Сталинская гвардия. Наследники Вождя

Андропов двойственно отнесся к новому назначению: сын Юрия Владимировича, историк Игорь Андропов, вспоминал, что отец поначалу воспринимал Лубянку ссылкой, считал себя удаленным от большой политики. Надо думать, тогдашние амбиции Андропова простирались в кабинеты Суслова и Пономарева. А тут – щит и меч революции, разведка и контрразведка, воинская дисциплина, воинский корпоративный уклад. Но разочарование было недолгим. Освоившись в лубянском кабинете, Андропов понял, что здесь можно реализовать способности стратега. Работе Комитета Андропов придал системный характер, при нем работа органов развивалась, офицеры чувствовали причастность к великому делу, к современной спецслужбе. Привередливая чекистская элита приняла Андропова. Ему удалось заслужить уважение на площади Дзержинского.

«С приходом на пост Председателя КГБ Ю.В. Андропова медленно, но неуклонно работа разведки становилась более интеллектуальной, более осмысленной. Образно говоря, на место прежних поисков только самородков золота приходила технология горно-обогатительных фабрик, которые готовили концентраты высокой чистоты… – вспоминает Николай Сергеевич Леонов, генерал разведки, профессор МГИМО, возглавлявший аналитическое управление КГБ СССР. – По складу ума Андропов был рожден масштабным государственным деятелем. Мозг его устроен был наподобие быстро решающего компьютера. О своих достоинствах он догадывался и сознавал свое превосходство над всеми другими из числа брежневского окружения», – формулирует Вячеслав Кеворков, один из асов контрразведки, особенно пригодившийся Андропову на западно-германском направлении.

При Андропове была построена резиденция Первого главного управления в Ясеневе – уникальный комплекс. Андропов любил свой ясеневский кабинет, в котором, как правило, проводил не менее одного рабочего дня в неделю.

По предложению Андропова было организовано новое – пятое – управление КГБ – контрразведка «по борьбе с акциями идеологической диверсии на территории страны». Именно это управление занялось разнообразными диссидентами и – эти имена необходимо выделить – Сахаровым и Солженицыным. Способы борьбы с идеологическими диверсантами были разнообразны: аресты, принудительное лечение, перевербовка, выдворение из СССР. Случались и публичные покаяния диссидентов. Андропову и его коллегам из Пятого управления удалось создать в СССР негативное впечатление о диссидентах. Они и впрямь оставались отщепенцами. Газеты со смаком перечисляли их инородческие фамилии. Разумеется, в места не столь отдаленные отправлялись и русские нацисты, и фашисты из союзных республик. Все они не оказывали заметного влияния на общественное мнение. Джинсы, «Битлз» и порнография расшатывали советскую идеологию куда эффективнее всех Галансковых и Подрабинеков, Емельяновых и Марченко… Труднее было объяснить обществу, почему перестают быть советскими гражданами увенчанные регалиями музыканты и мастера балета – такие, как Галина Вишневская и Мстислав Ростропович или Михаил Барышников. Впрочем, объяснение «погнались за длинным долларом» со времен Шаляпина оставалось внушительным.

Как мы знаем, Андропов знал толк в агитации и пропаганде. Говоря дурашливым современным языком – в «пиаре». Книги и фильмы создавали героический образ ЧК – КГБ. Литературную ниву успешно осваивали ветераны органов, известные публике по псевдонимам – Шмелев и Востоков. Загадочны его отношения с Юлианом Семеновым. Сам писатель, возможно, преувеличивал степень своей приближенности к первому чекисту страны. Но именно Юлиан Семенов наиболее успешно разрабатывал чекистскую тему в массовой литературе, был автором сценариев самых успешных советских телесериалов про разведку и контрразведку: «Семнадцать мгновений весны», «ТАСС уполномочен заявить». Семенов был и преданным биографом Железного Феликса, который стал главным героем телефильма о первых днях работы ВЧК «Двадцатое декабря». Столь ответственная работа, разумеется, курировалась КГБ. Андропов был первым зрителем и критиком таких фильмов, как «Семнадцать мгновений весны». Юлиан Семенов рассказывал, что саму идею написания саги о советском разведчике, внедренном в нацистскую верхушку, подал именно Андропов.

Андропов бывал разным, только бюрократической выхолощенности в нем не было. Умел и держаться сугубо официально, а в других случаях легко становился раскованным, доступным. Неизменными оставались только очки: проблемы со зрением преследовали Андропова с юности. Виртуозно дирижировал «мозговыми штурмами» на совещаниях, называл это – погонять мысли.

В 1976 году статус Комитета изменился: вместо КГБ при Совете министров СССР возник КГБ СССР. Андропов получает звание генерала армии. К этому времени тройка «Андропов – Громыко – Устинов» стала основной опорой Брежнева в Политбюро. Влиятельность тройки возросла, эти кадры отныне решали едва ли не все. Андропову удалось стать настоящим профессионалом КГБ, усилившим влияние этой славной организации. Но к началу восьмидесятых настало время думать о постбрежневских перспективах. Оставаясь во главе КГБ, Андропов не мог считаться преемником Брежнева. Нужно было на белом коне вернуться в партийные органы. В этой борьбе у Андропова были два козыря: борьба с коррупцией, «завинчивание гаек», в которой КГБ участвовал, подчас вступая в конфронтацию не только с МВД, но и с республиканскими ЦК. Народная молва приписывала именно Андропову роль идеолога антикоррупционных дел. Председатель КГБ СССР обрел популярность, с которой вынуждены были считаться в ЦК. Второй козырь – ставка на смену поколений в Политбюро, сложная подковерная борьба, в которой хладнокровный аналитик Андропов одолевал товарищей. 25 января 1982 года умирает Суслов – неофициально признанный второй секретарь ЦК КПСС. Роль секретаря ЦК по идеологии берет на себя Черненко, но через полтора месяца и он тяжело заболевает. 22 апреля, в день рождения Ленина, доклад от имени ЦК читал Андропов, а Черненко на торжественном заседании отсутствовал. Тройка (Андропов, Громыко, Устинов) выдвигает своего кандидата на место второго человека в партии – Андропова. В мае 1982-го Андропов прощается с коллегами по КГБ и переезжает в кабинет Суслова. Пока Брежнев лежал в больнице, заседания Политбюро и Секретариата вел Черненко. Брежнев из больницы отдал важное распоряжение: заседание должен вести новый секретарь ЦК Андропов. Леонид Ильич, отбросив личную привязанность, понимал, что Черненко не годится в преемники. В воспоминаниях А.М. Александрова-Агентова, который был советником и Брежнева, и Андропова, сохранилась такая реплика Леонида Ильича: «Мне звонил Чазов. Суслов скоро умрет. Я думаю на его место перевести в ЦК Андропова. Ведь, правда же, Юрка сильнее Черненко – эрудированный, творчески мыслящий?».

Разоблачители Андропова выстраивают схемы осознанного предательства, двойной игры председателя КГБ. Пишут, что он «убирал» с дороги конкурентов (Кулаков, Машеров) и компрометировал других (Щербицкий, Романов, Гришин). Получается демоническая личность, непобедимый паук, всех заманивший в ловушку. Думаю, Андропов, ощущавший себя выдающейся личностью, мог использовать в борьбе за власть самые жесткие средства. Но не в антисоветских целях.

После смерти Брежнева, 10 ноября 1982 года, Политбюро принимает решение: Андропов становится генеральным секретарем, Черненко – секретарем ЦК по идеологии с широкими «сусловскими» полномочиями.

Андропов взял быка за рога, сказав во всеуслышание: «Мы не знаем страны, в которой живем». Это слова исследователя, готового к работе. К 83-му году в министерствах, на заводах, в научных институтах действовало самое образованное поколение в истории России. Таких профессионалов, таких просвещенных инженеров и рабочих у нас не было прежде и не стало в перестроечной кутерьме. Правда, изысканным детям 60—70-х не хватало волевых качеств предшественников, не хватало умения терпеть, преодолевать себя. Андропов попытался использовать потенциал лояльных к советской власти интеллигентов. Именно лояльных. Пришедшему к власти Андропову было шестьдесят восемь лет. Кажется, никто из глав государства Российского не начинал правление в таком почтенном возрасте. Правда, через полтора года рекорд Андропова побьет Черненко.

