Сталинская гвардия. Наследники Вождя

– Андрушка!

Громыко холодно заметил:

– Если хотите обратиться ко мне неофициально и одновременно вежливо, то надо говорить Андрей Андреевич.

Несколько лет назад таких слов не нашлось у президента России, когда Джордж Буш-младший дружелюбно назвал его «Пути-путом».

Многие знали, что такое «обмен мнениями» по-громыковски: это когда вы приходите со своим мнением, а уходите с мнением Громыко.

Брежнев и Громыко, пожалуй, лучше всех в политической истории воплощали сценарий «доброго и злого следователя». Легкомысленный, обаятельный простак Брежнев – и надменный имперский канцлер Громыко. Получалось результативно. Громыко не выносил панибратства, своих сотрудников называл по фамилии, как школьный учитель. Любил выступать на пресс-конференциях. Завидная память позволяла ему на любой вопрос отвечать с учетом нюансов. После переговоров он старался первым выйти к журналистам, первым прокомментировать результаты встречи, интерпретируя их в выгодном для СССР свете.

Легенда Смоленской площади – синий карандаш Громыко. Он признавал только синие карандаши московской фабрики имени Сакко и Ванцетти, не прельщался ни американскими, ни чехословацкими, ни немецкими экземплярами. Не признавал и авторучек – даже самых респектабельных. Андрей Андреевич органически не был способен к предательству, постоянство было его сутью даже в карандашном вопросе. Отточенные синие карандаши всегда должны были быть под рукой – и на рабочем столе, и в поездке.

Виктор Суходрев – наш выдающийся переводчик и дипломат, а также элегантный мужчина – вспоминал об особом консерватизме Громыко, всегда надевавшем темный шерстяной костюм, темный галстук и однотонную белую рубашку. В любую жару он не изменял тяжелому костюму и… егерскому белью. Однажды в Индонезии, при сорока градусах в тени, Суходрев рассмотрел за темной брючиной те самые егерские шерстяные кальсоны… При этом он сохранял спокойствие, выглядел молодцом. На Кубе, когда в жаркую погоду Фидель пригласил советских друзей на ужин под открытым небом, Суходреву стоило великих сил убедить Громыко одеться в неформальном стиле. Правда, неформальность по Косыгину состояла в том, что вместо пиджака он надел плотную куртку, застегнутую до галстучного узла. В таком виде он отправился с Кастро жарить быка на вертеле. Однажды любовь к теплым вещам подвела министра. Это было в середине семидесятых. Громыко выступал с трибуны ООН. И вдруг прервался на полуслове, побледнел… Его подхватили за руки и увели. Врачи быстро привели его в чувство – и он как ни в чем не бывало продолжил выступление аккурат с того места, на котором прервался. Ему устроили овацию. А причиной недомогания был перегрев. В Нью-Йорке стоял теплый сентябрь, и в зале было душно. Говорят, что с тех пор в залах ООН улучшили систему проветривания.

Громыко не любил комиковать, но обладал метким сарказмом. Во многих воспоминаниях осталась такая веселая история. Андрей Андреевич вел переговоры с Киссинджером в Кремле, в пышном старинном зале. Над головой Киссинджера нависала огромная люстра. Госсекретарь выразительно поглядел наверх и закрыл ладонями свои бумаги. Громыко уловил этот ход и посчитал возможным сказать: «Думаете, там спрятана камера? Вы правы. Но не волнуйтесь. Эта аппаратура вмонтирована туда еще во времена Ивана Грозного!».

Громыко в неавральные дни работал по четырнадцать часов в сутки. Сталинская выучка! Была у него манера: в завершение беседы он принимался подводить итоги, пользуясь протокольным бюрократическим языком – и с помощью хитрых формулировок смещал смысл договоренностей в нужную для нас сторону. Суходрев пишет: «Он как бы обрубал, обстругивал их позицию, так что оставался один только остов. И настаивал на том, чтобы этот «остов» был принят в качестве итоговой договоренности. К его чести надо сказать, что по большей части ему это удавалось».

Нельзя и не навести «тень на плетень». Именно в те годы международные дела стали в СССР престижным занятием. В МГИМО поступали едва ли не все дети высшей номенклатуры. Причастность к зарубежью стала первым призом в карьерных гонках. Это признак разложения, гниения. При Сталине дети вождей становились офицерами и инженерами, а тут оказалось, что самые теплые места – поближе к вожделенной загранице… Вслед за вождями к этим коврижкам стремились и неноменклатурные мамаши, стремившиеся пристроить детей в спецшколы с английским или французским уклоном. И это – в стране великих строек и уникальной военной промышленности. Стыдно. Вот от таких симптомов свиного гриппа и рухнет держава. Увы, Громыко не препятствовал, а скорее способствовал усугублению «элитарности» мира советских международников.

Первая половина восьмидесятых для Громыко – время регалий и ошибок. В 1982-м он получает Ленинскую премию. После смерти Брежнева Громыко наряду с Устиновым воспринимается как ближайший соратник нового генсека – Андропова. Теперь он не только возглавляет МИД, но и становится первым заместителем Председателя Совета министров Тихонова. В 1984-м к Ленинской премии добавляется Государственная – за труды по экономике, изданные под псевдонимом. С тех пор, как Брежнев утратил способность к самостоятельной деятельности, от международной разрядки мало что осталось. Жесткая политика Громыко, вошедшая в клинч с не менее жестким стилем администрации Рейгана, привела к новой – последней – битве «холодной войны». Никарагуа, Сальвадор, Гондурас. Польша. Афганистан, Пакистан. Гренада. Горячие точки «холодной войны». Можно вспомнить и фильмы тех лет – Рембо, наше «Одиночное плавание». Противостояние накалялось.

В сентября 1983-го в Мадриде проходила встреча министров иностранных дел государств – участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Гвоздь программы – беседа Громыко с госсекретарем США Шульцем. Тут-то и подоспела новость о сбитом южнокорейском самолете. Штаты нагнетали волну возмущения этой агрессией «империи зла». В американской печати прозвучал ультиматум: Шульц откажется от встречи, если Громыко не принесет извинений за сбитый самолет. Громыко через Суходрева предупредил американцев, что вопрос об инциденте с корейским самолетом обсуждению не подлежит. Американцы согласились.

