– Ты вот еще что мне поведай, княже, – опять заговорил Коловрат, насытившись изрядно, – Ярослав Всеволодович Киевский, к которому Ингварь сбежал, ведь младшим братом приходится нашему великому князю Георгию Всеволодовичу, что во Владимире стол свой держит?

– Ну так выходит, – поднял голову Юрий, пьяневший все больше, – ты к чему клонишь, воевода, не пойму?

– А что за князь этот – Ярослав Всеволодович Киевский? Какой он?

– Ярослав – князь жадный, уважает только силу и до власти больно охочий, – просто ответил рязанский властитель, откинувшись на кресле, будто в сон его потянуло. – Слово свое не держит вовсе. Едва дать успел, а завтра уже нарушил. При первой же возможности предаст, если только выгоду увидит. С ним дело иметь тяжело.

Евпатий молча впитывал тайны княжеской политики, приоткрывавшиеся ему по случаю захмелевшим князем. А Юрий продолжал предаваться воспоминаниям, которые вызвали у него вопросы Коловрата.

– Сам знаешь порядки Новгорода. Там бояре правят, и князей, хоть и родовитых, призывают лишь как военачальников. Лет двадцать с лишком тому назад была история. Опосля того, как выгнали Ярослава бояре новгородские с позором, ибо не справился со службой своей, затаил он злобу и решил отомстить. С помощью войск брата своего устроил голодомор в Новгороде. Окружил город ратниками, все дороги перекрыл и запретил подвоз продовольствия с «низовой земли»[8]. А Новгород, хоть и богатый город, но всегда от этого подвоза зависел сильно. Вот и начался там дикий голод вскорости, люди сначала кору ели, а потом друг друга и детей своих. И не только в Новгороде, но и в окрестных землях, от него зависимых, голод повыкосил множество людей. Почитай весь народ вожан вымер после этого.

В запальчивости Юрий повернулся к воеводе и даже ладонь вверх поднял, словно в назидание.

– Из-за гордыни своей Ярослав не только Новгород едва не погубил, но и всей Руси медвежью услуг оказал. Насмотревшись на судьбу соседей своих, вожан, ближние к ним племена эстов, что уже православие приняли и одной верой с Русью породнились, решили тогда примкнуть к папежникам. Показалось им, что под рыцарями жить будет мягче, чем под князьями русскими. Не прошло и нескольких лет, как все племена эстов признали власть Риги. А земли их отошли к Ливонии вместо Новгорода.

– Да, – развел руками Коловрат, – учудил Ярослав Всеволодович. А сынок его, малолетний Александр, что сейчас в Новгороде сидит заместо него, тоже в отца пошел?

– Александр Ярославич вроде пока ничем Бога не прогневил, – рассудил Юрий, – толковый князь. С боярами и народом в свои семнадцать годов уже договориться может. Глядишь, поумнее отца окажется. Только в Новгороде он сел как раз благодаря Ярославу, который его заместо себя оставил. А сам Ярослав оттуда год назад на Киевский престол пересел.

– То бишь новгородцы зла не помнят и вновь его на княжение позвали? – подивился воевода. – Однако.

– За двадцать лет много воды утекло, – пожал плечами Юрий, – и в Новгороде, и в Чернигове, и в Рязани с Владимиром.

– Это да, – не стал спорить воевода, но все же изложил Юрию свои соображения. – Выходит, князь Черниговский отказал нам покудова в помощи. Брат твой, что с папежниками письмами тайными обменивался, у Ярослава заступничество нашел, а тот с великим на короткой ноге. И помощь от него задерживается. Что-то не нравится мне эта дружба промеж них. Может, сговорились, да задумали чего?

– А это уже не твоего ума дело, – вдруг взъярился князь Рязанский, мгновенно протрезвев. Коловрат, увлекшись, похоже, наступил ему на больную мозоль. – Ты, боярин, знай свое место! Не по чину тебе о делах княжеских рассуждать.

– Прости, если лишнего сболтнул, княже, – повинился Евпатий.