Еще до смерти Брежнева готовилась рокировка: увольнение Кириленко (болезнь сделала его нетрудоспособным) и выдвижение Алиева. Кириленко был секретарем ЦК, занимался проблемами промышленности. Алиев стал первым заместителем Председателя Совета министров. Гейдар Алиевич Алиев – выходец из КГБ – более десяти лет руководил ЦК Компартии Азербайджанской ССР. Алиев был талантливым, неутомимым управленцем и умел артистически себя преподнести, чем отличался от неулыбчивых трудяг косыгинского поколения. Азербайджанское происхождение ослабляло позиции Алиева в борьбе за кресло генерального секретаря, но возглавить Совет министров СССР Гейдар Алиевич был готов. Хотя… Андропову не по душе был культ личности Брежнева. Уже через месяц после смерти четырежды героя, на торжественном заседании, посвященном 60-летию Октября, Андропов в своей речи ни разу не упоминает Леонида Ильича. В газетных обзорах минувшего 1982 года не говорилось о том, что в этом году советский народ и все прогрессивное человечество понесли тяжелую утрату. Последний осколок брежневского культа – его воспоминания – продолжал публиковать «Новый мир». Прерывать публикацию Андропов не намеревался – и правильно, это уже была бы какая-то хрущевщина. В любом случае славословия Брежневу теперь воспринимались как нечто неуместное, мешающее нашей деловитой модернизации. А Алиев, как назло, всему советскому народу запомнился как радушнейший хозяин, с песнями и плясками встречавший в Баку Брежнева. Это воспоминание ослабляло позиции Алиева. Третье заметное назначение первых андроповских месяцев касалось не Политбюро, а Секретариата ЦК. Секретарем ЦК по экономике был назначен опытный производственник, с недавних пор работавший в Госплане – Николай Рыжков.

Андропов выдвинул прагматическое кредо: «Партия должна ориентироваться на дела, а не на громкие лозунги». Он умерил славословия по собственному адресу и по адресу партии.

Герой А.Н. Островского выдвигал такую популистскую программу: «Для дворян – трагедии Озерова, для простого народа продажу сбитня дозволить!». Началась борьба за укрепление дисциплины, борьба с пьянством на производстве. С пьянством на производстве боролись, а водку сделали дешевле аж на 60 копеек. Поллитровка экономкласса в последние годы правления Брежнева стоила 5,30 – и неизменно дорожала, что нагоняло тоску на широкие народные массы. При Андропове появилась водка за 4,70. Ее тут же окрестили андроповкой, а само слово «водка» остряки расшифровывали как новую аббревиатуру: «Вот он добрый какой, Андропов!» О дисциплине Андропов говорил в разных аудиториях. Например, в цеху московского Станкостроительного завода имени Орджоникидзе. Рабочим он не обещал быстрого улучшения жизни, но гарантировал, что от укрепления дисциплины и порядка выиграем все. И эти слова нравились, Андропов был популярен. Особенно не жаловал Андропов праздно шатающихся в рабочее время. Облавы в магазинах, кинотеатрах и банях запомнились многим.

Старинное правило русских царей: хочешь народной любви – казни взяточников-вельмож и мироедов-купцов. Лучше всего – руби головы, в крайнем случае – бросай в холодные казематы. Андропов считался с этой традицией, впрочем, окоротить страхом аппетиты элитариев не мешало в любом случае. Снят с должности министр внутренних дел Щелоков. Самоубийство главного милиционера СССР народ воспринял не без злорадства – правда, это случится уже после смерти Андропова. Арестован директор Елисеевского гастронома Соколов (через полтора года допросов и судебных заседаний его расстреляют). Застрелился директор гастронома на Смоленской Нониев. Посажен начальник Главторга Мосгорисполкома Трегубов. Полетели головы сотен работников торговли. От этих уголовных дел в дрожь бросило все московское руководство. А молва восторженно пересказывала слухи о новых облавах. Вот он добрый какой, Андропов! Тучи сгущались над хозяином Узбекской ССР Шарафом Рашидовичем Рашидовым, да и вообще – над восточными баями с партбилетами. И эти новости добавляли Андропову популярности.

В июле 1983-го Андропов принимал в Кремле канцлера ФРГ Гельмута Коля и министра иностранных дел Ганса Геншера. Главный вопрос – размещение американских «першингов» в Европе и советский ответ. Андропов был тверд: «Пускай Запад не сомневается. Появление «першингов» в Европе означает, что мы примем ответные меры». «Першинги» и крылатые ракеты в Европе считались сильным ответом США на размещение в европейской части СССР ракет средней дальности СС-20, каждая из которых имела по три боеголовки. Советский Союз быстро заменял устаревшие СС-4 и СС-5 на СС-20. Предстояло заменить 600 старых ракет на новые. Западная пресса утверждала, что 300 ракет СС-20 уже угрожают Европе – а это 900 боеголовок! После этого Брежнев объявил мораторий на установку новых ракет. Но немцы, французы и англичане уже говорили о размещении «першингов-2» в Западной Европе.

Европа становилась заложницей противостояния сверхдержав. В ответ на размещение «першингов» Андропов выдвигает ближе к берегам США атомные подводные лодки. Начинается подготовка к размещению ракет на Чукотке, они за 7—8 минут могли бы достичь Калифорнии, передавая привет от «Юноны и Авось» – двух кораблей, на которых явились в Калифорнию герои популярнейшего в 1983 году московского мюзикла. Рейгановские Штаты не могли считать себя неуязвимыми.

Изменение во внутренней политике, в экономике и системе контроля были назревшими, их осознавал весь правящий класс. Не стоит связывать эту волну исключительно с личностью Андропова. Сам Андропов на ноябрьском пленуме, критикуя медлительность в «переводе нашего хозяйства на новые рельсы», ссылался на последние выступления Брежнева и едко добавлял: «Немало еще таких хозяйственных руководителей, которые, охотно цитируя крылатые слова Леонида Ильича о том, что экономика должна быть экономной, практически мало что делают для решения этой задачи». Это был камень не в брежневский огород. Андропов осознанно угрожал неповоротливым бюрократам. А идеи позднего Брежнева (то есть – той группы консультантов, ученых, директоров, чьи планы озвучивал постаревший Леонид Ильич) Андропов энергично актуализировал. После тихого брежневского восемнадцатилетия андроповская попытка взнуздать элиту воспринималась как возвращение к политическому стилю Сталина.

Андропов создавал рабочую атмосферу. «Готовых рецептов нет», – говорил он. Нужно было воспитать думающую элиту. Лигачев вспоминал о таких стараниях Андропова:

«Как заведующему отделом мне приходилось докладывать Андропову о положении дел в этих важнейших сферах жизнедеятельности государства. Обычно Юрий Владимирович начинал так:

– Расскажи-ка, Егор Кузьмич, где мы находимся? – С этой фразы – «Оцените, где мы находимся? Дайте оценку текущему моменту», – Андропов часто начинал рабочие совещания. А потом добавлял:

– Давайте погоняем эту проблему.

И мы основательно «гоняли» ту или иную проблему, одновременно гоняя чай с сушками. Если же мы вели разговор вдвоем, Юрий Владимирович частенько заканчивал беседу такими словами:

– Вот я на тебя посмотрел…

В эту фразу Андропов, видимо, вкладывал свой, одному ему известный смысл. И, думаю, заканчивал беседу такими словами не только со мной».

В первую ночь осени 1983 года над Японским морем подбили «Боинг-747» – корейский гражданский авиалайнер. Погибло 269 человек – все, кто был на борту. Из них – 60 американцев, включая конгрессмена Ларри Макдональда. Дело было так: в 2 часа 45 минут радары зафиксировали американский самолет-разведчик РС-135. Около пяти часов утра в той же зоне радары обнаружили еще один самолет. Радиолокационные отметки корейского «Боинга» не отличались от РС-135. Некоторое время два самолета летели параллельно. И вдруг один из них направился к воздушному пространству СССР, к Петропавловску-Камчатскому. О лайнере доложили не Устинову, а Андропову. Едва «Боинг» пересек границу СССР – с камчатского военного аэродрома взлетел истребитель-перехватчик, обнаруживший нарушителя. «Боинг» летел к Сахалину, где располагались военные базы. В небе его встречали три истребителя-перехватчика СУ-15 и один МИГ-23. Ничто не указывало, что перед ними гражданский самолет. Иллюминаторы не светились: то ли свет был выключен, то ли окна зашторены. Летчик Осипович с СУ-15 после предупредительных выстрелов, на которые «Боинг» не отреагировал, выпустил две ракеты. Пораженный самолет начал резко снижаться.