Шульц и впрямь заговорил не о самолете, а об отказниках из числа «еврейской эмиграции» – о тех, кого не выпускали из Советского Союза. Громыко исключил возможность послаблений в отношении отказников и говорил резко: «Мы никогда не будем идти на поводу у Запада, не допустим вмешательства во внутренние дела СССР». Шульц сдержал слово: в беседе один на один тема сбитого «Боинга» не прозвучала. Зато за круглым столом, на переговорах, вопроса о лайнере было не избежать. Громыко заверил присутствующих, что ответит на эти вопросы – но в конце переговоров, а сначала необходимо, как и предполагалось, обсудить весь круг советско-американских отношений. Шульц настаивал, что начинать следует именно с «Боинга». Полчаса переговорщики бескомпромиссно стояли на своем. Громыко, кажется, единственный раз за свою дипломатическую карьеру хлопнул кулаком по столу: «Если вас не интересуют глобальные вопросы, от которых зависит мир во всем мире, и вы хотите заниматься провокациями – разговора не будет!» Шульц тоже ударил кулаком по столу: «Значит, его не будет!» Раскрасневшиеся дипломаты с ненавистью смотрели друг на друга. «Значит, будем считать, что Соединенные Штаты не желают обсуждать вопросы мира. Вы не хотите их обсуждать?» «Нет, мы хотим обсуждать и признаем их первостепенное значение!» – сказал Шульц, и это означало победу Громыко. «Тогда давайте обсуждать». И беседа состоялась по сценарию советской стороны. Про «Боинг» поговорили в конце, не превращая встречу в обсуждение поведения проштрафившейся советской стороны. Громыко хладнокровно, с презрением к дешевым сенсациям, изложил официальную точку зрения.

Громыко оставил наследникам мир двух сверхдержав, начавших напряженный «женевский» переговорный процесс, к которому должны были подключиться Рейган и Черненко.

В марте 1985 года Громыко допустил ошибку – пожалуй, самую досадную за все годы безукоризненной службы. Он стал повивальной бабкой нового генсека – Михаила Сергеевича Горбачева. Почему Громыко выбрал именно Горбачева? Он осознавал, что череда престарелых вождей скверно сказывается на международном имидже СССР. Нужен был молодой, энергичный глава государства, который сможет тягаться с лидерами мирового «правого поворота» – с Рональдом Рейганом, с Маргарет Тэтчер, с Гельмутом Колем – как Брежнев и Косыгин в шестидесятые… Громыко не ошибся, оценив обаяние Горбачева, быстро очаровавшего западную аудиторию. Кто мог предвидеть, что все эти дивиденды Горбачев использует только в личных интересах, пренебрегая интересами державы? Он оказался антиподом равнодушного к персональным почестям коллективиста и государственника Громыко. Распознав в Горбачеве политического павлина, обменявшего на погремушки половину завоеваний советской дипломатии, Громыко скептически взирал на перестроечные маскарады. Горбачев не пускал «советского президента» в большую политику, он и не думал прислушиваться к мнению Громыко! Когда, представляя Горбачева на пленуме ЦК, Громыко сказал о «железной хватке», иностранные журналисты перевели это в более залихватском духе: «У этого человека улыбка ангела, но зубы дракона». Для Андрея Андреевича эти слова оказались пророческими.

А ведь Громыко уже имел возможность оценить горбачевскую легкомысленность. Знаменитый горбачевский визит в Лондон в ранге секретаря ЦК и кронпринца вызвал восторги в западной прессе. Посол СССР в США Анатолий Федорович Добрынин направил в МИД аж две телеграммы о том, как американская пресса благосклонна к Горбачеву. По воспоминаниям Горбачева, Громыко устроил Добрынину нахлобучку:

– Вы же такой опытнейший политик, умудренный дипломат, зрелый человек… Шлете две телеграммы о визите парламентской делегации! Какое это вообще может иметь значение?

Громыко не ценил дипломатию улыбок. Действительно, какой смысл в политическом флирте, если никакого политического результата для государства вояж Горбачева не принес и не мог принести! И все-таки, получив известие о смерти Черненко, Горбачев и Громыко, при посредстве активного секретаря ЦК Лигачева, условились о приватной встрече незадолго до заседания Политбюро. Горбачев вспоминает о той встрече, на которой Громыко был суховат, немногословен, но многозначителен:

«– Андрей Андреевич, надо объединять усилия: момент очень ответственный.

– Я думаю, все ясно.

– Я исхожу из того, что мы с вами сейчас должны взаимодействовать».

И Громыко поспешил начать заседание Политбюро такими словами: «Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Когда заглядываем в будущее, а я не скрою, что многим из нас уже трудно туда заглядывать, мы должны ясно ощущать перспективу. А она состоит в том, что мы не имеем права допустить никакого нарушения нашего единства. Мы не имеем права дать миру заметить хоть какую-либо щель в наших отношениях. Хочу еще раз подчеркнуть, что Горбачев обладает большими знаниями, значительным опытом, но этот опыт должен быть помножен на наш опыт. И мы обещаем оказывать новому Генеральному секретарю ЦК КПСС всевозможное содействие и помощь».

Любители острых политических блюд поговаривают, что, если бы в тот день первым взял слово Тихонов или Гришин – не быть Горбачеву генсеком. А так почтенные вожди, согласно традиции, изобразили единодушие. Каждый согласился с Громыко, каждый нашел добрые слова о Горбачеве. Даже Тихонов, Гришин и Романов.

Несколько часов спустя, на пленуме ЦК снова первым выступал Громыко. Он от имени Политбюро предложил кандидатуру Горбачева на пост генерального секретаря. Громыко говорил без шпаргалки, без записей. У присутствовавших в кремлевском зале было ощущение исторического момента.

Новый генеральный (в скором будущем – минеральный) секретарь не замедлил показать, кто в доме хозяин. Громыко пришлось оставить кабинет на Смоленской площади, как и кремлевский кабинет заместителя Предсовмина. В мемуарах Горбачев пишет: «Почему надо было менять министра иностранных дел? Предстояло радикально реформировать внешнюю политику, и ясно было, что это затронет многочисленных наших партнеров в международных делах – и союзников, и нейтралов, и противников, с которыми надо было искать формулу примирения. Крутой поворот в этой сфере был невозможен без обновления во внешнеполитическом ведомстве. Для Громыко такая задача была уже не по силам.

Он рассчитывал выдвинуть на этот пост кого-то из дипломатов. Говорил о Корниенко, назвал и сам же отклонил Воронцова, в то время посла во Франции. Упоминалась и кандидатура Добрынина, хотя он его не жаловал, видимо, понимал, что тот во многом ему не уступает, а может быть, и превосходит.

Когда я спросил Андрея Андреевича: «Как вы смотрите на Эдуарда Шеварднадзе?» – первая его реакция была близка к шоку. Ожидал чего угодно, только не этого. Однако в считаные секунды справился с собой, стал рассуждать, взвешивая «pro и contra».

– Вижу, вы не воспринимаете Шеварднадзе, – сказал я, – что ж, давайте подумаем, кто лучше.

И вдруг слышу: «Нет-нет, это ведь, как я понимаю, ваше выношенное предложение».