– Иди вон, делом займись, воевода, покуда не стемнело совсем, – махнул рукой Юрий в сторону видневшихся из окна башен, – оборону стен городских проверь. Да укрепи, где следует. Скоро татары снова на приступ пойдут. А нам продержаться надобно во чтобы то ни стало хоть седмицу еще. После договорим.

И отвернувшись в сторону, добавил вполголоса, как будто сам с собою беседуя:

– А я пока гонцов напрямки к великому отправлю. Авось, доберутся.

Покинув княжеский терем, слегка захмелевший Евпатий отправился прямиком на стены. Хоть и устал с дороги, да еще вина выпил, но решил воевода все же проверку ратникам учинить не откладывая. Неожиданную, такие завсегда точнее выходят. И только потом домой добираться.

Вино у князя хоть и забористое было, но слабое. Быстро выветривалось. А на морозе, пока по лестнице на стену взбирался, вообще протрезвел боярин.

Княжеский кремль стоял на обрывистом и крутом северном холме, дополнительные рвы служили ему защитой. Еще один кремль, в котором проживала вся знать рязанская, примыкал с востока к неприступному дворцу князя Юрия и прозывался Средний город. Вот сюда-то, на стены Среднего города и явился, как снег на голову, воевода рязанский, о котором уже две седмицы никто толком не слышал.

Первое, что попалось ему на глаза, после того как стоявший у входа на стену ратник признал и пропустил его, – был летучий отряд арбалетчиков. Примерно два десятка воинов, притулившихся у кромки открытого участка стены. Пристроив щиты и привалившись спинами к заиндевелым бревнам, ратники согревались разговором в ожидании нового приступа. Кто проверял арбалеты, натягивая и спуская тетиву. Кто стрелы пересчитывал. У всех было занятие.

«Это же я сам их сюда задумал прислать, – вспомнил Коловрат, приятно удивившись, что встретил именно арбалетчиков, – усилить хотел летучими отрядами Южное предградие, стены вдоль Исад, и Средний город, где слабые места есть».

– Здорово, ребятушки! – приветствовал боярин арбалетчиков. – Как живете?

– И ты здрав будь, боярин, – сразу признали его ратники, – живем – не тужим.

Разглядывая усталые лица ратников, Евпатий тоже узнал несколько человек. Многих из них он лично проверял еще в тайном убежище за Соколиной горой. А пара бойцов совершенно точно воевали с ним в конной битве на реке Воронеже. Но и новичков, которых Бушуй потом тайно натаскивал в лагере, здесь было достаточно.

– Воюем помаленьку, – кивнул один из них в сторону полуразрушенной башни, над которой в сумерках все еще трудились плотники. – Татарина привечаем, чтоб не слишком разгулялся. Только он все лезет и лезет.

– Хорошо привечаете, – похвалил воевода, – если до сих пор ни один в город не прорвался. Вы и дальше так встречайте незваных гостей.

Проходя вдоль сидящих ратников, воевода надеялся увидеть их командира, но не нашел его.

– А где Бушуй? – спросил он, наконец, распрямив плечи.

Но не успел дождаться ответа, как над его головой вдруг просвистело несколько стрел. А одна даже вонзилась прямо под ногами воеводы в доски настила. Евпатий быстро нырнул вперед, укрывшись за высоким, в человеческий рост, щитом, стоявшим у самой стены. В щит тут же вонзились еще пара стрел.

Избегнув смерти, воевода перевел дух и осмотрелся. Щит тоже оказался знакомый. Чуть поодаль виднелось еще с десяток таких же передвижных щитов с подпоркой, изготовленных по спецзаказу самого Коловрата. Они не только защищали воинов от стрел, но и позволяли арбалетчикам вести ответный огонь по противнику через прорези на уровне глаз. Воевода еще перед приступом решил, что такие штуковины пригодятся для стрельбы со стен, где частокол был невысоким. А также, не дай бог, на случай уличных боев.