Расшифрованные стенограммы записей на командных пунктах сохранили такой диалог:

Генерал Каменский, командующий ВВС Дальневосточного округа: – Надо уточнить, может быть, это какой гражданский борт или кто, черт его знает…

Генерал Корнуков, командир 40-й истребительной авиационной дивизии: – Какой гражданский, он Камчатку прошел. Со стороны океана без опознавания. При нарушении государственной границы даю команду на поражение.

Генерал Корнуков вспоминает: «Осипович получил новую команду и приступил к ее выполнению. Летчик многократным миганием аэронавигационных огней и покачиванием самолета с крыла – на крыло (такой установлен порядок передачи сигнала о том, что самолет является нарушителем) показал ему, что рядом истребитель, но реакции – никакой. С наземной радиостанции в аварийном канале на борт нарушителя передается информация на английском языке, точнее, строгая фраза по английски: «Вы нарушили государственную границу». Повторюсь, реакции – ноль. Вспомнили о том, что на борту истребителя находятся пушки. Передаю боевое распоряжение: «Открыть предупредительный пушечный огонь». Находясь с левой стороны от нарушителя, Осипович выпустил несколько очередей из пушки – около 200 снарядов. Стрелял параллельно курсу самолета бронебойными и осколочно-фугасными. Трассирующих на борту не было. Так было определено приказом министра обороны, чтобы не демаскировать самолет, ведущий огонь. Однако выхлоп пламени из четырех стволов всегда виден великолепно, причем даже днем. Скорострельность высочайшая – 5 тысяч выстрелов в минуту. Пламя было большим, как при включении форсажа, не заметить всполохи было просто невозможно. И вновь – никакой реакции».

Через несколько часов удалось у японцев перехватить информацию, из которой стало ясно, что сбит гражданский лайнер.

Вечером 1 сентября на заседании Политбюро было принято решение скрыть факт уничтожения самолета. Андропов отсутствовал в Кремле, маялся в больнице. На следующий день – еще одно заседание. Дельно выступил Тихонов, предлагавший четко изложить факты, возложив – по логике и справедливости! – ответственность на японскую сторону. Но Громыко, Устинов и Черненко склонялись к тому, что публиковать нужно уклончивую версию событий. В сообщении ТАСС от 3 сентября не говорилось, что самолет был сбит. ТАСС утверждал, что нарушитель «исчез с экрана радаров». Но у противника были достаточно точные разведданные о переговорах наших военных от 1 сентября. Пришлось признать, что «Боинг» был сбит. Первоначальная заминка ослабила наши позиции в пропагандистской войне. Исправить положение был призван маршал Н.В. Огарков, начальник Генштаба, ставший гвоздем программы пресс-конференции 9 сентября. Огарков, обстоятельно изложивший суть эпизода, задал вопрос: почему американские самолеты-разведчики, находившиеся поблизости, не исправили курс «Боинга»? Самолет пролетал над советской военной базой и передавал кодированные сигналы. Где гарантия, что он не передавал разведывательную информацию? На контакт с советскими военными он не шел. Огарков сожалел о гибели ни в чем не повинных людей, но заявил, что «извиняться и нести ответственность, и не только финансовую, должны именно те, кто послал самолет на гибель».

Андропов подаст голос только в начале октября – в заявлении о сахалинском инциденте и пропагандистской кампании, развернутой США. Выдержав паузу, он показал, что разговаривать с Советским Союзом с позиций крикливых придирок бессмысленно. Он поддержал действия Советской армии и предупредил, что Советский Союз и впредь будет жестко реагировать на провокации западных спецслужб.

«Черные ящики» «Боинга» искали в море и японцы, и американцы, но нашли советские моряки. Экспертиза показала, что «Боинг» держал связь с другим южнокорейским самолетом и не мог не знать, что вторгается на территорию СССР.

Летом 1993 года Международная организация гражданской авиации (ИКАО) объявила, что снимает с Советского Союза (и России как его правопреемницы) обвинения, выдвинутые администрацией Рейгана. Вину возложили на халатность корейских пилотов, пренебрегших своими обязанностями – этот вывод был сделан и судом США в 1988 году.

Корейские летчики в 1983 году могли бы проявить куда больше осторожности в играх с американскими разведчиками… За пять лет до сахалинской трагедии, 20 апреля 1978 года, над советской территорией, в Карелии, уже был сбит южнокорейский «Боинг». И тогда нарушителя поразил перехватчик СУ-15. Только в 1978 году жертв было меньше: два человека. Остальные приземлились на лед замерзшего озера Корпиярви.

От Андропова, от Громыко, от Генштаба в 1983 году веяло ледяным холодом. Противник ненавидел их, проклинал, но признавал за великую силу. Стилистически Андропов противопоставил бешеной инквизиторской риторике религиозного фанатика Рейгана интонацию расчетливого технократа. Именно таких русских – целеустремленных прагматиков, лишенных ухарства и горячности, – воспитывал Сталин. «Тайм» признает Андропова (наряду с Рейганом) человеком 1983 года. В специальной статье подчеркивалось, что влияние Андропова на мировую политику капитальнее и долговременнее рейгановского. «Он обладает репутацией наиболее информированного и умного советского руководителя со времен Ленина. Западные дипломаты, посещавшие его в начальный период его пребывания у власти, были поражены его способностью оперировать фактами и его саркастическим юмором. А французский министр иностранных дел, встречавшийся с Андроповым, нашел его лишенным странности и человеческого тепла, которые столь часто проявляют русские… Андропов, по оценке Ричарда Никсона, может быть большим и опасным противником, чем любой из последних советских руководителей, но также и самым лучшим руководителем, с которым США могут развивать отношения по принципу – живи и дай жить другим».

Итоги первого и последнего полного года андроповского правления пришлось подводить одновременно с итогами жизни: он уже не покинет больничную палату. В прессе говорилось лишь о «простудном заболевании», но советские люди хорошенько знали, что отсутствие вождя на трибуне Мавзолея 7 ноября 1983 года – знак серьезной беды. Заседания Политбюро и Секретариата ЦК вел Черненко.

Итоги… СССР в 1983-м произвел промышленной продукции на 4 процента больше, чем в 1982-м. Производительность труда возросла на 3,5 процента. Увеличились перевозки грузов, повысилась эффективность использования транспорта. Объем продукции сельского хозяйства вырос еще сильнее – на 5 процентов. Впервые мы получили 16 миллионов тонн мяса (15 миллионов тонн считались отличным показателем). На 13 процентов увеличилось производство животного масла, на 5 процентов – молочной продукции. Товарооборот вырос на 8 миллиардов рублей. Столь же значительно возросли частные вклады в сберкассах. Хозяйки оценили улучшение в снабжении: мясо, масло и колбасы появились на прилавках. В горбачевские годы в очередях каждому из нас доводилось слышать ностальгические воспоминания об Андропове, который «навел порядок», при котором «все было».

Андропов был человеком гуманитарного склада – и считался идеологом, хотя, в отличие от Черненко, не гонялся за переизданиями своих речей. Когда Андропова называют чуть ли не замаскированным либералом-диссидентом, предъявляют лишь два аргумента: еврейскую маму и дружбу с Горбачевым. Маловато фактов для диагноза…

Художественные вкусы Андропова не обнаруживают скрытого либерализма. В интервью «Шпигелю», которое Андропов дал в начале 83-го, любимым современным композитором он назвал Георгия Свиридова, из классиков выделил Чайковского, Римского-Корсакова, Прокофьева. Сергей Семанов разоблачительно заметил, что читал «Свидание с Бонапартом» Булата Окуджавы, указав то ли на тайное диссидентство, то ли на жидомасонство Андропова. Но в больнице, в последние месяцы, Андропов читал и Достоевского, и Льва Толстого, и Салтыкова-Щедрина. Андропов изучал всех, привечал лояльных, а шалунов, принципиальных вольнодумцев – будь то западники или русофилы – отсекал. Да, в бытность председателем КГБ он уважительно общался с Евгением Евтушенко – ярким антисталинистом. Но в 1983-м неожиданно приветил не слишком популярного поэта Феликса Чуева, который был известен дружбой с Молотовым и воспеванием Сталина. Из писателей он принимал с беседами Георгия Маркова и Александра Чаковского – предсказуемых апологетов власти.