Даже этот пристрастный рассказ показывает, что только партийная дисциплина помешала дипломатичному Громыко напрямую осудить кандидатуру Шеварднадзе. Он дал понять Горбачеву, что возглавлять МИД должен опытный дипломат. Горбачев, как всегда, предпочел проигнорировать совет профессионала. Начиналось время дилетантов, время самоупоенных болтунов. Они так безобидны с виду, эти златоусты. Но после них остаются безобидные руины…

Громыко получил формально высочайший пост Председателя Верховного Совета СССР. Разумеется, остался в составе Политбюро. Горбачев пишет: «Крупный политик и дипломат, умудренный опытом человек, – словом, личность незаурядная. Он стремился к контактам со мной, подчеркивая готовность лояльно сотрудничать.

Правда, Громыко рассчитывал сохранить за собой монопольное влияние на сферу внешней политики. Но уже скоро убедился, что это для меня неприемлемо. Как он реагировал? Спокойно. Умения адаптироваться к ситуации ему было не занимать, в этом состоял его талант, секрет непотопляемости». Здесь Михаил Сергеевич слукавил. Громыко не был спокоен, когда политика перестройщиков стала авантюристической. Он быстро разгадал тайну перестройки – катастройки, как назовет ее Александр Зиновьев. 27 октября 1986 года, когда только-только обозначалась антисталинская пропагандистская кампания, Громыко взял слово на заседании Политбюро:

«Нужно действовать прежде всего силой убеждения и разъяснения. Но все же нельзя проходить мимо того, что у нас не перевелись люди, которые хотят, чтобы мы вернулись к переоценке прошлого, снова поставили бы под вопрос Сталина, индустриализацию, коллективизацию. Это просто недопустимо…

Я согласен, что, видимо, жестковато поступили в свое время с Ахматовой, Цветаевой, Мандельштамом. Но нельзя же, как это делается теперь, превращать их в иконы. Ленин вообще умел работать с интеллигенцией, и нам надо у него учиться. Можно напомнить, как, например, мудро Ленин учил Горького, доказывая ему, что мы не можем быть добренькими. И мы, конечно, не можем быть добренькими. Тут сомневаться нечего…

Видимо, члены Политбюро недавно читали разосланный нам документ, в котором т. Никонов предлагает реабилитировать русских буржуазных экономистов А.В. Чаянова, Н.Д. Кондратьева, А.Н. Челинцева и Н.П. Макарова. Разве можно это делать? Это были махровые защитники кулачества, против которых выступал Ленин. Хотя они утверждали, что их идеи использовались при разработке нашего кооперативного плана. Мне самому, когда я преподавал политэкономию, приходилось разоблачать этих горе-теоретиков, выступавших главным образом под флагом защиты кулачества и свободного хуторского хозяйства. А теперь нам предлагают, видите ли, реабилитировать этих буржуазных лжеученых. Естественно, на это идти нельзя. И вообще в решении таких вопросов мы должны быть предельно осторожны и сдержанны. Надо уметь правильно оценивать прошлое».

Здесь Громыко несколько сбивчиво прошелся по болевым точкам перестройки, по точкам слома советской идеологии. Интеллигенции был навязан комплекс вины за поруганных поэтов, который быстро перешел в желание мстить бесчеловечному режиму. Всех остальных привлекали кулацкие ценности. От самых модернистских (джинсы, битлы, греческая смоковница) до самых исконных-посконных (землица, золотишко).

Надо ли говорить, что к словам Громыко Горбачев не прислушался. Он свысока смотрел на «ретрограда» и «догматика», защищавшего авторитарное прошлое. Прошло полтора года. Разоблачения сталинизма и брежневского застоя оставляли от советской идеологии выжженную землю. Было ясно, что продолжение курса на гласность и перестройку – это путь к пропасти. Появление супротивников перестройки было неминуемо. 13 марта 1988 года, когда Горбачев пребывал в Югославии, советские охранители организовали публикацию статьи Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» в «Советской России». Да, это был манифест антиперестроечных сил, первый опубликованный манифест честных охранителей, не желавших мириться с уничтожением державы. В отсутствие Горбачева на заседании Политбюро председательствовал Лигачев – и он предложил коллегам обсудить статью ленинградской большевички. Сам Лигачев не скрывал, что солидарен с идеями Андреевой. Члены Политбюро высказывались с жаром – и все поддерживали Андрееву. Воротников, Чебриков, Соломенцев. Дельная, правильная, своевременная статья! Слово взял и Громыко. Осторожный, избегавший конфликтов с руководством Громыко четко высказался в поддержку статьи Нины Андреевой. Он тоже не мог поступиться принципами… Они долго терпели художества Горбачева и вот, наконец, решились на противодействие. Громыко видел, что большинство обитателей Ореховой комнаты одобряют публикацию Андреевой – значит, это не оппозиция, это воля большинства, а Брежнев перед ней всегда пасовал. Они не намеревались снимать с должности Горбачева, как Молотова сотоварищи в июне 1957-го. Но Громыко рассчитывал, что Горбачев не пойдет против большинства, в котором числились и второй человек в партии Лигачев, и энергичный, влиятельный Воротников, и он, Громыко, старейшина партийного ареопага. Одобрив статью Нины Андреевой, они надеялись на корректировку курса, на приведение реформ в андроповское или, если угодно, дэнсяопиновское русло. На политдне в Доме политпросвещения – и еще в десятках таких домов по всему Союзу – андреевскую публикацию официально назвали директивной. 23 марта заговорщики встретились с Горбачевым в кулуарах съезда колхозников. Лигачев уверенным тоном хвалил статью Андреевой. Воротников, Громыко давали понять генеральному, что большинство уже решило вопрос, и ему выгоднее присоединиться – может быть, с оговорками, со взаимными компромиссами, но присоединиться! Горбачев дал им высказаться. И как ни в чем не бывало сказал, что статью в «Советской России» он читал и она ему не понравилась.

Воротников выдал общую эмоцию – удивление, разочарование, крах надежд, – воскликнув:

– Ну и ну!

Горбачев презрительно на него посмотрел: «Что – ну и ну? Я вижу дело куда-то не туда заходит. Расколом пахнет. Что «ну и ну»? Статья против перестройки, против февральского Пленума. Я никогда не возражал, если кто-то высказывает свои взгляды. Какие угодно – в печати, письма, статьи. Но до меня дошло, что эту статью сделали директивой. Ее в парторганизациях уже обсуждают как установочную. Запретили печатать возражения этой статье… Это уже другое дело.

А на февральском Пленуме я не «свой» доклад делал. Мы его все обсуждали и утвердили. Это доклад Политбюро, и его Пленум утвердил. А теперь, оказывается, другую линию дают… Я не держусь за свое кресло. Но пока я здесь, пока я в этом кресле, я буду отстаивать идеи перестройки… Нет! Так не пойдет». С тех пор он то и дело попрекал Воротникова этим «ну и ну». Ни Лигачев, ни Громыко, ни Воротников не могли представить, что Горбачев уже готов переместить центр власти из Политбюро в новый парламент и президентские структуры. Политбюро было для него «вчерашним днем». Лигачев предупреждал: это путь к безвластию, к анархии. Сломав систему партийного управления, мы потеряем контроль над индустрией, над финансами, над снабжением. Так и произошло – уже в девяностом году. Но Горбачев ошибок не признавал.

