, охлаждавшего порывы командиров.

Суслов не любил пересматривать однажды затверженные истины и пристрастия. Строго соблюдал субординацию и не любил «самодеятельности», не любил инициативных выступлений «не по чину». Не менее важна для него была и иерархия цитат с ленинскими кирпичами на вершине пьедестала. С юности воспитанный на богоборчестве, он и в послевоенные годы непреклонно участвовал в антирелигиозных кампаниях. Суслов был фактическим автором постановления 1948 года «О мерах по усилению антирелигиозной пропаганды». Формулы того постановления долго были руководящими, их вариации переходили в новые постановления: «Некоторые члены партии из факта победы социализма и господства социалистической идеологии в нашей стране сделали ошибочный вывод, что теперь можно не вести антирелигиозную пропаганду и что религия будет отмирать сама собой… Нельзя успешно решать задачу коммунистического воспитания трудящихся, не ведя борьбы против религиозной идеологии. Задача преодоления религиозных предрассудков и суеверий имеет в период перехода от социализма к коммунизму важное значение». Суслов был мотором хрущевской антирелигиозной кампании. Но в брежневские годы, когда власть Суслова над идеологией была безмерной, государство стало относиться к Русской православной церкви с большим уважением. Сохранилась легенда, что и Суслов однажды дал телефонное указание заняться реставрацией церкви Иоанна Богослова, что стоит между Бронной и Тверским бульваром, на маршруте сусловских прогулок. Правда, храм этот при советской власти так толком и не отреставрировали.

Куда противоречивее оказался «сталинский вопрос». Сталин ценил Суслова за марксистско-ленинскую начитанность, за умение аргументировать каждый политический шаг с точки зрения классиков. При Хрущеве Суслову пришлось с помощью тех же цитат критиковать Сталина. Правда, он предпочитал не козырять фамилиями, чаще говорил о нарушениях принципа коллективного руководства. Хрущеву этого было мало. Ф.М. Бурлацкий пишет: «Почему Хрущев так долго терпел в своем руководстве Суслова, в то время как убрал очень многих своих оппонентов? Трудно сказать – то ли он хотел сохранить преемственность со сталинским руководством, то ли испытывал странное почтение к мнимой марксистско-ленинской учености Михаила Андреевича, но любить он его не любил. Я присутствовал на одном заседании, на котором Хрущев обрушил резкие и даже неприличные нападки на Суслова. «Вот, пишут за рубежом, сидит у меня за спиной старый сталинист и догматик Суслов и только ждет момента сковырнуть меня. Как считаете, Михаил Андреевич, правильно пишут?» А Суслов сидел, опустив свое худое, аскетическое, болезненное, бледно-желтое лицо вниз, не шевелясь, не произнося ни слова и не поднимая глаз. Тот же Бурлацкий вспоминает, как Хрущев на февральском пленуме 1964 года намеревался расправиться со сталинизмом устами Суслова. Бурлацкому и Белякову поручили составить речь. «К утру речь была готова, аккуратно перепечатана в трех экземплярах, и мы отправились к Михаилу Андреевичу. Посадил он нас за длинный стол, сам сел на председательское место, поближе к нему Беляков, подальше – я. И стал он читать свою речь вслух, сильно окая по-горьковски и приговаривая: «Хорошо, здесь хорошо сказано. И здесь опять же хорошо. Хорошо отразили». А в одном месте остановился и говорит: «Тут бы надо цитаткой подкрепить из Владимира Ильича. Хорошо бы цитатку». Ну я, осоловевший от бессонной ночи, заверил: цитатку, мол, мы найдем, хорошую цитатку, цитатка для нас не проблема. Тут он бросил на меня первый взглядец, быстрый такой, остренький, и сказал: «Это я сам, сейчас сам подберу». И шустро так побежал куда-то в угол кабинета, вытащил один из ящичков, которые обычно в библиотеках стоят, поставил его на стол и стал длинными худыми пальцами быстро-быстро перебирать карточки с цитатами. Одну вытащит, посмотрит – нет, не та. Другую начнет читать про себя – опять не та. Потом вытащил и так удовлетворенно: «Вот, эта годится». Цитатка, заключает Бурлацкий, и впрямь оказалась что надо.