Никаких поблажек «левой интеллигенции» (так называли советских вольнодумцев, которые, при их любви к частной собственности, скорее были «правыми») 1983 год не принес. В театре на Таганке был запрещен «Борис Годунов», в театре Сатиры – «Самоубийца». Георгия Арбатова, написавшего генсеку аналитическую записку, в которой рекомендовал дать больше свободы интеллигенции (речь шла, надо думать, об интеллигенции западнической), Андропов одернул: «Ваши подобные записки помощи мне не оказывают. Они бесфактурны, нервозны и, что самое главное, не позволяют делать правильных практических выводов». А вот Ричарда Косолапова – просвещенного сталиниста пятидесяти двух лет – Андропов приблизил. Вместе с ним написал программную идеологическую статью «Учение Карла Маркса и некоторые проблемы социалистического строительства в СССР». Косолапов мог стать Сусловым эпохи НТР, просвещенным советским фундаменталистом во главе советской пропагандистской машины. Косолапов – убежденный коммунист, не предавший своих идеалов и в 90-е годы. А в 80-е – несгибаемый супротивник горбачевской перестройки. Именно такого человека Андропов видел в роли ведущего идеолога в 1983-м.

Андропов давал творческой интеллигенции возможность критиковать бесхозяйственность, преступность, коррупцию (как, например, в телефильмах «Взятка» и «Петля»), но сначала требовал твердые гарантии лояльности. Он намеревался заказывать музыку и не собирался становиться «душкой» в глазах интеллигенции. Когда премьер-министр Канады Трюдо стал хлопотать за посаженного Анатолия-Натана Щаранского, Андропов не миндальничал: «Ответьте канадцу так, жестко. Нам нет необходимости доказывать свою гуманность, господин премьер-министр. Она заключена в самой природе нашего общества». Щаранский остался в заключении. Зато непреклонный советский ястреб Николай Яковлев переиздал свою книгу «ЦРУ против СССР», дополнив ее новейшими разоблачениями Сахарова и Боннэр.

Курс Андропова был вариантом неосталинизма, сообразным ситуации 1983 года. Как и Сталин, Андропов был человеком сложным, много в нем было намешано – и уроки боцмана, и Бетховен, и Свиридов, и стихи…

Стихи он писал для себя, для души, отвлекаясь от напряжения политической жизни. Самые известные его стихи были философским осмыслением материалистического сознания:

Да, все мы смертны, хоть не по нутруМне эта истина, страшней которой нету.Но в час положенный и я, как все, умру,И память обо мне сотрет седая Лета.Мы бренны в этом мире под луной:Жизнь – только миг; небытие – навеки.Крутится во Вселенной шар земной.Живут и исчезают человеки.Но сущее, рожденное во мгле,Неистребимо на пути к рассвету,Иные поколенья на ЗемлеНесут все дальше жизни эстафету.

По этим строкам можно определить, что Андропов был искренним, сознательным коммунистом. И не наигранным был его коммунистический аскетизм. Иногда Андропов появлялся в ясеневском кабинете в неформальном виде – и сотрудники замечали, что рукава свитера заштопаны на локтях. В этом можно увидеть позу, игру на публику. Но стихи о том, как «живут и умирают человеки» мог написать человек, равнодушный к мирским утехам вроде модной одежды.

Читая мемуары Горбачева, мы видим, что нобелевский лауреат навязчиво вновь и вновь указывает на свою дружбу с Андроповым. Горбачев убежден, что связь с генсеком от КГБ делает перестройку легитимнее – и утрированно демонстрирует эту связь. Да, Андропов Горбачева выдвигал. В семидесятые годы молодой секретарь обкома произвел на него приятное впечатление: крестьянин, «от земли», работавший в поле, получивший университетское образование – он казался идеалом молодого советского руководителя. Но Михаил Сергеевич был лишь одной из фигур в сложной комбинации Андропова. В рекордно короткие сроки, усилиями Андропова, пребывавший в кубинской посольской ссылке Воротников становится секретарем Краснодарского крайкома, а потом и председателем Совмина РСФСР, кандидатом в члены Политбюро, наконец, членом Политбюро. Возросла роль Долгих – индустриального секретаря ЦК, выдающегося организатора металлургии. В нем видели возможного нового главу правительства. В секретариате ЦК энергично взялся за дело Лигачев. Почему в 1985 году Горбачев оказался настолько сильнее Воротникова, Лигачева, Долгих, Рыжкова, что их никто и не называл в качестве преемников Черненко, а Горбачев, заручившись поддержкой Громыко, легко перетянул на свою сторону Политбюро? Главная причина – солидный к тому времени срок пребывания Горбачева в рядах Политбюро при непенсионном возрасте. Был еще Алиев, но все-таки и ЦК, и общественное мнение не желало видеть во главе государства человека, всей своей судьбой и происхождением связанного с одной – и не крупнейшей – республикой СССР. Если бы Андропову удалось прожить еще пять лет – статус Воротникова, а возможно, и Лигачева с Рыжковым сравнялся бы с горбачевским – и тогда неизвестно, кто бы стал реальным преемником Андропова. Заметим, что все выдвиженцы Андропова, кроме Горбачева, были, по большому счету, супротивниками перестройки и в 1987—1991-м воспринимались как ярые консерваторы.

Нездоровье спутало Андропову все карты, уничтожило прилежно продуманные планы, разметало тонкие расчеты. А в стихах, написанных ослабевшей рукой, после сложной операции Андропов хохотал, издевался над бедой:

Лежу в больнице. Весь измучен,Минутой каждой дорожа.Да, понимаешь вещи лучше,Коль ж… сядешь на ежа.

Когда Владимир Крючков (один из адресатов четверостишия) предложил отредактировать четвертую строку – Андропов отказался: «Я не для публикации, я для души. А душа желает выражаться именно так». За этим легким сквернословием стоит отчаянная досада. Если бы Андропову да здоровье Кагановича – как сложилась бы наша история? Говорят: история не терпит сослагательного наклонения. История не терпит. Зато люди без него не обходятся.

Уроки 1968 года

На много десятилетий растянулось постижение уроков мифологизированного 1968 года. Не все мысли передуманы, не все слова сказаны, есть над чем поразмыслить. Для поколения сталинских выдвиженцев политический кризис 1968-го стал серьезным испытанием, требующим специального рассмотрения.

Злата Прага

Юбилей: сорок лет прошло, а эхо продолжается, и бульон, сваренный в том году, все еще теплый. Собственно говоря, о каких событиях мы должны вспомнить в первую очередь? Прага, Париж, Сонгми, Киев, Москва, гибель Мартина Лютера Кинга – каждая точка в этой таблице координат достойна внимания, без каждого эпизода контекст окажется неполным, а феномен 1968-го – непонятым. «Год неспокойного солнца» – называли 1968-й современники, так называлась и известная книга Генриха Боровика.

СССР в 1968-м пребывал на подъеме. Больше трех лет страна отдыхала от самодурств отставного персека КПСС. В 1964 году в СССР в великую моду вошел хоккей, блистала тройка нападения «Александров – Альметов – Локтев». Неудивительно, что на смену раскритикованному «волюнтаристу» и «звонарю» Хрущеву явился триумвират «Косыгин – Брежнев – Подгорный». Косыгинского импульса хватило на десятилетие успешного развития. К власти – в большие и малые кабинеты – пришло поколение настоящих фронтовиков. В 1965 году с небывалым размахом отметили День Победы, который отныне стал красным днем календаря. Тогда же впервые на телевидении и по радио объявили скорбную минуту молчания в память о павших на фронтах Великой Отечественной. Показатели по продолжительности жизни в те годы были лучшими в истории нашей страны. Готовилось освоение сибирских нефтегазовых месторождений. Советская власть была великим экспериментом, во время которого никогда не было недостатка в громких достижениях и опасных проблемах. Но именно в 1964—1968-м атмосфера в стране, которая знала цену мирной жизни, стала для большинства граждан оптимистической.

В социалистическом лагере союзников СССР не обходилось без противоречий. С хрущевских времен разладились отношения с Албанией. Своенравие проявляли Югославия и Румыния. И все-таки воля Кремля задавала тон в Восточной Европе, ограничивая суверенитет соцстран логикой военно-политического союза. Сильное впечатление произвели венгерские события 1956 года: в СССР поняли, что в новых классовых боях коммунисты могут оказаться перед угрозой резни, а в социалистических столицах лишний раз убедились в том, что военная мощь Москвы – решающий козырь в политической игре. Правда, если верить Солженицыну, население СССР к 68-му году не должно было превышать население Венгрии и ЧССР: слишком многие были расстреляны и угнаны в ГУЛАГ, не говоря уж о военных потерях. Соответственно, и Вооруженные силы обезлюдевшего СССР не могли представлять угрозу для венгров и чехов. Но не будем брать в расчет курьезные измышления антисоветской пропаганды.