Андрей Андреевич Громыко похоронен на Новодевичьем кладбище. Он был на пенсии, но оставался членом ЦК. Семья отвергла предложение похоронить Андрея Андреевича у Кремлевской стены. Единственный из нибелунгов брежневского Политбюро, он лежит на Новодевичьем. Глава государства не удостоил своим присутствием похороны великого политика, еще недавно считавшегося главой Советского государства.

Анатолий Андреевич Громыко, сын Андрея Андреевича, часто выступает в прессе с воспоминаниями об отце. Главный урок, который можно извлечь из этих воспоминаний, – Громыко не любил дипломатию улыбок, рукопожатий, ни к чему не обязывающих встреч на высшем уровне, от которых остается только броская телевизионная картинка. Громыко стоял за результативную дипломатию, главный закон которой – каждый компромисс, каждое движение переговорщиков должно быть закреплено соглашениями, должно стать документом международного права. Все остальное – шоу-бизнес.

Международный статус современной России в значительной степени завоеван дипломатией Громыко. Скоро пройдет четверть века после отставки Громыко – а мы все еще транжирим его политический капитал. Ни сам Громыко, ни мы не намерены преувеличивать роль личности министра иностранных дел. За понятием «дипломатия Громыко» стоит кропотливая работа сотен мидовцев, а еще – ядерная мощь Советского Союза, партийная дисциплина, великая тень Сталина… Но и личность министра заслуживает доброй памяти. В истории останется невозмутимость Громыко, его умение микроскопическими шажками неотвратимо продвигаться к намеченной цели – как медленный гидравлический пресс. Его способность сквозь узкую щелочку видеть путь из политического тупика. Плетью обуха не перешибешь, но капля камень точит.

Дмитрий Федорович Устинов

Военно-промышленный маршал

Он – первый в своей профессии, величайший организатор оборонной промышленности в истории России.

Историю вершат спорные фигуры. Но даже у самых отчаянных антисоветчиков руки коротки вычеркнуть Дмитрия Федоровича Устинова из истории российской военной промышленности. Здесь спору нет. Споры вызывает политическая деятельность Устинова, лоббистская активность «отъявленного милитариста». Поэтому историческое осмысление личности Устинова не лишено конфликтности.

Россия – страна оружейников. Быть организатором оборонной индустрии в нашей стране – важная миссия, государствообразующая. Масштаб деятельности маршала Устинова превосходит старания Петра Великого и Демидовых в этой области. Влияние Устинова – созидателя, лоббиста, управленца – и сегодня, через четверть века после смерти маршала, ощущают инженеры и рабочие оборонки. Надолго ли еще хватит устиновского багажа?

…Родился Дмитрий Устинов, как и положено советскому вождю, в семье рабочего, в семье многодетной, небогатой. В красивейшем волжском городе – Самаре. Окончил церковно-приходскую школу, потом начал работать, одновременно посещая вечерние курсы. От поволжского голода семейство Устиновых бежало в Среднюю Азию. Они поселились в Самарканде. Рано остался сиротой, в четырнадцать лет будущий маршал был принят в состав части особого назначения. Он стал комсомольцем. Чоновец Устинов принял участие в борьбе за советскую власть в Туркестане. Через год молодой боец уже вовсю сражался в отрядах Красной Армии против басмачей – в 12-м Туркестанском полку. Это был пролог биографии маршала, а в эпилоге – тоже азиатская война, против афганских душманов.

Империи, которая принялась строить социализм в режиме осажденной крепости, необходимы новые технократы – квалифицированные специалисты без старорежимных и революционных замашек! Инженерный диплом был облюбованной целью лучших комсомольцев с безупречным происхождением и красноармейским прошлым – таких, как Устинов. В 1923-м вместе с матерью он переезжает в Макарьев, где заканчивает профессионально-техническую школу. В молодые годы Устинов неплохо изучил географию России… Некоторое время он работал в Горьковской области на Балахнинском целлюлозно-бумажном комбинате. Учебу продолжил в Иваново-Вознесенске, на механическом факультете местного политеха. Там Устинов зарекомендовал себя как комсомольский вожак, державшийся сталинской линии во время дискуссий с оппозиционерами. Вскоре активного комсомольца перевели в московское Бауманское училище, откуда группу студентов перевели в Ленинград. Дмитрий Устинов окончил Ленинградский военно-механический институт – и остался на всю жизнь сильнейшим лоббистом своей альма-матер. Став наркомом, он будет свысока относиться к артиллерийским КБ, в которых заправляли представители других школ – этим объясняли, например, противостояние Устинова с любимцем Сталина конструктором В.Г. Грабиным, который окончил «всего лишь» Военно-техническую академию имени Дзержинского.

В 1934-м дипломированный инженер-конструктор был принят в Ленинградский артиллерийский научно-исследовательский морской институт. Вот это был настоящий университет! Устинов восхищается ученым старой закваски, великим кораблестроителем Алексеем Крыловым. Всю жизнь он нередко о нем вспоминал, посвятил ему и самые душевные строки в мемуарах:

«Глубокий след в моей памяти оставили, в частности, консультации и встречи в институте с известным кораблестроителем академиком А.Н. Крыловым. Алексей Николаевич обладал способностью быстро разбираться в сложнейших вопросах, находить пути их решения. Он щедро делился новыми идеями, подталкивал нас к их разработке.

Общение с А.Н. Крыловым давало нам наглядные уроки деловитости и организованности. Он охотно помогал в поисках нового, в решении сложных задач и не любил тех, кто боялся ответственности. Как правило, после каждой консультации он писал лаконичные и ясные выводы и рекомендации, умещавшиеся на одном листочке, расписывался под ними и вручал исполнителю. Некоторые пытались получить такую подпись у Крылова, чтобы потом прикрыться ею как щитом за возможные просчеты и ошибки. Он быстро разгадывал подобные хитрости и пресекал их с присущей ему прямотой.

Бывали и такие случаи, когда Алексей Николаевич внимательно выслушивал вопрос, подробно расспрашивал о трудностях, встретившихся при его решении, и откровенно говорил:

– Делайте это сами. Вы лучше меня тут разбираетесь.

Крылов нередко задерживался в институте, чтобы поглубже разобраться в какой-либо разработке, подзадоривал исполнителей: «Давайте, давайте, и я подучусь у вас».

Чувства юмора Крылову было не занимать. Он любил умную шутку, ценил ее, рассматривал как помощницу в работе, а порой – и как средство выхода из затруднительного положения.