В те же пиковые годы антисталинизма Суслов приветил самого Солженицына. «В кинозале подошел к нам высокий, худощавый, с весьма неглупым лицом человек и уверенно протянул мне руку, очень энергично стал ее трясти и говорить что-то о своем крайнем удовольствии от «Ивана Денисовича», так тряс, будто теперь ближе и приятеля у меня не будет», – этот порыв на хрущевской встрече с интеллигенцией объясняется просто. В 1962-м Суслов считал позицию Солженицына полезной для партии и Советского государства. Следующие книги покажутся вредными – и никакого снисхождения к Солженицыну Суслов не потерпит. Суслов – фигура не ностальгическая. Слишком уж кислую репутацию создали ему комментаторы эпохи, да он и сам никогда не был артистом-популистом. Творческая интеллигенция самолюбива и обидчива: а Суслов плавал в ее акватории исключительно, чтобы карась не дремал. К нему нельзя было обращаться с позиций «художника», зато в формате «как коммунист с коммунистом» Суслов общался запросто и даже задушевно, без спеси. Вот писатель Лев Сергеевич Овалов – автор «Майора Пронина», посаженный по клеветническому доносу в 1941-м, а при Хрущеве реабилитированный с восстановлением партийного стажа. Овалов был убежденным большевиком – и на аудиенциях у Суслова, что называется, «находил понимание». Речь шла, конечно, не о выбивании квартир и загранвояжей, а о творческих вопросах – о чем можно и нужно писать романисту-коммунисту?

При Хрущеве Суслов (всем обязанный Сталину!) активно участвует в критике «культа личности» с излюбленных радикально коллективистских позиций. Однако идеолог понимал, что перечеркивать тридцатилетний героический период истории СССР нельзя. Он был куда менее радикальным критиком Сталина, чем такие высокопоставленные ученые марксисты, как секретарь ЦК П.Н. Поспелов или главный редактор хрущевской «Правды» А.М. Румянцев, которых после отставки Хрущева Суслов низвергнул с высоких постов. Но Суслов в 1957-м поддержал Хрущева, стал основным докладчиком на пленуме, разоблачившем «антипартийную группировку». Он хладнокровно предал своих учителей и коллег по сталинскому ареопагу – Кагановича, Молотова, Маленкова. Каганович, выдвигавший Суслова во время чисток 1930-х, на пенсии придумывал ему нелестные прозвища. Не простил ревизионизма и Молотов, кратко охарактеризовавший многолетнюю работу Суслова на идеологическом фронте: «Мало понимал». В книге Феликса Чуева «Сто сорок бесед с Молотовым» есть и свидетельство сталинского первого секретаря ЦК Компартии Грузии Акакия Мгеладзе: «Мгеладзе рассказывал и о Суслове. Позвонил Сталин: «Приедет лечиться Суслов, обрати на него внимание, он туберкулезник, прими его получше». Я хорошо его принял. А он столько говорил о Сталине: «Пойми, ведь только благодаря Сталину мы все так поднялись, только благодаря Сталину все у нас есть. Я никогда не забуду отеческое внимание Сталина ко мне. Если бы не Сталин, я бы умер от туберкулеза. Сталин меня вытащил, Сталин меня заставляет лечиться и лечит!» Может, он рассчитывал, что Мгеладзе все это передаст Сталину? Ну а что говорил Суслов о Сталине в хрущевско-брежневские времена, напечатано в газетах…». Суслов критиковал сталинизм, намереваясь построить свой идеальный «реальный социализм». Но Суслова пугали шатания Хрущева, его хаотические попытки расквитаться не только со Сталиным, но и с победами сталинской эпохи.

В заговоре против Хрущева Суслов участия не принимал. Он примкнул к уже сложившемуся антихрущевскому большинству незадолго до развязки. Но впечатляюще сыграл в этой политической драме роль прокурора. В Екатерининском зале Кремля, на октябрьском пленуме 1964 года, он выступил против Хрущева с обстоятельной речью. За что Суслов клеймил Хрущева? За то, что в центральных газетах портреты первого секретаря публиковались в 1964-м в 8 раз чаще, чем в свое время портреты Сталина. За отказ от ленинских принципов коллективного руководства, за стремление выйти из-под контроля Президиума и ЦК. За непродуманные реформы, за нескромное возвышение зятя…

В 1964—1970-х Суслов поддерживал одинаково уважительные отношения с Брежневым и Косыгиным. Позже, когда Косыгина, по сути дела, отстранили от политических вопросов, Суслов остался в брежневской нише, остался вторым секретарем ЦК, всесильным в вопросах идеологии, пропаганды, международного коммунистического движения. Пост «второго секретаря» ЦК КПСС не был официальным, но в иерархии он ощущался. Суслов дисциплинированно избегал острых углов во взаимоотношениях с Брежневым. Но и в личные охотничьи друзья генерального не стремился. Как не стремился в национальные лидеры. Суслова вполне удовлетворяла кабинетная работа. Пожалуй, самым грандиозным сусловским проектом стал ленинский юбилей – столетие, которым жила страна в 1969—1970 годы. Пышный культ Ленина укреплялся, страна обзавелась грандиозным музейным комплексом в Ульяновске. Песни и стихи о Ленине звучали ежедневно, несколько утомляя общественность. Вот уж когда сусловский принцип «На идеологии мы не экономим» воплотился вовсю. Что ж, если даже в начале 90-х социологические опросы показывали, что подавляющее большинство советских людей считает Ленина величайшим политиком и человеком в истории – значит, Суслов не зря ел свой хлеб. Эпизоды канонической биографии Ленина в СССР знал каждый – от дошкольника до старика. Невозможно было оказаться в стороне от этой идеологической кампании. Кепка, вытянутая вперед рука и взгляд с прищуром стали неотъемлемой частью городского и сельского пейзажа.