После «хрущевских» ХХ и ХХII съездов КПСС европейские противники коммунизма, а также извечные борцы с имперскими амбициями России получили действенное оружие прямо из рук «нашего дорогого Никиты Сергеевича». Это оружие – антисталинизм. Мы сами едва не прокляли эпоху, которая превратила Советский Союз в сверхдержаву, дала нам гарантии внешнеполитического влияния и военной неуязвимости. Хрущев самонадеянно намеревался пользоваться «завоеваниями Сталина», разрушая памятники генералиссимусу. Либерально настроенная чешская интеллигенция отныне безбоязненно клеймила все, что связано с именем Сталина, включая выпестованную Сталиным «партию Готвальда». В СССР пытались сгладить неосмотрительность Хрущева. Время от времени на высшем уровне заходила речь о реабилитации Сталина. Консервативное большинство в Политбюро побоялось реабилитации как очередного «шараханья». Но, по крайней мере, развенчание Сталина удалось остановить.

В ЧССР 1968-й год начался с отставки Антонина Новотного – президента республики и первого секретаря ЦК. Москва одобрила уход политика, который ассоциировался с хрущевским временем. Брежнев и Суслов крепко запомнили, что в 1964-м Новотный не приветствовал смещение Хрущева. Первым секретарем ЦК КПЧ стал партийный вождь Словакии Александр Дубчек. Дубчек много лет жил в СССР, учился в московской высшей партшколе. Брежнев с радушной фамильярностью называл его «Сашей». Но мягкость Дубчека, на которую рассчитывал Брежнев, пошла на пользу прозападным силам в ЧССР. Свобода слова, ослабление цензуры… – общественность бурлила, и выше всех, конечно, взмывали самые сладкоречивые популисты. В конце марта 1968-го в Москве уже не просто с тревогой следили за пражскими «шалунами»: из недр Старой площади вышел четкий документ: «В Чехословакии ширятся выступления безответственных элементов, требующих создать «официальную оппозицию», проявлять «терпимость» к различным антисоциалистическим взглядам и теориям. Неправильно освещается прошлый опыт социалистического строительства, выдвигаются предложения об особом чехословацком пути к социализму, который противопоставляется опыту других социалистических стран, делаются попытки бросить тень на внешнеполитический курс Чехословакии и подчеркивается необходимость проведения «самостоятельной» внешней политики. Раздаются призывы к созданию частных предприятий, отказу от плановой системы, расширению связей с Западом. Более того, в ряде газет, по радио и телевидению пропагандируются призывы «к полному отделению партии от государства», к возврату ЧССР к буржуазной республике Масарика и Бенеша, превращению ЧССР в «открытое общество» и другие…». На встрече руководителей шести социалистических стран Дубчеку пришлось выслушать резкую критику из уст руководителей ГДР и ПНР – Ульбрихта и Гомулки. Более компромиссно выступил Брежнев, но и он произнес резкие слова, определив путь обновленного социализма как тупиковый. Консерваторы были правы: либералы перехватывали инициативу у партии Дубчека, а социализм в Чехословакии и впрямь оказался перед угрозой демонтажа. Варшавский договор не казался, а был серьезным военным союзом, и Москва не имела права манкировать безопасностью страны, рисковать хрупким равновесием в «холодной войне». Советские политики сделали ставку на раскол в политической элите ЧССР, пришло время осторожных контактов с левыми коммунистами, словаками Индрой и Биляком.

4 мая в Москве Брежнев встретился с Дубчеком. Открыто звучали слова об усилении антисоциалистических сил в Чехословакии, о контрреволюции.

Важной демонстрацией силы были учения ОВД, прошедшие в последней декаде июня на территории ЧССР. Аккурат во время учений в Праге вышел в свет манифест реформаторских сил «Две тысячи слов», обращенный к народам Чехословакии. Столь страстный монолог написал журналист Людвиг Вацулик. Это было завуалированное руководство к сопротивлению, к борьбе за новую Чехословакию: «Наступает лето с каникулами и отпусками, когда мы по старой привычке захотим все бросить. Но право же, наши уважаемые противники не позволят себе отдыха, они начнут мобилизовывать своих людей, тех, которые обязаны им, с тем, чтобы уже сейчас обеспечить себе спокойное Рождество». Вацулик в манифесте обращался ко всем слоям общества, но это был типично элитарный документ, который подписали, главным образом, представители творческого, научного и спортивного истеблишмента. Такие, как олимпийская чемпионка по спортивной гимнастике Вера Чеславска, инженер и известный путешественник Иржи Ганзелка, математик академик Б. Будховский.

На варшавскую встречу руководителей братских партий Дубчек сотоварищи не явились. Посланцы ГДР, Польши и Болгарии оказались самыми суровыми критиками пражской весны. Брежнев произнес важные слова о коллективной ответственности партий за судьбу социализма, которая превыше государственных суверенитетов. Очень скоро на Западе этот принцип назовут «доктриной Брежнева», ею будут пугать, добиваясь от парламентов повышения военных бюджетов. Многим и в ГДР, и в ПНР, и в НРБ, и в СССР казалось, что чешский узел давно пора разрубать в стиле Александра Македонского, мечом и большими фалангами.

На заседаниях Политбюро наиболее мягкую позицию занимали вожди – Брежнев и Косыгин. Ястребами, сторонниками жестких мер выглядели споривший с Косыгиным Андропов, Мазуров, Шелест, Устинов. Косыгин и Брежнев говорили о необходимости новой встречи с чехословацкими товарищами. Андропов спорил с Косыгиным: «Я считаю, что в практическом плане эта встреча мало что даст, и в связи с этим вы зря, Алексей Николаевич, наступаете на меня, – сказал он. – Они сейчас борются за свою шкуру, и борются с остервенением… Правые во главе с Дубчеком стоят твердо на своей платформе. И готовимся не только мы, а готовятся и они, и готовятся тщательно. Они и сейчас готовят рабочий класс, рабочую милицию. Все идет против нас».

Косыгин в долгу никогда не оставался:

«Я хотел бы также ответить товарищу Андропову. Я на вас не наступаю, наоборот, наступаете вы. На мой взгляд, они борются не за свою собственную шкуру, они борются за социал-демократическую программу. Вот суть их борьбы. Они борются с остервенением, но за ясные для них цели, чтобы превратить на первых порах Чехословакию в Югославию, а затем во что-то похожее на Австрию».

Суслов опасался «правого дунайского уклона», гипотетического союза ЧССР, Югославии и Румынии. Проверенных прорабов реального социализма раздражала и популярность чешской линии среди западноевропейских коммунистов. Рассказы о поднимающем голову фашизме были пропагандистским преувеличением, но некоторые эпизоды «весенней Праги» давали основания к таким страшилкам. Антикоммунисты почувствовали безнаказанность, случались и расправы над просоветски настроенными партийцами. Двадцать послевоенных лет раскололи страну, и отверженные жестоко мстили строителям социалистической Чехословакии. Нежелательных для «социализма с человеческим лицом», неугодных либеральной жандармерии умело компрометировали и уничтожали. Коллективные письма рабочих против либеральных перемен журналисты весело осмеивали. 99 рабочих завода «Авто-Прага» написали открытое письмо в московскую «Правду», в котором выразили солидарность с Советским Союзом. В чехословацкой печати их называли предателями. Им угрожали в анонимных письмах.

Появились призывы к расправам над сотрудниками милиции.

Сотни тысяч листовок появлялись в городах, на крупных предприятиях: «Поднимайте беспощадную борьбу с коммунистами! Выбивайте власть из их рук!». И даже: «Не щадите их жизней!». На площадях собирали подписи под воззванием о роспуске народной милиции. Открылись шлюзы для западной массовой культуры, в особенности – для новейших молодежных течений, которые захватывали подростков. Молодежь превращали в сплоченную антикоммунистическую силу. Либеральная интеллигенция умело льстила молодежи, искушала идеями свободы, возбуждала политические страсти. Пресса стала яростно революционной – или, если угодно, контрреволюционной. «Шпигель» писал тогда: «Настоящая оппозиционная партия в Чехословакии уже существует – это пресса». Популярны были фантастические, несправедливые заявления о невыгодности торговли с СССР. Возникали организации – штабы будущего захвата власти: «Клуб беспартийных писателей», «Клуб-231», «В защиту прав человека». Генеральный секретарь пражского «Клуба-231» говаривал так: «Самый лучший коммунист – это мертвый коммунист. Если он еще жив – ему надо выдернуть ноги!». Журналисты (например, Ян Вечержа) утверждали, что предприниматель должен перехватить инициативу у пролетария, стать ключевой фигурой в стране.