Как-то на одном из совещаний разгорелся спор между конструкторами и заказчиками. Речь шла об излишках в весе вооружения на одном из строящихся кораблей. Излишки были не очень значительными, но заказчики настаивали, чтобы вес был снижен, так как это якобы повлияет на некоторые характеристики корабля. Конструкторы возражали, доказывая, что этого сделать невозможно, не теряя нужных качеств вооружения. Страсти разгорелись. А.Н. Крылов молча слушал доводы сторон, но потом, улучив минутку, подал голос:

– Какова численность экипажа?

Все умолкли, настолько странным и даже неуместным казался этот вопрос: численность экипажа была общеизвестна, так зачем же уточнять ее. А потом, при чем тут экипаж, какое это имеет отношение к предмету спора?

Но раз вопрос задан, на него надо ответить. Назвали цифру.

– Xopoшо! – заметил Алексей Николаевич. – А теперь скажите-ка, каждого человека будут принимать на корабль по весу?

– Нет, разумеется.

– Конечно, конечно незачем. А учитываете ли вы, что команда в течение суток будет менять вес по естественным, так сказать, соображениям? Так вот, доложу вам, колебания в весе экипажа составят… – И академик назвал цифру, сопоставимую со значением излишнего веса вооружения, вызвавшего споры.

Обстановка разрядилась, спорщики заулыбались».

Свое кораблестроительное прошлое Устинов не забудет. Он не согласится с хрущевским пренебрежительным отношением к флоту. Тогдашний министр обороны, маршал Жуков говаривал: «Что в первую очередь предпринимает Россия, когда начинается большая война? Проводит мобилизацию? Нет! В первую очередь Россия топит свой флот!». Вместе с адмиралом Горшковым в 1970-е Устинов сумеет создать самый мощный флот в истории России.

Пытливость молодого инженера была вознаграждена: вскоре Устинов становится руководителем направления, и ему предстоит заняться важными исследованиями.

Через три года, когда репрессии открыли немало вакансий, его переводят в КБ завода «Большевик» (бывший Обуховский сталелитейный). Уже в марте 1938-го он станет директором этого уникального завода, снабжавшего Красную Армию надежными орудиями. Такое вот доверие оказал Устинову партийный вождь Ленинграда А.А. Жданов, в первом же долгом разговоре заявивший, что до сих пор завод работал плохо, несколько лет срывал план. В тот год на заводе внедряют проекты полевой артиллерии большой и особой мощности. Устинов реконструировал цеха, менял не справлявшихся, безынициативных (как правило, они увлекались «бюрократией») начальников, находил новые технологические ходы: «Мы приняли решение отделить сборку от крупномеханического производства. На результатах работы отрицательно сказывалось то, что они были объединены в одном цехе». Решительно шел на рискованные меры и добивался успеха.

Государственный план удалось перевыполнить. Дебютный год молодого директора признали успешным: 116 заводчан, включая самого Устинова, были награждены орденом Ленина. Стало ясно, что этот тридцатилетний директор еще взлетит высоко. В 1939-м он направился на XVIII партсъезд. «Я ощутил всепоглощающую заботу о родной стране, ответственность за ее судьбу. Возникло это ощущение с первых же минут после того, как на трибуну поднялся И.В. Сталин, выступивший на съезде с Отчетным докладом ЦК ВКП(б). Его негромкий, чуть глуховатый голос властно овладевал вниманием, и все, что он говорил, укладывалось в сознании прочно, плотно, почти весомо…» – с трепетом вспоминал Устинов через много лет после ХХ и ХХII антисталинских съездов.

Репрессии против старых большевиков устиновская плеяда восприняла без обременительных рефлексий: молодые самоуверенные профессионалы всегда жестоки к «морально устаревшим» предшественникам. А вот среди позднейших «врагов народа» был Вознесенский, которого Дмитрий Федорович преданно уважал до конца своих дней. Будучи сталинистом, Устинов приписывал явно незаконные послевоенные расстрелы интригам Берия, Хрущева, Маленкова.

Успехи директора «Большевика» были очевидны. Устинов с гордостью отмечал: «На многих крупных предприятиях страны была освоена и разработанная группой инженеров-металлургов «Большевика» – А.И. Антоновым, Ф.Л. Куприяновым (кстати, он более 30 лет успешно руководил одним из крупнейших научно-исследовательских институтов), Г.М. Хаютиным и другими – новая технология мартеновского процесса по выпуску стали с меньшим содержанием остродефицитных ферросплавов при сохранении и даже улучшении ее качества. Это дало заводу четыре миллиона рублей экономии в год. Нужно ли говорить о важности этого новшества, особенно в предвидении возможной войны?».

Назначение Устинова наркомом вооружения в начале 1941-го воспринималось как подготовка к войне, которую Сталин предполагал выигрывать с послушным молодым поколением управленцев через год-другой. Это было первое полноценно советское поколение. Обещали государство рабочих и крестьян – и вот выучившиеся отпрыски городских и сельских пролетариев пришли к власти. Как позже выяснилось, поколение кухаркиных детей оказалось крепким и надолго задержалось на капитанских мостиках. Не только Устинов, но и Косыгин, Патоличев, Байбаков вершили судьбы советской индустрии лет по сорок. По выправке и манерам этих людей надежнее всего судить о вкусах Сталина. Усердие, дисциплина, славянская терпеливость, никакой избалованности, никакого декаданса. Кроме деловых качеств, Сталин ценил «простецкую» и ладную внешность и повадки, которые не раздражали народ невольным высокомерием. В этом отличие устиновского поколения от предыдущих российских и советских элит. Это они пришли на смену «переставшим существовать людям двадцатых годов с их прыгающей походкой». К переверченному нервному Ежову определение «железный нарком» не подходило, а в подтянутых сталинских выдвиженцах закаленного металла хватало.

Ранним утром 22 июня 1941 года молодой нарком вооружения был разбужен телефонным звонком. На проводе – Николай Вознесенский, председатель Госплана СССР. Нетрудно догадаться, о чем он сообщил Устинову. Начиналась война, и ее смертельное напряжение окажется по плечу наркому. У Сталина не было неприкасаемых, зарекаться от сумы, а особенно – от тюрьмы не приходилось. Но опыт руководства оборонной промышленностью в годы войны «всю оставшуюся жизнь» придавал Устинову особый ореол.