– Ты бы, Евпатий Львович, пригибался, – услышал он вдруг вкрадчивый знакомый голос с едва заметной хрипотцой, – а то, не ровён час, зацепить могут. Куда ж мы без воеводы?

Рядом со щитами стояла жаровня с углями, у которой ратники отогревали руки, когда те уже совсем переставали слушаться. На дворе стоял не май месяц. Сейчас у жаровни грелось трое арбалетчиков. Эти стояли в полный рост, не таясь, потому что между ними и стеной тоже находилось пара высоких щитов. Один из арбалетчиков – невысокий коренастый крепыш – оказался ему знаком. Это и был Бушуй.

– Ты бы пригнулся, Евпатий Львович, – вновь посоветовал Бушуй, не отходя от жаровни, – у татар тоже луки имеются, сам знаешь. Как заметят тех, кто сильно гордо ходит, так и стрелы пущать начинают. Много наших уже по глупости погибло.

– Благодарю за заботу, – кивнул воевода, – а ты им ответ дай, чтобы не расходились сильно. Вон, ратники твои только что меткостью похвалялись.

– Сделаем, Евпатий Львович, – ухмыльнулся Бушуй и поднял руку.

Тотчас трое ратников с заряженными арбалетами развернулись, прильнув к стене между зубцами. Раздались едва слышные щелчки. Коловрат выглянул из-за щита и увидел, как в группе из десятка татарских лучников, нагло подъехавших к самому рву и осыпавших стены Рязани своими стрелами, трое свалились с коней. Остальные тут же развернулись и ускакали на безопасное расстояние, скрывшись в лесу.

– Учишь их, учишь, а они все равно лезут, – пробормотал Бушуй, так и не отходивший от жаровни.

Евпатий вышел из своего укрытия и, приблизившись к жаровне, обнял от души невысокого Бушуя.

– Молодец, хорошо воюешь! – похвалил его Коловрат. – И людей научил верно. А уж хан Батый тебя за лагерь, подожженный на Воронеже, вообще никогда не забудет.

– Так за мной, наверное, сюда и пришел, – ухмыльнулся Бушуй, – должок вернуть.

– Ну, за оборону Среднего города я теперь спокоен, – заявил Евпатий, – здесь Батый не пройдет.

Когда двое ратников, согревшись, отошли в сторонку, Бушуй спросил негромко:

– Ты, говорят, воевода, за подмогой ездил?

Умолк Коловрат. Потом взглянул Бушую прямо в глаза и ответил также негромко:

– Не будет подмоги покамест. Надобно еще продержаться седмицу. А там, глядишь, и подойдет.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул Бушуй как ни в чем не бывало.

Решив, что проверка здесь окончена, Коловрат двинулся дальше. Но пройдя десять шагов, обернулся у башни и крикнул:

– И, главное, Бушуй, помирать не торопись.

Дальнейший осмотр укреплений и проверку боеготовности армии воевода проводил уже в темноте. Кое-где ему подсвечивали путь жаровни и факелы. К счастью, мощных морозов не было в последние дни, и защитники крепости кое-как выживали на стенах. Зато снегопад мог начаться в любое время, – серо-стальные тучи бродили над городом. И Коловрат, вспоминая свои следы вдоль ручья, которые оставил утром по пути к подземному ходу, только рад был бы этому.

Впрочем, рядом с огнями Коловрат старался не мелькать, поскольку татарские лучники тоже не спали. Несмотря на затишье, их летучие отряды появлялись то тут, то там, днем и ночью осыпая защитников города стрелами и тут же исчезали. «Чтобы карась не дремал», – думал про себя Евпатий, осторожно перебираясь с одной стены на другую.

Так он добрался до Спасских ворот. С юга к ним прилегал Столичный город – самый обширный район Рязани, населенный людом победнее. Город сей был застроен храмами и купеческими лавками, окромя того – амбарами для товаров разных. Здесь же стояли и кузницы самого боярина Коловрата. Столичный город защищали высокие и самые протяженные крепостные стены. Часть их, от Исадских до Ряжских ворот, была укрыта мощной бревенчатой крышей. Такая крыша могла выдержать даже попадание из камнеметной машины.