После отставки Хрущева многим членам ЦК уже можно было не скрывать симпатий к Сталину. К 1969 году, к девяностолетию вождя, готовился пропагандистский проект «реабилитации Сталина». Суслов то поддерживал проект, то дополнял, то притормаживал. Он боялся резкого поворота, боялся дискредитировать теперь уже идеологию хрущевской семилетки 1956—1963 гг. В кремлевской Ореховой комнате на заседании Политбюро завязалась серьезная дискуссия. Сталинские наркомы Косыгин и Устинов были наиболее последовательными сторонниками немедленной реабилитации. Против выступили Подгорный и Пельше. Возобладала осторожная линия Суслова: негласно запретили публикацию антисталинских выпадов, в газетах лаконично написали о заслугах юбиляра. В начале 1980-х станет ясно, что широкая реабилитация Сталина повысила бы популярность партии в массах, особенно среди военных и рабочих. Но придется всерьез ссориться с интеллигенцией. Новая попытка возвращения к сталинизму (лидером которой будет Устинов) оборвется смертью маршала…

Окрестили Суслова «серым кардиналом» с таким высокомерием, как будто публичное самолюбование вождей лучше подковерной службы «верой и правдой».

Он навсегда потерял сознание 21 января 1982 г., во время просмотра траурной передачи о Ленине. После новых польских событий и таинственного самоубийства генерала Цвигуна ему было все сложнее опираться на испытанную логику осторожного компромисса. Хоронили его у Кремлевской стены, рядом со Сталиным. Хоронили с невиданным размахом. Брежнев искренне прослезился, речь его была малоразборчивой, но душевной: он взывал к ушедшему товарищу. А велеречивый академик П.Н. Федосеев сказал: «Вся многогранная деятельность товарища Суслова являла живой пример ленинской партийности в идеологии и высокой политической бдительности… Многочисленные кадры советской интеллигенции высоко ценят заботу Михаила Андреевича Суслова о развитии науки и культуры, о научно-техническом и культурном прогрессе нашей социалистической Родины». Закончилась вахта.

И моя прабабушка резонно заметила: «Суслов вовремя умер».

Юрий Владимирович Андропов

От Лубянки до Кремля

Любимое журналистское определение – человек-тайна – так и напрашивается в заглавие очерка об Андропове.

В фильме «ТАСС уполномочен заявить», снятом под патронажем КГБ во время недолгого правления генерального секретаря ЦК КПСС Андропова, есть любопытный эпизод. Черный лимузин выезжает с площади Дзержинского, маневрирует на пустой Старой площади и по улице Куйбышева заезжает в Кремль. Эти кадры любят включать в документальные фильмы о политической жизни семидесятых. Лучше всего они иллюстрируют судьбу Юрия Владимировича Андропова. Он работал и на Старой площади, и на Лубянке, и в Кремле.

Человек-тайна

Происхождение Андропова – тайна из тайн. В официальной биографии было указано: «Родился на станции Нагутская Ставропольского края в семье рабочего-железнодорожника». Никакой крепкой рабочей семьи не было. Было детство в стиле рассказов Горького.

Юра родился в первый год Мировой войны, три года ему было в год революции. Нагутская – казачья станица, по некоторым сведениям, отец Андропова был казаком. Горбачев в своих мемуарах вспоминает, что Андропов знал наизусть десятки казачьих песен и пел их во время ночных посиделок у костра в Железноводске. Андропов писал об отце: «Работал дежурным по станции, затем начальником станции Нагутинская Северо-Кавказских железных дорог. В 1915 (или 16) году отец переезжает на станцию Беслан, где работает ревизором (или контролером) движения. Отец происходит из донских казаков. Его отец (мой дед) или учитель, или инспектор училищ (точно не знаю, никогда его не видел)». В другой автобиографии Андропов добавил: «Отец учился в Институте путей сообщения, но был оттуда исключен за пьянство. Имел 2-х дядей в городе Ростове-на-Дону (по отцу). Сам я их никогда не видел. По рассказам матери – оба служили на железной дороге. Сейчас оба умерли».