Сталину нравилось само наименование устиновского наркомата. Агитаторы повторяли афоризм вождя времен Гражданской войны: «Для того чтобы победить, нам нужны три вещи: вооружение, вооружение и еще раз вооружение». И вождь сурово дрессировал и испытывал молодого наркома вооружения, закалял его на огне страха. В войну этот изнурительный стиль работы оказался резонным. Даже косвенные, туманные угрозы Верховного звучали так веско, что дважды повторять не приходилось. По одной из легенд, однажды разгневанный Сталин заставил Устинова на коленях выползти из кабинета. Это байка, а в реальности еженощно Сталин ждал Устинова с докладом, а еще подхлестывал работу телефонными звонками – и нужно было отчитываться о каждой винтовке, не говоря о гаубицах. Сталин внимательно глядел в глаза докладывающему наркому. Когда не удалось выполнить ежесуточную норму выпуска винтовок – и Устинов честно назвал цифру: 9997 вместо 10 000, Сталин вкрадчиво заметил, что, если товарищ Устинов еще раз повторит такой доклад – вопрос о перспективе нашего молодого наркома будет решен… Разумеется, точность устиновской статистики перепроверяли проверенные товарищи, которым тоже полагалось работать круглосуточно. И втирать очки Верховному Устинов не решался даже в дни производственных неудач. В те месяцы добрая половина центров военной промышленности была оккупирована, а Ленинград погибал в блокаде. Но Устинову и его коллегам удавались чудеса: так, на Горьковском заводе № 92 конструктор Грабин и директор Елян наладили поточное производство пушек.

Случались и казусы. Устинов в те годы любил погонять на мотоцикле. Между прочим, в послевоенные годы именно Дмитрий Федорович наладил производство мотоциклов (а позже – и легковых автомобилей) на Ижевском заводе. Однажды он попал в аварию, сломал ногу. Пришлось ему проводить заседания коллегии наркомата в больничной палате. Он готовился к суровому наказанию за мальчишество. Явившись в Кремль, на заседание Совнаркома, услышал от Сталина такие слова: «Идет война, каждый человек на счету, а некоторые наркомы по собственной глупости ломают ноги. Товарищ Устинов, что, разве вам не выделили машину? Я распоряжусь на этот счет». Это означало, что наказания не последует. Сталин высоко ценил «русского самородка».

13 мая 1946 г. Совет министров СССР принял решение о создании Специального комитета по реактивной технике во главе с Г.М. Маленковым. Устинова назначили заместителем председателя. Именно он – профессионал – взял на себя основную нагрузку и ответственность за все дела комитета. В фильме «Укрощение огня» есть персонаж – товарищ Логунов, неизменный правительственный куратор всех разработок и испытаний в ракетостроении и делах космических. Эту роль играл актер Театра Советской Армии Андрей Попов. Прототипом Логунова был Устинов. Здесь нет преувеличений. Ни один из ракетных успехов СССР не обошелся без Устинова. Работал он и с прославленными академиками Королевым, Глушко, Янгелем…

Устинов стал частым гостем на полигоне в Капустином Яре. На легендарном первом пуске ракеты Р-1 18 октября 1947 г. Устинов был заместителем председателя государственной комиссии. В 1949-м удалось довести до ума крупную баллистическую ракету Р-5, она перешагнула тысячекилометровый барьер дальности полета. На ее модификацию Р-5м, испытанную в 1955 г., удалось установить ядерный заряд. Межконтинентальная многоступенчатая баллистическая ракета Р-7, пуск которой состоялся в августе 1957 года, тоже создавалась под контролем Устинова. Эта ракета поразила мир: мощность двигателей – свыше 20 000 000 лошадиных сил, скорость полета – 28 тыс. км/ч. Устинов добивался, чтобы ракета как можно быстрее поступила в армию. 7 ноября 1957 года ее провезли по Красной площади на параде. Это впечатляло. В том же году Устинов стал крестным отцом первой советской атомной подводной лодки. Их он пристально курировал до своих последних дней, принимал и АПЛ третьего поколения, которые и сегодня на службе. В начале шестидесятых настало время внедрения уникальных комплексов противовоздушной обороны. С-75, С-125, С-200. С-300 – все эти проекты были ежедневной заботой министра оборонной промышленности Устинова, который все сделал для того, чтобы реальностью стали стихи Сергея Михалкова:

Оборона – наша честь,Дело всенародное.Бомба атомная есть,Есть и водородная.

Две звезды Героя Соцтруда он получил отнюдь не «в связи с юбилеем»: первую – от Сталина в 1942-м, вторую – от Хрущева, в 1961-м, за «космические» заслуги. Только единственную звезду Героя Советского Союза Брежнев преподнес своему Велизарию к семидесятилетию. Он вполне мог получить звезду и к шестидесятилетию – в 1968-м, и к семидесятипятилетию – в 1983-м, но считал нетактичным, вредным столь раннее превращение в «трижды» и «пятижды» героя. Устинов, в отличие от Хрущева, Брежнева и Черненко, не утрачивал прагматического отношения к регалиям. Он трудился и не оглядывался. Даже в начале восьмидесятых всем было известно, что рабочий день Устинова никогда не бывает короче двенадцати часов.

Должность Устинова при Хрущеве могла называться по-разному – министр оборонной промышленности, заместитель и первый заместитель Председателя Совета министров, председатель ВСНХ. Суть оставалась неизменной: он курировал оборонную промышленность.

В 1963 году Устинов добился создания современного научного центра, который стал головной организацией СССР по микроэлектронике. Под новый научный центр в Подмосковье заложили молодой город – Зеленоград. Зеленоградцы должны были заниматься микроэлектроникой от первых исследовательских озарений до выпуска изделий в серийное производство. Разумеется, Зеленоград работал, главным образом, на оборону.

Советский Союз был страной армейской. Каждое утро из всех многоэтажных домов выходили люди в военной форме с коричневыми портфелями и шли на службу, отдавая друг дружке честь при встрече. Дети постоянно их встречали по дороге в школу и ощущали армейский дух державы. Военный вкус преобладал во всем: в сентиментальности духовых оркестров и напоре спортивных игр, в казарменной архитектуре спальных районов и магазинных атаках на дефицит. Люди, которых воротит от казарменных порядков и задушевной командирской интонации, в СССР чаще всего становились изгоями. Неприятие казармы объединяло диссидентов, снобов и воров. Для остальных звучали марши и готовился сухой паек. Сегодня армейские порядки редки даже в армии: повсюду «лакеи носят вина, а воры носят фрак», офицерский говорок сменила блатная истерика. И мало кого интересуют стерильные подворотнички, выступающие на полтора миллиметра. А в те времена министр обороны был не только воинским начальником, но и лидером своеобразного советского среднего класса – офицеров и работников оборонки. Всякий раз, рапортуя о новых успехах оборонной промышленности, Устинов, по советской традиции, благодарил сперва политическое руководство, затем – научных работников, а в финале – инженеров и рабочих. Работники «почтовых ящиков» – всякого рода оборонных гигантов и конструкторских бюро – являлись элитой советского общества. Им хватало самоуважения: они осознавали, что, в отличие от коллег из других отраслей, выпускают продукцию мирового уровня. По аналогии со «львами Британии» (так назвала Тэтчер штрейкбрехеров) военно-промышленные «медведи СССР» были оплотом лояльности и опорой строя, пока М.С. Горбачев законом о кооперации за несколько недель не обессмыслил их привилегии и сберкнижки. Но это случилось уже без Устинова.