Число туристов из западных стран в ЧССР удвоилось. Советские источники утверждали, что Чехословакия наводнена шпионами из стран НАТО. Так это или не так, но в крайне правой американской прессе обозначалась такая трактовка чешских событий: «Чехословакия превратилась бы в коридор, по которому войска Запада смогли бы подойти прямо к порогу России». В ФРГ были заинтересованы в расшатывании социалистического блока – и уже грезили об уничтожении ГДР. «Советскому стремлению сохранить статус-кво в Европе должна противостоять решимость Запада изменить этот статус… Только таким способом мы сможем добиться восстановления страны», – это слова канцлера ФРГ Курта Кизингера.

Мог ли Советский Союз допустить такое развитие событий? Ученики Сталина знали, что слабых бьют и капитулянтов История умножает на ноль. Брежнев не был ястребом, не был даже просто классическим жестким руководителем. Но фронтовое поколение, которое за ним стояло, умело себя защищать, в том числе и на чужой территории.

В решающие месяцы роль застрельщика в противостоянии взял на себя Петр Ефимович Шелест – первый секретарь ЦК Компартии Украинской ССР. Когда нынешние идеологи оранжевой Украины говорят о России как о тюрьме народов и жандарме Европы, иногда они приводят в пример «вторжение в Прагу». Им невыгодно вспоминать, что вождем вторжения был Петр Шелест – лидер, который более, чем какой-либо другой политик в истории УССР, может считаться украинским националистом. За Шелестом стояла крупнейшая «национальная» партийная организация, и он не только считал необходимым сопротивляться русификации и лоббировать экономические интересы Украины, но и видел себя архитектором судеб Европы, а Украину – доминирующей силой в Восточной Европе. В книге воспоминаний «Да не судимы будете», изданной в 1995 году, Шелест не скрывал этих амбиций. Словакию Шелест воспринимал как своеобразную зону украинского влияния. Он от имени коммунистов Украины заявлял Брежневу о необходимости силового решения чешского вопроса, рвался в бой. В ночь на 23 мая в небольшом поселке на словацкой границе Шелест встретился с Василем Биляком. Разговор получился обстоятельный: говорили про грядущий чрезвычайный съезд КПЧ, который может узаконить все выкрутасы реформаторов, говорили о слабости Дубчека, о настроениях в армии и в органах Госбезопасности ЧССР. Шелест – современный лидер! – записывал беседу на магнитофон. Биляк прямо заявил, что здоровые силы в Чехословакии нуждаются в помощи с Востока. Записи тайных переговоров Шелест передаст Брежневу. Москву настораживала чрезмерная инициативность Шелеста, но упускать возможность неофициального контакта Брежнев не мог. В июле Шелест пригласит Биляка в Крым – не только для отдыха. Но словацкий коммунист опасался публичных визитов. Пришлось Брежневу подготовить встречу заговорщиков в Венгрии, при посредничестве Яноша Кадара. 20 июля на военном самолете Шелест тайно вылетел в Будапешт. Два часа он с глазу на глаз беседовал с Кадаром, после чего они отправились на Балатон, на правительственную дачу. На берегу туманного озера Петра Ефимовича ждал Биляк. Некоторое время они бродили по темной набережной, а потом до пяти утра полуночничали на даче. Биляк просил об активном содействии в борьбе с реформаторами. Шелест проинструктировал его, как составить секретное письмо в Политбюро с просьбой о помощи.

29 июля начались переговоры Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ в Чиерне-над-Тисой. Встречу подготовил Шелест, он же отличился на одном из заседаний, начал крикливо осаживать «предателя» Дубчека, а Ф. Кригеля презрительно окрестил «галицийским евреем». Припомнил Шелест и притеснения украинского меньшинства в Словакии. В знак протеста чехословацкая делегация прервала заседание, а Косыгину пришлось сглаживать инцидент. Самые откровенные и жесткие беседы прошли в формате «встречи четверок»: Брежнев, Подгорный, Косыгин, Суслов – Дубчек, Свобода, Черник, Смрковский. Брежнев в те годы умел работать активно, а выносливый Косыгин и вовсе был переговорщиком-стайером. Новые переговоры (на этот раз – с участием представителей шести партий) состоялись уже 3 августа, в Братиславе. Миссия Шелеста дала результаты: в Братиславе Брежнев получил обращение одиннадцати руководителей КПЧ – Индры, Биляка, Кольдера, Капека, Швестки, Риго, Штроугала, Пилера, Кофмана, Барбирека и Ленарта с просьбой об оказании «действенной помощи и поддержки», чтобы вырвать ЧССР «из грозящей опасности контрреволюции». Шелест записал в дневнике: «3 августа 1968 года. К вечеру я встретился с Биляком. Мы условились, что в 20.00 он заходит в общественный туалет, там должен появиться и я, и он мне через работника КГБ Савченко передаст письмо. Так и было. Мы встретились «случайно» в туалете, и Савченко незаметно, из рук в руки, передал мне конверт, в котором было долгожданное письмо».

После словацкой встречи Брежнев отбыл в Ялту, откуда продолжал дирижировать оркестром братских партий. В Ялте Брежнев и Косыгин встречались с венгерским лидером Яношом Кадором, который взял на себя новый тур увещеваний Дубчека. Соглашения, принятые в Чиерне-над-Тисой, не выполнялись, и Брежнев настойчиво напоминал об этом Дубчеку. На Старой площади имелись записи выступлений Кригеля и Смрковского, в которых чешские коммунисты признавались перед единомышленниками, что братиславские соглашения – осознанный блеф, и Москва не остановит реформы. Приближался бархатный сезон – удобное время для спецопераций.

16 августа в Москве было принято решение о силовом решении вопроса. Опасаясь большой войны, Брежнев на языке намеков получил гарантии от госсекретаря США Д. Раска и президента Л. Джонсона. «Правительство США стремится быть весьма сдержанным в своих комментариях в связи с событиями в Чехословакии. Мы определенно не хотим быть как-то замешаны или вовлечены в эти события», – заявляет Раск. От Джонсона Брежнев добивается подтверждения верности соглашениям Ялты и Потсдама о советском доминировании в Чехословакии. Американцы в 1968-м понимали, что живут не в однополярном мире, а белые ризы блюстителей нравственности «героям Вьетнама» и вовсе были не к лицу. Скажем, 16 марта 1968-го рота капитана Эрнеста Медины уничтожила 567 мирных крестьян деревенской общины Сонгми в Южном Вьетнаме. Это преступление станет широко известным только через год, но похожих эпизодов в «Наме» было немало. Большая кровь ожесточает; силовое решение проблем в 1968-м никому не казалось чем-то из ряда вон выходящим.

Президент ЧССР, генерал Людвиг Свобода в разговоре с советским послом Червоненко говорил о преданности общему делу социализма. Свобода был другом СССР, знал толк в партийной и воинской дисциплине и не был в восторге от веяний «пражской весны». Но независимость своей страны он будет отстаивать до конца, сопротивляясь прямому давлению. В середине августа члены ЦК КП ЧССР получили «черную метку» – письмо из Москвы, предвещавшее введение войск в ЧССР. 18 августа в Москве снова собрались руководители братских партий – СССР, НРБ, ПНР, ВНР, ГДР. Вожди порешили оказать военную помощь здоровым силам в ЧССР. Опорой решения было все то же письмо Биляка и компании. Союзники по социалистическому лагерю намеревались на основе большинства в Президиуме ЦК КПЧ сколотить новое Революционное рабоче-крестьянское правительство.

Министр обороны СССР маршал Гречко лично, как союзника и боевого товарища, предупредил министра обороны ЧССР генерала Дзура о вторжении.