В 1916-м (по другим данным – в 1919 году) Владимир Константинович Андропов умер. В анкете Андропов писал, что остался без отца в двухлетнем возрасте. В 1923-м не стало и матери. В 1928-м четырнадцатилетний Андропов, не желавший висеть на шее у отчима, ушел в самостоятельную жизнь. Работал грузчиком, подвизался на телеграфе, был помощником киномеханика…

Отца Андропова, по-видимому, трудно считать полноценным пролетарием. Он учился в железнодорожном институте – то ли в Харьковском, то ли аж в Московском.

Еще более загадочная личность – мать Андропова, Евгения Карловна. В девичестве она носила фамилию Флекенштейн. Андропов утверждал, что в дом Флекенштейнов она была подброшена. Так или иначе, воспитание она получила в небедной еврейской (по другой версии – финско-немецкой) семье. Всю жизнь она преподавала в школе. Отчим нашего героя – Виктор Александрович Федоров – был железнодорожным рабочим, помощником паровозного машиниста, санитарным смотрителем на станции Моздок. Потом Виктор Александрович принялся учить слесарному делу мальчишек из фабричной семилетки, в которую поступил и семилетний Юра.

Возможно, мать Андропова была еврейкой. Внешность Юрия Владимировича свидетельствует о том, что без южных кровей здесь не обошлось. Можно предположить еврейских предков, а можно – греческих, армянских, грузинских или осетинских… Но круг, в котором воспитывался Юрий – отчим, работники Моздокской типографии, друзья по Рыбинскому техникуму, – был далек от еврейской культурной традиции. Он не считал себя евреем, не чувствовал себя «инаким» в русской среде и очень не хотел евреем прослыть. Не хотел брать на себя политический груз еврейства, которому искренне был чужд.

Работник ЦК, советник Лигачева Владимир Легостаев (один из самых резких разоблачителей «генсека с Лубянки, гэбиста магнетического» в последние годы) вспоминал о догадке, которая поразила его на похоронах Андропова: «В мозгу вспыхнула удивительная догадка, что человек, чье лицо в круге яркого света лежало сейчас перед мной на гробовой подушке, при жизни, вне всяких сомнений, был евреем. Это показалось мне тогда настолько неправдоподобным, что я невольно замедлил перед гробом шаг, стараясь получше рассмотреть открывшуюся взору картину…». При таком серьезном отношении товарищей по партии к еврейскому вопросу имело ли смысл сироте Андропову не драпировать возможное происхождение матери?

У Андропова было два имени – Григорий и Юрий. Еще одна загадка! Две фамилии – одно время он носил и фамилию отчима, «Федоров». Столь темное происхождение – подарок для любителей сложных разведопераций, для конспирологов. Может быть, некие могущественные силы внедрили Андропова в ряды комсомола и наделили «Моздокской» легендой, в которой все концы обрублены и сам черт не разберется, кто есть кто? Может быть, Андропов – англо-американский засланец? И такая версия звучала в девяностые годы. Столь эксцентрические сенсации, конечно, доверия не заслуживают.

Четырнадцатилетний сирота наметил поступить в Рыбинский речной техникум. По собственному признанию, географию он тогда знал скверно и был уверен, что Рыбинск расположен неподалеку от Моздока (хотя, как мы увидим, текст заявления противоречит этому утверждению). Будущий глава государства написал заявление:

«От помощника киномеханика Андропова Юрия-Григория.

Заявление

Прошу принять меня в техникум речного судоходства на отделение судоводительное или судостроительное. В настоящее время я работаю помощником киномеханика, рабочий стаж имею 2-годичный. Отца я лишился, когда мне было 2 года, отец работал телеграфистом на железной дороге, мать умерла год назад. В настоящее время я живу у отчима и работаю при железнодорожном клубе на станции Моздок. Прошу ввиду дальнего расстояния точно сообщить то время, когда я должен буду прибыть в техникум. Прошу также обеспечить меня общежитием и стипендией, так как средств к дальнейшему существованию не имею.

Соответствующие документы прилагаю.

Мой адрес: станция Моздок

Северо-Кавказской железной дороги

Вокзал, жилой дом № 24

Андропову Юрию

22 марта 1932 г.».

Так начиналась карьера «человека 1983 года» по версии журнала «Тайм».