Южное предградие Рязани протянулось уже между Ряжскими и Борисоглебскими воротами, что стояли на берегу Оки. Защитного навеса над стеной здесь не было. Тут татары и предприняли первый и второй приступ, посчитав это место самым уязвимым. Именно здесь воевода увидал самые большие разрушения на стенах и башнях, которые спешно латали плотники.

Стоя на башне у Ряжских ворот, воевода заметил внизу изрубленный и почти сожженный таран, вокруг которого валялись горы изувеченных мертвецов: татары – облитые горящей смолой и пронзенные стрелами. К счастью, ворота устояли, все разрушения были только на верхних ярусах укреплений и опасность прорыва через пролом рязанской крепости пока серьезно не угрожала.

«Жестокая здесь была драка, – подумал Коловрат, глядя с башни на горы мертвецов во мраке. – Князь-то наш молодец, уже вдвое больше положенного продержался, да и дальше сдаваться не собирается. Умрет, а не уступит».

Давно стемнело. И вскоре ночное небо разразилось снегопадом. Снег повалил большими хлопьями, засыпая осажденный город и его окрестности. Пытаясь пронзить взглядом белесую мглу в том направлении, где виднелись всполохи от костров татарского лагеря, Евпатий понимал, что хан Батый привел сюда слишком много воинов, чтобы отступиться после затянувшейся осады одного-единственного города. Ему нужна была вся Русь, которую он собирался залить кровью. Наказать за непокорность и свободолюбие. И Рязань была только первым городом на его пути. Понимая, что без скорой подмоги из других княжеств Рязань обречена, Евпатий не прекращал думать, как удержать город от полного разорения. Но пока ответа у него не было. Он хоть и явился сюда из другого мира, но богом не был. Простой смертный, который лишь знает больше других о будущем.

Пока что нужно было сражаться и тянуть время. Из того, что сохранила память Кондрата Зарубина о прошлой жизни, он знал, что Рязань держалась пять дней, а потом была взята и растерзана. Но они уже продержались больше десяти дней и отбили два приступа. Силы оставались, и город готовился отразить еще несколько нападений.

«Видать, что-то изменилось на небесах, – ухмыльнулся Евпатий, стоя в мерцающем свете жаровни на башне Ряжских ворот, – может, еще поцарапаемся на этом свете».

И пошел далее по стене, велев охранникам смотреть в оба.

Здесь же, на башнях Южного предградия, Коловрат вновь увидел некое подобие дальнобойной «артиллерии», изготовленной местными умельцами-оружейниками задолго до того, как он стал воеводой. Это были пять огромных луков, способных посылать во врага гигантские стрелы до трех саженей длиной. Если была нужда, то и с подожженными факелами. Их поражающая сила вызывала у Коловрата большие сомнения, поскольку нанести урон врагу они могли, лишь угодив стрелой в самую гущу неподвижных воинов. И скорее переломать им кости, чем пронзить. Против пеших воинов гигантские самострелы еще могли пригодиться, но против стремительно перемещавшихся конных татарских отрядов были бесполезны.

Однако, поговорив с «артиллеристами», воевода узнал, что в прошлом бою им удалось вывести из строя не только пешцев, но дюжину всадников. И даже поджечь одну метательную машину татар, неосторожно придвинутую слишком близко к стенам.

«Не катапульта, конечно, но какая-то польза есть, – решил воевода, – ладно, пусть воюет, пока своего Архимеда не отыщем».

Посетив все ключевые места обороны города и дав распоряжения, Коловрат закончил осмотр уже далеко за полночь. К этому времени татары по всей длине оборонительной линии, кроме редких обстрелов летучими отрядами, никак себя не проявили. И Евпатий, наконец, с чистым сердцем направил стопы к своему терему.

Князь Юрий мог теперь немного передохнуть и заняться государственными делами, перепоручив войну воеводе. В случае чего сотники на стенах Рязани теперь знали, что Коловрат опять с ними. Хотя и недоумевали, как он смог незаметно пробраться в город сквозь плотное кольцо осады врагов.