В ночь на 21 августа войска пяти стран перешли границу ЧССР с четырех направлений в двадцати пунктах. Одновременно из СССР сразу на несколько чешских аэродромов были переброшены части ВДВ. Президент Свобода приказал вооруженным силам не оказывать сопротивления, и армия ЧССР осталась в казармах. Сопротивлялись гражданские: возводили баррикады, протестовали, встречали армию ругательными граффити («Слон не может растоптать иголку!», «Иван, убирайся домой!») и плакатами. Уже в январе 1969-го сорокалетний студент-философ Ян Палах совершил акт самосожжения на Вацлавской площади. Поход прошел с незначительными потерями. Командовал полумиллионной объединенной группировкой генерал армии И.Г. Павловский. Из 26 дивизий, принимавших участие в операции, 18 были советскими.

Координировал действия военных и политиков представитель Политбюро Кирилл Трофимович Мазуров – белорусский коммунист с героическим партизанским прошлым.

В политической борьбе все вышло сложнее. Среди членов Президиума и ЦК КПЧ не удалось сформировать просоветского большинства, многие прежние сторонники Москвы сопротивлялись слишком явному давлению. Советские войска при поддержке офицеров чехословацкой Госбезопасности задержали и перевезли в СССР Дубчека, Черника, Смрковского, Шпачека и Кригеля. В Чехословакии ходили слухи о казни Дубчека… Между тем 23 августа в Москве начались переговоры с пятеркой интернированных лидеров «пражской весны», к которым добавились самостоятельно прибывшие Свобода, Гусак и многие другие члены ЦК КПЧ. Брежнев потребовал четкого исполнения соглашений, принятый в Чиерне-над-Тисой, добился длительного (как оказалось, – до 1989 года) пребывания советских войск в ЧССР. Чехословацкие коммунисты получили относительную свободу кадровых решений. Стороны подписали Московский протокол (отказался поставить подпись принципиальный Кригель). К середине сентября Чехословакия успокоилась, затаив обиду. Армии четырех стран возвращались на прежние места дислокации. Войска СССР обживались в ЧССР, чтобы из центра Европы защищать социалистическое содружество.

Последующие полгода показали, что Кремль в ЧССР действовал достаточно продуманно и осмотрительно: страсти улеглись, и у власти в Праге оказалось небывало лояльное по отношению к СССР правительство.

С апреля 1969-го, когда главой партии был избран еще один словак – Густав Гусак – начался так называемый курс «нормализации», который в политическом смысле означал отказ от шумной гласности и сближение с Москвой. Через шесть лет Гусак стал и президентом республики. Из него получился верный союзник Брежнева, умело использовавший экономические возможности СЭВа на благо своей страны. Гусак был политиком хитроумного маневра: союзники по Варшавскому договору не вспоминали ему даже молодую дружбу с фюрером словацких фашистов Махом. Четырежды Гусаку довелось сидеть в заключении: три раза – при фашистах, и один раз – при коммунистах, в 1954-м, когда он отбывал срок вместе с тем самым Александром Махом… И все-таки Гусак вышел сухим из воды. К 63-му году его сначала амнистировали, а потом и реабилитировали. А в конце 1968-го виртуоз компромисса убедил Брежнева в собственной необходимости.

В психологической войне миров операция «Дунай» подпортила репутацию Москвы, но сохранила военно-политический статус-кво. Можно бесконечно приводить свидетельства чешской ярости и чешского разочарования. Кинорежиссер Милош Форман пишет: «Русские играли наверняка, и они, разумеется, собирались набросить на набиравшееся новых сил общество густую сеть махрового сталинизма. Сменится несколько поколений, прежде чем мы сможем излечиться от этой травмы». Память о 68-м годе была актуальной и в годы бархатной революции, когда начинал свою карьеру замечательный хоккейный форвард Яромир Ягр. На его свитере неспроста значился 68-й номер. Сегодня Ягр играет за омский «Авангард»: щедрые русские зарплаты корректируют историческую память.

Роскошный «гусаковский» цветной телесериал «Тридцать случаев майора Земана», в котором каждый инженер из ЧССР выглядел франтовато, что твой Джеймс Бонд, трактовал пражскую весну как путч отщепенцев, которые ничего общего не имели с честными трудящимися. Что ж, 1970-е были для рабочего класса Чехословакии временем благодатным, и официозная точка зрения не оставалась без поддержки.

В СССР западническая интеллигенция восприняла события 1968-го в духе национального самобичевания – как преступление вселенского масштаба. Не так давно Евгений Киселев в телеэфире назвал кощунственным сравнение натовской интервенции в Югославию и Ирак с пражской операцией ОВД. Подтекст такого отношения вполне расистский: в Праге живут белые люди, на Балканах – уже посмуглее, а в Багдаде – азиатская чернь. Эта идеология осенена лозунгами Киплинга и рефлексиями Бродского.

КПСС могла, как поезд, проехать мимо нищего, мимо пятиминутной демонстрации нескольких диссидентов на Красной площади: «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За нашу и вашу свободу!» Эти радикалы и впрямь были страшно далеки от народа. Но десятки и сотни вполне лояльных шестидесятников под впечатлением «танков, идущих по Праге», превратились в потенциальных врагов советского уклада. Твардовский, Евтушенко, Галич, Высоцкий – представители разных кругов советской интеллигенции – откликнулись на операцию «Дунай» словами протеста. Конфликт оказался долгим – и в конце 80-х многие властители дум готовы были подписать смертный приговор Советскому Союзу как агрессивной и преступной системе. Тяжелым камнем на этих весах легла Прага. Но в 1968-м у руководителей СССР не было выбора. Податливость обошлась бы еще дороже. А при сохранении сверхдержавы и социалистического блока у страны оставались разнообразные шансы на благополучное развитие.

Образ Сталина

После культа

В 2009 году мы увидели парадные портреты Сталина на официальной демонстрации. И это была не оппозиционная сходка, но пышный ритуал великой державы. Конечно, речь идет не о современной России, а о КНР. Китай показал, что можно развиваться, не перечеркивая прошлого, не воюя с ним. И рачительное отношение к истории – без истерик и покаяния «с больной головы на здоровую» – вовсе не мешает реформам, не мешает развитию. А у нас – даже восстановление станции метро «Курская» во всем великолепии триумфального сталинского стиля вызывает протесты либеральной интеллигенции: как же так, восстановили в золоте строку из гимна с упоминанием вождя, восстановили надпись «За Родину, за Сталина!»… Надпись действительно можно замазать, стереть, но все равно праздничную незаурядную архитектуру будут называть сталинской – и этого уже не сотрешь. Эстетика большого стиля в нашей стране связана с именем Сталина, и коллективными письмами ее не победить.

Стоит только заговорить о Сталине – и снова миф идет войной на миф.

Борьба со Сталиным и со сталинизмом стала сакральным интеллигентским ритуалом. Для многих это остается делом жизни и через 56 лет после смерти вождя – бороться со Сталиным, искоренять, бить в набат.

Самые прогрессивные господа продолжают демонизировать Сталина, повторяя, как страшное заклинание, словечко «ГУЛАГ», как будто современное «ФСИН» или «ГУИН» звучит веселее, как будто системный уклад современного архипелага ГУИН (в условиях ХХI века!) справедливее и цивилизованнее сталинских лагерей, существовавших в контексте 1930-х. А нет бы открыть Сталина – старенький том «Вопросов ленинизма». Там за каждой страницей – великий труженик, упорный, настойчивый строитель. То неумолимый жрец, то фольклорный мудрец, то простак. К простоте, к ясности Сталин стремился всегда – он был прагматически нацелен на результат, и в каждой фразе он выбирает черный хлеб и отказывается от экзотических излишеств. Суровый, насущный Сталин. Именно такой правитель и должен был появиться из хаоса Гражданской войны. Не аккуратный департаментский чиновник и не прекраснодушный мягкотелый прожектер, а вот такой царь-работник из гущи народной – во всем идущий до конца, не считаясь с жертвами.

Западная массовая культура воспринимает Сталина как кровавого восточного диктатора и суперантисемита. Все – в соответствии с новейшими стереотипами. Ведь необходим голливудский злодей, которого можно задним числом зачислить в международные преступники, уровнять с Гитлером, чтобы и России навсегда прижать хвост…

Антисталинизм стал магистральной идеологической базой хрущевской оттепели и горбачевской перестройки. Каноны антисталинизма создавали бывшие политзаключенные, реабилитированные в 1950-е годы, и выходцы из семей, пострадавших в годы репрессий. Сталинское тридцатилетие в истории России не было идиллическим, оно не пахнет фиалками – и появление радикальных критиков сталинизма вполне закономерно. Но была и есть и другая Россия! Ходили по вагонам инвалиды, продававшие самиздатовские брошюрки с фотографиями генералиссимуса. Их никто не организовывал! Они были служителями народного культа.