Советская система просвещения не давала рабочим паренькам пропасть. Андропова без экзаменов принимают на судоводительское отделение техникума. Видимо, в годы учебы Андропов поработал матросом. Часто цитируют запавшие в память будущего вождя слова бывалого волжского боцмана: «Жизнь, Юра, это мокрая палуба. Чтобы не поскользнуться – передвигайся не спеша. И каждый раз выбирай место, куда поставить ногу». Под конец учебы он был комсомольским вожаком Рыбинской судоверфи. Да, он всерьез заинтересовался политикой. Борьба с оппозиционерами ожесточалась. Кресла комсомольских и партийных функционеров освобождались. В 1937-м он становится комсомольским секретарем горкома, а уже в 1938-м Андропов становится персеком Ярославского обкома комсомола.

Комсомольский вождь был магнетически обаятелен. Поэтесса Екатерина Шевелева посвятила ему стихи:

Отбросив русый вихрь со лба,Стоит мой век, моя судьба,Моя судьба на съезде комсомольском…

Всю жизнь она преклонялась перед Андроповым, воспевала его, сотрудничала с органами, которые Андропов возглавлял. И даже после смерти Андропова, на писательском съезде, Шевелева патетически зачитывала стихи самого Юрия Владимировича.

Почитаем «Личный листок по учету кадров», заполненный Андроповым 7 сентября 1938 года: «В других партиях и в оппозиции не состоял. В революционном движении не участвовал и репрессиям за революционную деятельность не подвергался. В войсках или учреждениях белых правительств не служил. Образование среднее техническое, специальность – техник по эксплуатации речного транспорта… Отношение к военной службе в настоящее время: снят с военного учета».

Путь к вершинам комсомольской карьеры не был гладок. Предшественник Андропова сигнализировал: «Отец Андропова служил в белой армии, мать происходит из купеческой семьи». Разбираться в Ярославль из Москвы приехал бдительный товарищ – инструктор ЦК комсомола Капустина. Началось серьезное следствие с командировками, допросами и очными ставками.

В январе 1939 года Капустина доложила: «Я поставила этот вопрос перед секретарем Ярославского обкома ВКП(б) тов. Шахуриным, проверила в партколлегии, где знакомилась с его делом при приеме в партию. В беседе со мной и секретарями Ярославского обкома ВКП(б) тт. Шахуриным и Ларионовым Андропов категорически отрицал принадлежность отца к белой армии и происхождение матери из купеческой семьи. Мною был послан для проверки на место рождения и жительства семьи тов. Андропова работник Ярославского обкома ВЛКСМ тов. Пуляев, а по приезде в Москву мною лично был проверен материал, касающийся социального происхождения матери тов. Андропова. Установлено следующее: Отец тов. Андропова, инженер-путеец, умер в 1919 г. от брюшного тифа. В белой армии не служил. Дед Андропова (по отцу) работал в Ростове в качестве инспектора реальных училищ. Мать Андропова с 17-летнего возраста работала учительницей. Воспитывалась в семье (куда была подкинута грудным ребенком) Флекенштейн, финляндского гражданина, временного купца 2-й гильдии, который умер в 1915 г. Бабка после его смерти жила своим трудом, сейчас получает пенсию. По словам приемной бабки Андропова Флекенштейн, у Андропова живет не его тетка, а его няня, что никаких сведений о родной бабке Андропова они не имели и не знают, кто она. Из этого становится ясным, что тов. Андропов дал неправильные сведения о социальном происхождении своей матери. Я считаю необходимым потребовать у тов. Андропова объяснение причин, побудивших его дать эти неверные сведения».

Судьбой Андропова занялись кадровые органы ВЛКСМ в Москве и обкома в Ярославле. Тогдашний второй секретарь обкома Алексей Ларионов считал Андропова человеком дельным и излишнюю подозрительность укоротил. Андропову пришлось отбиваться – пером и делом:

«По Вашему требованию присылаю автобиографию и объяснение к ней. Мать моя младенцем была взята в семью Флекенштейн. Об этой семье мне известно следующее: сам Флекенштейн был часовой мастер. Имел часовую мастерскую. В 1915 году во время еврейского погрома мастерская его была разгромлена, а сам он умер. Жена Флекенштейна жила и работала в Москве. Прав избирательных не лишалась. Родная мать моей матери была горничной в Москве. Происходила из Рязани. О ней мне сообщила гражданка Журжалина, проживающая у меня. Журжалина знает мать с 1910 года, живет у нас с 1915 года. Прежде она была прислугой в номерах (Марьина роща, 1-й Вышеславцев переулок, дом № 6). Моя мать – родственница Журжалиной по ее мужу. Все это записано мною со слов Журжалиной. Тетка или не тетка мне Журжалина? Не тетка. В анкете Журжалина указана мною как тетка потому, что я просто затрудняюсь определить степень родства (как и она сама). В этом я ничего плохого и предвзятого не видел и не вижу. Как случилось, что я не знал, что дед мой – купец 2-й гильдии? Я и сейчас об этом не знаю, а попытки, чтобы узнать, делал: я перед вступлением в ВКП(б) просил отчима как можно подробнее рассказать мне о родителях, так как о последних я знаю очень мало. Он ответил мне письмом (оно у тов. Ларионова), в котором ни слова не говорит о том, что Флекенштейн был купец. Сама Флекенштейн в 1937 году, когда я брал у нее документ (справку о нелишении прав), ничего мне о «купцах» не говорила». Насколько убедительно звучат такие объяснения – судить трудно. Безусловно, у проверяющих товарищей были основания считать происхождение Андропова сомнительным. В критической ситуации Андропов вел себя уверенно, достоинства не терял. Под давлением не становился безвольным паникером. Этот навык поможет ему в международных делах.