После отставки Булганина партия приучила армию к министрам военной косточки, да еще и с легендарным боевым военным прошлым. Жуков, Малиновский, Гречко… А Устинов продолжал руководить военной промышленностью – два десятилетия с портфелем министра, а позже – в Секретариате и Политбюро ЦК. К началу семидесятых его властный авторитет в империи ВПК уже был непререкаем.

Устинов был близок к Брежневу. Удивительное дело: им удалось обойтись без конфликтов даже при Хрущеве, когда оба курировали военную промышленность и космос. Может быть, дело в том, что трудоголик-максималист Устинов, в отличие, скажем, от Суслова, не был сухим педантом. Устинов умел пошутить, любил народный юмор, без ханжества. После 1964-го хорошие отношения с Брежневым пригодились. У Устинова сложились доверительные отношения с заместителем Косыгина, председателем Военно-промышленной комиссии Л.В. Смирновым. Если нужно было на высшем уровне «протолкнуть» научно-исследовательские работы, новый конструкторский проект или внедрение новейшего вооружения в армию – Устинов шел к Брежневу, а Смирнов – к Косыгину. Известно, что, уже будучи первым секретарем ЦК КПСС, в 1965-м Брежнев лично спускался в кабинет к Устинову, чтобы поздравить того с новым назначением. Устинов тогда стал секретарем ЦК и кандидатом в члены Политбюро (Президиума).

С маршалом Гречко властный, упрямый Устинов не ладил. Гречко приписывают фразу: «Пусть этот рыжий со Старой площади не суется в мои дела». Устинов в ответ называл его «кавалеристом». Кавалерист – значит, ретроград. Гречко и Устинов разошлись во взглядах на ракетный комплекс СС-20. Эта подвижная установка с тремя разлетающимися боеголовками со временем стала грозой всей Европы. А сначала был проект молодых конструкторов во главе с А.Д. Надирадзе. Им удалось найти поддержку только у «оборонного» секретаря ЦК Устинова. Устинов «пробил» уникальный комплекс, преодолев скепсис министра обороны и некоторых маститых производственников.

После смерти маршала Гречко Брежнев рискнул отдать арбатский кабинет индустриальному генералу – и армия не без скрипа, но приняла это назначение. Брежневизм сделал для армии немало, и генералы, чувствовавшие себя любимцами партии, не посмели бунтовать против полуштатского министра. На одном заседании Политбюро – 27 апреля 1976 года – Брежнев выдвинул Устинова в министры обороны («человека опытного, прошедшего школу партийной работы, хорошо знающего вопросы обороны страны. Конечно, 40-летнего товарища ставить на такой участок было бы нецелесообразно» – так аттестовал его генсек), а Устинов в ответ предложил присвоить Брежневу звание маршала. Сам новоиспеченный министр с военных времен носил погоны генерал-полковника, а генерала армии получил на том же заседании 27 апреля. Производство в маршалы Советского Союза стало делом ближайших месяцев. Брежнев заявил: «Очень хорошо, что на Министерство обороны приходит человек с «гражданки». С точки зрения разрядки напряженности это тоже будет воспринято правильно. Тов. Устинов знает и конструкторские бюро, ведущих конструкторов, знает оборонные заводы». Что касается разрядки – здесь Брежнев погорячился. Устиновская стратегия была куда более опасной для Запада, чем самые смелые планы любого боевого маршала.

Устинов взялся за дело решительно. Изменилась военная доктрина. Во времена Гречко армия готовилась к «неядерному конфликту высокой интенсивности», в котором решающую роль играли бронетанковые войска и авиация. Устинов стал идеологом «евростратегической» доктрины, которая предполагала резкое усиление ядерного потенциала. На вооружение были приняты новейшие ракетные комплексы РСД-10, ОТР-21 и ОТР-23. В современной войне (и ее предотвращении!) именно они должны были играть первую скрипку. Ядерные удары должны были поддерживать наступление группы войск в Германии в предполагаемом конфликте с НАТО. Межконтинентальные баллистические ракеты «Тополь» и «Воевода» были разработаны тоже при Устинове, под его руководством. Но Устинов усиливал ракетные войска не в ущерб остальным. При нем армия получила танки Т-80 с турбореактивным двигателем, новейшие боевые машины пехоты БМП-2 и БМП-3, самолеты Су-27, МиГ-29, Ту-160. Воздушно-десантные войска получили БМД – боевую машину десанта, способную десантироваться вместе с экипажем. Флот впервые получил авианесущие крейсера. И это – только самые знаковые, всем известные машины.

Вот лишь один из многих эпизодов: мобильный, высокоточный оперативно-тактический ракетный комплекс «Ока» – ОТР-23, разработанный в Коломенском КБ под руководством С.П. Непобедимого – выдающегося конструктора, которому Устинов доверял. Он, как и другие великие проекты, оставался в сфере устиновского внимания почти десятилетие. Разработка началась в 1975-м, первые пуски на полигоне Капустин Яр – в 1976-м. Государственные испытания, на которых присутствовал Устинов, продолжались до 1979-го. Комплекс обрастал новым оборудованием. В 1980-м комплекс приняли на вооружение. Производство наладили на Воткинском машиностроительном заводе – опять-таки под небюрократическим наблюдением Устинова, державшего руку на пульсе.

Устинов был министром эпохи научно-технической революции, когда технические науки и индустрия для армии были не менее важны, чем военное искусство и спорт. В Генштабе опорой устиновской империи были последние мощные умы нашей армии – маршалы-конкуренты Огарков и Ахромеев. Именно Устинов поставил Огаркова во главе Генштаба – вместо маршала В.Г. Куликова. Первым заместителем министра обороны стал готовый к неутомимой работе маршал С.Л. Соколов – талантливый организатор учений, боевой подготовки войск. Да, он ценил профессионалов и умел разглядывать в людях профессионализм, но многим генералам пришлось стерпеть и жесткий устиновский стиль управления с публичными взбучками провинившихся генералов, невзирая на заслуженные седины.

Мы запомнили его уже в маршальском мундире. На глянцевых страницах армейских журналов отретушированный образ министра напоминал лубочных богатырей: больно торжественно он выглядел при всех регалиях. Две звезды Героя Социалистического Труда, одна – Героя Советского Союза; Ленинская премия, наконец, 11 орденов Ленина. По орденам Ленина за всю историю Устинов уступал только куда менее влиятельному любимцу фортуны Патоличеву. Даже у наградолюбивого Брежнева их насчитывалось восемь. Разве было в Советском Союзе дело важнее оборонки? Сорок пять лет Устинов пребывал на руководящей работе в самой престижной, элитарной, успешной советской отрасли. «Горе тому, кто станет жертвой столь медленных челюстей», – говорили о Сталине. Эту хватку переняли у вождя молодые наркомы военных лет, умевшие неотвратимо, как бронепоезд, двигаться из точки отправления в точку назначения, сметая все преграды.