На ХХ съезде выдвиженец Сталина Хрущев решился атаковать покойного вождя. Тот съезд многим перевернул сознание – вплоть до суицидальных настроений. Рухнули идеалы. Герой песенки Александра Галича восклицал: «Оказался наш отец не отцом, а сукою». Да, именно отец – уж так воспринимали Сталина. А разочарование в отце всегда болезненно. Началась кампания по борьбе с «культом». Издержки разоблачений Сталина не были секретом для Хрущева. Он не раз пытался сгладить болезненное впечатление от ХХ съезда, пытался «отделить мух от котлет» и на аптечных весах рассчитать заслуги и ошибки вождя:

«Некоторые товарищи односторонне, неправильно поняли существо партийной критики культа личности Сталина. Они пытались истолковать эту критику как огульное отрицание положительной роли И.В. Сталина в жизни нашей партии и страны и встали на ложный путь предвзятого выискивания только теневых сторон и ошибок в истории борьбы нашего народа за победу социализма, игнорируя всемирно-исторические успехи советской страны в строительстве социализма. В беседе с редактором американской газеты «Нью-Йорк таймс», отвечая на его вопрос – «Какое место займет Сталин в истории?» – я сказал, что Сталин займет должное место в истории Советского Союза. У него были большие недостатки, но Сталин был преданным марксистом-ленинцем, преданным и стойким революционером. Сталин допустил много ошибок в последний период своей деятельности, но он и сделал много полезного для нашей страны, для нашей партии, для всего международного рабочего движения. Наша партия, советский народ будут помнить Сталина и воздавать ему должное. Для того, чтобы правильно понять существо партийной критики культа личности, надо глубоко осознать, что в деятельности товарища Сталина мы видим две стороны: положительную, которую мы поддерживаем и глубоко ценим, и отрицательную, которую критикуем, осуждаем и отвергаем. И.В. Сталин в течение длительного времени занимал руководящее положение в составе ЦК нашей партии. Вся его деятельность связана с осуществлением великих социалистических преобразований в нашей стране. <…> Строительство социализма в СССР осуществлялось в обстановке ожесточенной борьбы с классовыми врагами и их агентурой в партии – с троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами и буржуазными националистами. Это была политическая борьба. Партия правильно сделала, разоблачив их, как противников ленинизма, противников социалистического строительства в нашей стране. Политически они осуждены, и осуждены справедливо. В этой борьбе Сталин сделал полезное дело».

Так говорил Хрущев в 1957 году, после XX съезда. Неугомонный Никита Сергеевич не был последователен, его логика – логика колебаний и шатаний. Через несколько лет, на XXII съезде, Хрущев оказался вдохновителем еще более радикального ниспровержения Сталина. Все ошибки, о которых предупреждал Хрущев в 57-м, были им совершены в 1961-м, а потом – новое отступление, новая попытка устроить идеологические заморозки. Политический прагматизм сменяла истерика. Хрущев выглядел то несгибаемым советским патриотом сталинского закала, то самовлюбленным демагогом.

Сталина изгнали из советского обихода. Под покровом ночи вынесли из Мавзолея. Даже памятника над новой могилой у Кремлевской стены не было. Острословы предлагали поставить памятник Иосифу Джугашвили, как участнику тифлисской демонстрации. А Ярослав Смеляков (да, он при Сталине сидел, но не обвинял вождя в своей личной трагедии!) вовсе не шутил, когда писал:

На главной площади страны,невдалеке от Спасской башни,под сенью каменной стенылежит в могиле вождь вчерашний.Над местом, где закопан онбез ритуалов и рыданий,нет наклонившихся знамени нет скорбящих изваяний,ни обелиска, ни креста,ни караульного солдата —лишь только голая плитаи две решающие даты,да чья-то женская рукас томящей нежностью и силойдва безымянные цветкак его надгробью положила.

Взвешенное отношение к сталинскому наследию не возобладало. Хрущевская кампания обернулась выкорчевыванием памятников, сведением счетов… Молодая интеллигенция – шестидесятники, как прозвали их по аналогии с XIX веком – противопоставила сталинской «железной руке» гуманизм и человечность «ленинских принципов». Консерватизму противопоставили вольнолюбивый дух «ищущей молодости». Пышному плакатному соцреализму – жизнеподобный неореализм, в котором революционная романтика представала не в глянцевых образах сверхчеловеков. Вместо итальянских карнизов, пролетарских скульптур и дородных колонн на главные площади городов пришли неоштукатуренные кирпичные кубы, а в предместьях воцарились пятиэтажки унылых марких цветов. В истории культуры разнообразно реализовалось оттепельное поколение – и это радостно. Если бы только при этом не демонизировали Сталина, не воевали с собственным прошлым… Создавая собственные художественные миры, не нужно было высокомерно перечеркивать свершения сталинского поколения. Прошло время – и мы научились восхищаться «тоталитарным» искусством «времен культа». В сталинские годы написаны лучшие книги Шолохова, лучшие стихи Твардовского и Симонова, симфонии Прокофьева и Шостаковича, песни Дунаевского, Блантера, Хренникова. Построены лучшие дома и подземные залы Жолтовского, Полякова, Душкина… Это не однообразное тоталитарное варево, у каждого художника – узнаваемый почерк, неповторимый путь и бездушных готовых клише, право, поменее, чем у позднейших поколений. И все это поднялось не «вопреки», а на победной волне сталинского века. В 1960—1970 годы трудно было оценить значение сталинского века. Тогда многим представлялось, что политическая стабильность и статус сверхдержавы – это нечто неизменное, от века присущее России «само собой». Сталинское кровопролитие бросалось в глаза, а достижения, казалось, легко было превзойти в век атомных бомб и космических полетов. Позволял проницательно оценить Сталина только осмысленный трудовой управленческий опыт, когда вдоль и поперек изъезжено российское бездорожье, когда судьбы тысяч людей прошли через сердце, когда назубок известно, почем фунт лиха… Одним из уникальных управленцев в истории России был Дмитрий Федорович Устинов. В книге воспоминаний «Во имя победы» (она была издана на излете брежневского правления) маршал Устинов отдал должное «уникальной работоспособности Сталина» и рассказал о нем как о выдающемся, почти идеальном политическом деятеле.

В середине 1960-х сталинские выдвиженцы, руководители СССР Л.И. Брежнев и А.Н. Косыгин сглаживали хрущевские перегибы. Издательствам и СМИ не рекомендовалось публиковать антисталинские опусы. Брежнев снимает заговор молчания вокруг Сталина, упомянув его в торжественной речи по случаю 20-летия Победы. Тогда-то и раздался шквал аплодисментов, который надолго, если не навсегда, останется в истории. Уже в 1966 году вожди СССР прочитали «письмо интеллигенции» против реабилитации Сталина, против пересмотра идей ХХ съезда. Интеллигенты предостерегали от реабилитации Сталина, которую-де могут воспринять в мире как нашу капитуляцию перед Мао… Воззвание апологетов ХХ съезда подписали академик Капица, режиссеры Ромм, Товстоногов, Ефремов, балерина Плисецкая, актер Смоктуновский…

В 1969-м нельзя было пройти мимо столетия Сталина. На экраны вышел первый фильм киноэпопеи Юрия Озерова «Освобождение». Юрий Озеров – сам фронтовик – на свой страх и риск вписал в сценарий сцены со Сталиным. Впервые после ХХ съезда Сталина почтительно показывали на киноэкране. Зрители фильма вряд ли могли расслышать реплики вождя: они тонули в аплодисментах. Экранному Сталину устраивали овации! Мудрый полководец в строгом кителе, каким представил Сталина актер Бухути Закариадзе, оставался всенародным лидером и в 69-м году.

Михаил Эдишерович Чиаурели – «придворный» кинорежиссер Сталина, создавший запрещенные при Хрущеве эпические кинополотна о вожде «Великое зарево», «Падение Берлина», «Клятва», «Незабываемый 1919-й» – в 1969-м был редким гостем в Москве, работал в Грузии. Он ушел из большого кино, но в первые брежневские годы отдышался от травли и занялся мультипликацией. К 90-летию Сталина (разумеется, это не афишировалось) он выпускает мультфильм «Как мыши Кота хоронили», в котором иронически намекал наследникам Сталина: кто есть кто.