Объяснениям не было конца: «При вступлении в ВКП(б) партком верфи запрашивал на мою родину и в Беслан, и в Моздок. Парткому подтвердили, что дед мой (то есть Флекенштейн) торговал, но что был купцом, да еще 1-й или 2-й гильдии, не говорили. Исходя из этого при вступлении в ВКП(б) и на пленумах я также говорил о торговле, а не о купечестве. Свою биографию я знаю со слов Журжалиной и Федорова, с которыми жил и сталкивался, с их слов и рассказывал ее. Вот все, что мог я сообщить. Прошу только как можно скорее решать обо мне вопрос. Я чувствую ответственность за организацию и вижу гору дел. Решаю эти дела. Но эта проклятая биография прямо мешает мне работать. Все остальное из моей биографии сомнению не подвергалось, и поэтому я о нем не рассказываю».

Почти полгода Андропов исполняет обязанности областного комсомольского вожака, а Москва не торопится с утверждением его кандидатуры. Только в апреле 1939-го назначение окончательно одобрили. В тот год главная забота Андропова – вербовка молодых энтузиастов для строительства каналов, гидроузлов.

Тем временем первым секретарем обкома партии становится Н.С. Патоличев – в будущем министр внешней торговли при генсеке Андропове и его предшественниках, крупный партийный и государственный деятель, оставшийся в истории, между прочим, и как рекордсмен по числу награждений орденом Ленина. К концу жизни орденов Ленина у Патоличева было 12! Сравним: известный орденоносец Л.И. Брежнев был лишь восьмикратным кавалером ордена Ленина, Андропов – четырехкратным. В 1939 году, до истечения кандидатского срока, Андропов становится членом ВКП(б). Решение бюро подписывает Патоличев.

Запутанной (особенно – по сравнению с коллегами из брежневского Политбюро) была и семейная жизнь Юрия Андропова. В Рыбинске он женился на подруге по техникуму Нине Енгалычевой. У них было двое детей – Евгения и Владимир. В 1940 году, в Петрозаводске, Андропов встречает свою вторую жену, Татьяну Филипповну. В новом браке у него тоже будут сын и дочь. Он решится на развод. И развод, и темное происхождение – все это могло дурно сказаться на карьере молодого партийца, если бы Андропову не удалось добиться истинно уважительного отношения руководителей Карело-Финской республики. Сын Андропова Владимир не унаследовал отцовскую основательность. В юности дважды находился под судом. Пьянствовал, умер в Тирасполе в 35 лет. Эпизодически переписывался с отцом, наверное, ждал от него помощи. Но Юрий Владимирович от первой семьи отгородился, если и помогал – то изредка.

После финской «зимней» войны Сталин создает Карело-Финскую ССР – полноправную советскую республику. Фактическим главой республики был не партийный секретарь, а председатель Верховного Совета – Отто Вильгельмович Куусинен. Первым секретарем ЦК Компартии республики был Геннадий Николаевич Куприянов – выходец из Ленинграда, близкий к Жданову.

Андропов становится сперва комсомольским вожаком Петрозаводска, а потом и всей Карело-Финской ССР. В Петрозаводске Андропов поступает в Университет Карело-Финской республики, но война прерывает учебу. Немцы быстро занимают Петрозаводск. Куусинен, Андропов и их товарищи эвакуируются в тыл. Глава республиканского комсомола становится одним из организаторов партизанского движения в Карелии – под руководством Куприянова. В 1947-м Андропов становится вторым секретарем республиканского ЦК. В январе 1950-го, в разгар «Ленинградского дела», Куприянова засудили за злоупотребления. Андропов поддержал обвинения, блеснув и самокритикой: он-де разделяет с Куприяновым ответственность за невыполнение плана по лесозаготовкам. Куприянов отправится в лагеря, откуда выйдет в 56-м, когда будет реабилитирован. С той поры и до конца жизни он будет директором музейного комплекса в городе Пушкине. Куприянов не даст показания против Андропова – и Юрий Владимирович благополучно переживет пору репрессий.