Так сложилось, что многие руководители брежневской поры надолго олицетворили общее представление об эталоне и норме. Устинов во главе армии – такое же коренное явление брежневизма, как Виктор Тихонов «на хоккее», Григорович – во главе балета или верховный главнокомандующий куклами Сергей Образцов, который достиг вершин еще при Сталине, но именно при Леониде Днепродзержинском получил образцово-показательный театр с волшебными часами. Все как на подбор – фанатики своего дела и прирожденные лидеры, внушавшие трепет и уважение. Ритуальные славословия генсеку Устинов произносил органично и деловито, без карикатурного подобострастия, но неизменно именно он становился инициатором очередного награждения Брежнева.

На парадах, за которыми в те годы следили затаив дыхание, и не только в СССР, Устинов держался, может быть, без гусарской удали Андрея Антоновича Гречко, но все-таки выглядел молодцом. Глядел из-под очков чрезвычайно серьезно, говорил с чувством, толком и расстановкой, честь отдавал браво. Муляжи ракет двигались по Красной площади весьма грозно.

Устинов был ближайшим другом Брежнева из титанов Политбюро (из Черненко получился лишь дженерик политического титана). «Как и Брежнев, Устинов был довольно далек от всякого рода культурных проблем… Устинов, как и Брежнев, был человеком общительным, доброжелательным, оптимистом по натуре», – вспоминает Александров-Агентов. Только куда меньше было в Брежневе металлического трудоголизма. Работать с восьми утра до часа ночи и позже, снимая стружку в порядке четкой очереди с разных генералов, академиков, конструкторов, оружейников, – таким был стиль Устинова. А выходных он не признавал. На заседаниях Политбюро Устинов никому не позволял вмешиваться в оборонные вопросы: окатывал надменностью, не считаясь с чинами. Он старался не пускать посторонних в свою епархию, одергивая любые поползновения со стороны хоть Косыгина, хоть Кириленко. И властного маршала опасались, несмотря на свойственные ему добродушно простецкие интонации развеселого «Лихача Кудрявича». В своей области этот кадр хотел решать все.

В воспоминаниях Устинов не откровенничал: получился гладкий коллективный труд литконсультантов и стареющего маршала, напоминающий слог директив и селекторных совещаний. Но некоторые намерения и пристрастия маршала просочились в цельнометаллический текст. К середине восьмидесятых вполне вероятной идеологической перспективой была реабилитация сталинской системы. Приметы этой неосуществленной кампании, задушевной, как календарик с генералиссимусом на железнодорожной станции Гори: возвращение партбилета пенсионеру Молотову, фильм Евгения Матвеева по роману Чаковского «Победа», демонстративно бурные аплодисменты после упоминания заслуг И.В. Сталина в речи Горбачева 9 мая 1985 года. Устинов, в отличие от авиаконструктора Яковлева, воздерживается от развернутой апологии Сталина, но реплики Верховного вспоминает с явным благоговением. Сталинское умение вникать в нюансы военного производства так и осталось для поседевшего наркома идеалом управленческой манеры: «Сталин обладал уникальной работоспособностью, огромной силой воли, большим организаторским талантом. Понимая всю сложность и многогранность вопросов руководства войной, он многое доверял членам Политбюро, ЦК, ГКО, руководителям наркоматов, сумел наладить безупречно четкую, согласованную, слаженную работу всех звеньев управления, добивался безусловного исполнения принятых решений. При всей своей властности, суровости, я бы сказал, жесткости, он живо откликался на проявление разумной инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений… Он поименно знал практически всех руководителей экономики и Вооруженных Сил, вплоть до директоров заводов и командиров дивизий, помнил наиболее существенные данные, характеризующие как их лично, так и положение дел на доверенных им участках» (Устинов Д.Ф. «Во имя победы»).

Шершавое слово «работоспособность» для бессонного наркома – ключевое. Толковый и работоспособный руководитель знает по именам сотни подчиненных, готов работать сутки-другие без сна, на глазах рабочих лично проверяет работу новых станков, спускается в глубокие ангары, резво залезает на «верхотуры». Это уже не про Сталина, это про Устинова. Он ловил одобрительные взгляды рабочих и, как артист, рассчитывал на сильное впечатление. То, что сегодня окрестили харизмой руководителя, в те времена называли трудовой закваской, которую, как говорил Устинов, рабочие сразу чувствуют в начальнике.

Генерал Волкогонов в устиновские годы служил заместителем начальника Главпура, а после перестроился как никто другой, слыл одним из идеологов Новой России, обнаружив весьма либеральные взгляды. Стал советником Ельцина, принялся разоблачать советские мифы. Уж тогда ему было вольно вспоминать об Устинове в критическом ключе. И все-таки Волкогонов признал: «То был человек, способный в военной промышленности и невозможное сделать возможным». Но добавил: «Это был, пожалуй, последний министр обороны, готовый раздеть страну донага, но сделать СССР самой мощной военной державой». И это тоже правда, хотя именно старания Устинова позволили России и после нулевого военного бюджета девяностых годов прошлого столетия сохранить боеспособность армии. Невероятная энергия Устинова нуждалась в строгом руководстве, если угодно, в комиссарском укороте. А после болезни Брежнева, отставки Косыгина и выдвижения унылого Черненко управленцы, сосредоточившие в своих планшетах реальную власть, почувствовали себя всесильными. Пьяный воздух свободы сыграл злую шутку с самыми энергичными и способными из наркомов сталинской выучки… Бесконтрольность в политике – это соблазн, превращающий самых талантливых людей в наиболее опасных.

С болезнями Брежнева усиливалось влияние триумвирата «Андропов – Громыко – Устинов». Ответственность за ввод войск в Афганистан ложится именно на этот треугольник. Дипломатия чувствовала поддержку могущественной армии и разведки – и не могла воздержаться от экспансии, приглушив инстинкт самосохранения.

После смерти Андропова Устинов стал, пожалуй, самым влиятельным человеком в СССР. Но это продолжалось недолго. Ведь он уже перенес две операции из-за злокачественной опухоли… Болезни не лишили маршала работоспособности, он до последних дней держал в руках управленческие нити.

Смерть Устинова накануне нового года, 20 декабря 1984 года, воспринималась как эпилог к великой эпохе. Через несколько месяцев умер и Черненко, потом прошел знаменитый Апрельский пленум, а еще через три года заседания Политбюро стали походить на совещания пожарной команды в погорелом городе. Меньше трех лет город оружейников – Ижевск – носил имя Устинова. Ушла плеяда хозяев положения – кадров, которые решали все. А наша военная промышленность до сих пор движется за счет импульса от большого устиновского толчка. Чтобы с чистой душой забыть об Устинове, нужно хотя бы в чем-то превзойти сталинского наркома и брежневского вельможу. А на таких условиях мы вряд ли когда-нибудь его забудем.