Отто Вильгельмович Куусинен на долгие годы стал для Андропова доброй феей. С помощью Куусинена, занимавшегося международными делами на высшем партийном уровне, Андропова привлекают к работе в ЦК. Это случилось еще при Сталине – в 1950 году. Андропов становится инспектором (инструктором) ЦК по делам северо-западных областей СССР. Он знакомится с Сусловым, который первоначально хорошо отнесся к инструктору Андропову. После смерти Сталина его переводят в МИД. Вскоре Андропов получает высокий ранг чрезвычайного и полномочного посла. Сказалась поддержка Куусинена, который играл одну из первых скрипок в тогдашней внешней политике, имел влияние на МИД. Андропова направляют в Венгрию – на сложный участок мирового коммунистического движения. Решения следовало принимать, ориентируясь на треугольник ЦК, КГБ, МИД, в котором на вершине, конечно, располагался ленинский ЦК…

Андропов, пожалуй, щедрее всех из выдвиженцев Сталина был наделен способностью к самообразованию. Вот и в Венгрии он набросился на книги по истории мадьяр, вник в хитросплетения российско-венгерских отношений, даже попытался выучить (и не без некоторого успеха!) замысловатый венгерский язык.

Венгрия после ХХ съезда, после антисталинской речи Хрущева, наиболее резко из всех соцстран изменила политический курс.

В июле 1956 года Ракоши отстранили от власти. Он нашел приют в Советском Союзе. Вероятно, это было спасением от расправы. Главой партии стал соратник Ракоши, малоавторитетный Эрне Гере. Партия уже не контролировала ситуацию в стране. От требований реабилитации казненных политиков и генералов оппозиционеры быстро перешли к антикоммунистическим лозунгам. Тысячи людей вышли на улицы Будапешта. Им удалось сбросить с пьедестала и обезглавить памятник Сталину, от которого надолго остались одни сапоги.

Неформальным лидером движения был Имре Надь – участник Гражданской войны в России, старый коммунист с разнообразным опытом, еще недавно занимавший пост премьер-министра. Надь считался реформатором «с националистическим уклоном», за что его и устранили из правительства. Надь решился на борьбу с влиянием Москвы. Андропов в Венгрии повел себя как первоклассный политик макиавеллиевского типа. Ему удалось чуть ли не подружиться с Надем (общались они по-русски, без переводчика). Он обещал вождю венгерской революции (она же – контрреволюция), что Москва не станет усмирять венгров военной силой. Одновременно Андропов извещал Москву, что введение войск в Венгрию – насущная необходимость. 24 октября Имре Надя назначают на пост главы правительства. Он отказывается подписать текст обращения к советскому правительству с просьбой о военной помощи «для ликвидации беспорядков». Письмо, по настоянию Андропова, подписывает глава только что отставленного правительства А. Хегедюш. Его отставку и назначение Надя еще не утвердил парламент, и тонкая нить легитимности не оборвалась.

24 октября войска Особого корпуса перешли венгерскую границу и двинулись на Будапешт. Началась операция «Компас». Одновременно в Венгрию прибыли Микоян и Суслов.

Надь перешел на сторону повстанцев и потребовал вывода советских войск. Новый глава партии Янош Кадар вел напряженные переговоры с Андроповым. Надь распускает службу безопасности. 30—31 октября в Будапеште начинаются кровавые антикоммунистические погромы. Коммунистов и сотрудников органов госбезопасности вешали вверх ногами. Погиб секретарь горкома Имре Мезе… Все это происходило на глазах потрясенного Андропова, требовавшего от Москвы немедленного введения войск. В ночь на 1 ноября, под руководством маршала И.С. Конева, началась операция «Вихрь». Были захвачены аэродромы, советские войска взяли под охрану границу с Австрией. Надь вызвал к себе Андропова для объяснений. Советского посла могли и арестовать, и расстрелять – надо отдать ему должное, он сохранил выдержку. На вопросы Надя отвечал уклончиво. Принял ноту протеста. Надь заявил о выходе Венгрии из Варшавского договора и обратился в ООН с просьбой о помощи и защите.

Андропову удалось наладить надежные отношения с Яношем Кадаром (они будут с симпатией относиться друг к другу вплоть до смерти Андропова). Кадар и его сторонники прибыли в Сольнок, в штаб Конева, оттуда слетали в Москву, на заседание Политбюро и вернулись в Венгрию в качестве нового «рабоче-крестьянского венгерского правительства». Новое правительство обратилось к Советскому Союзу с просьбой о военной помощи против «черных сил реакции».

2 ноября, после бессонной ночи небритый Андропов вновь явился к Надю. Но судьба Венгрии уже решалась не за столом переговоров, а на улицах.

В ночь на 4 ноября Конев отдал приказ о наступлении на Будапешт. Начались уличные бои. К 11 ноября сопротивление было сломлено по всей Венгрии.

Андропов оставался послом в Венгрии до марта 1957-го, помогал Яношу Кадару окончательно брать власть в свои руки. Оппозицию жестоко разгромили, казнен был и Имре Надь.

Работу Андропова в Венгрии оценили высоко. И министр иностранных дел Шепилов, и Суслов, и сам Хрущев – все были довольны Андроповым. Он вернулся на работу в ЦК, стал заведовать Отделом по связям с коммунистическими партиями социалистического мира – от Польши до Лаоса. Жена Юрия Владимировича после венгерских потрясений нуждалась в санаторном лечении.

Решение о возведении Берлинской стены в 1961 году было принято не без участия Андропова. В 1962-м Андропов становится секретарем ЦК. В аппарате Андропова уже трудится группа «аристократов духа» (так иронически называл их Андропов) – консультантов из научной и журналистской среды. В разные годы с Андроповым работали А. Бовин, О. Богомолов, Ф. Бурлацкий, Г. Арбатов, Г. Шахназаров. Все они сохранили об Андропове добрые – а иногда и восторженные воспоминания. Что и говорить, он любил «интеллектуальную политическую работу», любил и умел анализировать вопросы агитации и пропаганды. Почти все консультанты Андропова были сторонниками десталинизации. Велико искушение зачислить Андропова в ряды демократизаторов, предшественников перестройки. Думаю, Андропов – политик сталинской школы – не мыслил человеколюбивыми шестидесятническими штампами. Андропов-диалектик любил сложные политические пасьянсы, считал их полезными и для личной карьеры, и для развития страны. Своих словоохотливых советников он то привечал, то вводил в ступор «змеиным взглядом», но никогда не впадал в зависимость от них. Об отношении Андропова к Сталину точнее других сказал Владимир Крючков, сблизившийся с Ю.В. еще в Будапеште, в 1956-м: «Относительно Сталина Андропов твердо придерживался мнения, что обязательно настанет день, когда имя Сталина будет достойно отмечено всеми народами мира. При этом не игнорировал и совершенные ошибки. Но в отличие от Хрущева преступником Сталина не называл». На посту секретаря ЦК Андропов считал полезной идеологическую борьбу с Мао и Энвером Ходжей. Что он будет считать полезным позже – об этом ведала только диалектика… Но не будем забывать, что главный сталинист в системе ЦК, философ Ричард Косолапов, тоже пользовался покровительством Андропова.

С осени 1964-го Андропов приноравливается к новой властной элите. Он не был коротко знаком ни с Косыгиным, ни с Брежневым. Ему удается оказаться в окружении Брежнева, заслужить доверие генсека. Главной кадровой проблемой для Леонида Ильича в те годы была так называемая «группировка Шелепина». Волевой, амбициозный, влиятельный член Политбюро Александр Шелепин в перспективе мог набрать силу, мог претендовать на лидерство в партии. Его опорой был старый товарищ по работе в ВЛКСМ, руководитель КГБ В. Семичастный. В 1967-м нашелся формальный повод для отставки Семичастного – выезд из страны Надежды Аллилуевой. В мае 1967-го, пока Шелепину очень своевременно вырезали аппендикс, Брежнев освобождает от работы Семичастного и ставит во главе КГБ Андропова. Заместителями Андропова стали лично преданные Брежневу генералы КГБ Цвигун и (через три года) Цинев, а управление кадров возглавил днепропетровец Чебриков. Это воспринималось как ограничение возможностей Андропова, но Брежнев подал новому председателю КГБ и знак доверия: Андропова избрали кандидатом в члены Политбюро. После Л.П. Берия руководителей могущественных органов к партийному пьедесталу не допускали. Учитывая важность КГБ, Андропов вошел в десятку наиболее влиятельных политиков СССР.

Брежнев в первое – доинсультное – десятилетие правления был прицельно точен в выборе кадров и назначений. В Андропове он видел аналитика, плюс – человека энергичного, способного к круглосуточной работе без поблажек себе и подчиненным. Не менее важным был и венгерский опыт. Когда в 1972-м Андропов будет создавать подразделение «А» – будущую «Альфу», непревзойденных советских «коммандос», – командиром назначит пограничника майора Бубенина, который проявил себя во время боевых действий вокруг острова Даманский. Андропов резонно считал, что во главе суперподразделения должен стоять обстрелянный человек. И сам Юрий Владимирович, после Будапешта, был для Брежнева обстрелянным человеком, годным для КГБ.