Глава девятая

Тайная комната

Лада долго висела на шее у мужа, покрывая его бородатое лицо поцелуями.

– Вернулся, – шептала она, – вернулся целехонький.

– Да что же со мной сделается, – хорохорился воевода, – я же заговоренный. Обещал вернуться – и вот он я.

Сделав усилие, Коловрат чуть отстранил от себя жену, продолжая любоваться ею: с распущенными волосами и в ночной одежке – посреди ночи разбудил все-таки – она была чудо как хороша.

– Ты прости, Ладушка, – проговорил воевода, – я ж с дороги. В земле весь измазался, пропотел. Как конь ретивый сюда торопился. К тебе. Мне бы только умыться с дороги, исподнее переменить, а после и помилуемся. Времени у нас мало. Поспешать надо. Война, сама понимаешь.

Лада нехотя выпустила мужа из объятий и ушла убаюкивать сына, который проснулся от шума и грохота, устроенного вернувшимся воеводой. Заходя в сени, Коловрат случайно задел в темноте пару кадушек и коромысло.

Ратиша давно спал в отведенной ему комнатушке. А Коловрат, несмотря на дикую усталость, не смог отказаться от баньки посреди ночи, которую истопил ему заботливый Захар. Приказчик и сам пришел в неописуемый восторг от радостей жизни, которые вновь оказались ему доступны после месяцев скитания по холодным лесам и жизни в землянках. То, что татары стояли у стен города и могли нагрянуть в любой момент, лишив его этой жизни, ничуть приказчика не останавливало. Даже наоборот, заставляло любить жизнь еще сильнее.

– Может, в последний раз, – заявил он боярину. Тот подумал и согласился.

Захар тоже попарился в баньке после боярина и даже выпил с ним ковшик медовухи. После чего Коловрат прогнал вконец разомлевшего приказчика, отложив все дела до утра. А сам направился в спальню, выгнал всех нянек и нырнул под одеяло к женушке. Спящего сына, на которого воевода долго любовался со слезами на глазах и даже поцеловал во сне, унесли в детскую.

– Истосковался я, Ладушка, – прошептал Коловрат, обшаривая теплые выпуклости и впадины на ее мягком теле, – ох, истосковался.

– Так ты ж устал и разомлел после бани, – забеспокоилась жена, – того и гляди, уснешь. Может, лучше с утра?

– Я-то? – обиделся Евпатий, собирая последние силы. – Да я воевода. Я еще и тебя пять верст пронести смогу, ежели потребуется.

Но Лада лежала в сомнениях, приобняв мужа.

– Нет у нас времени, Ладушка, – пошел на хитрость воевода. И, кивнув головой куда-то темноту, пояснил: – Может, в последний раз.

– Ну, коли так, – сдалась жена.

И широкая боярская кровать скрипела почти до рассвета, заставив ходить ходуном весь терем. А няньки провели бессонную ночь, только успевая креститься при каждом стоне боярыни, вырывшемся из спальни.

К счастью, ночью татары на приступ не пошли. Никто из сотников к нему гонцов не прислал. И воевода смог-таки выспаться после всех приключений, что выпали на его долю за последнее время. Проснувшись веселым и бодрым, Евпатий оставил изможденную жену набираться сил в постели, а сам выбрался из нее потихоньку. Натянул сапоги мягкие да одежду домашнюю и, выпив из крынки холодного молока, направился в тайную комнату. Захотелось боярину вновь взглянуть на свои находки, что держал в секрете от остальных. Не только у князя Рязанского тайны имелись.

Комната эта была обустроена под самой крышей терема и окон не имела. Конечно, приказчики о ней ведали, сами ведь не так давно терем перестраивали. Но попасть в нее не могли. А ход в тайную комнату хоть и вел из закутка прямо с лестницы, но дверка была специально устроена такой узкою и низкою, что больше походила на чердачный лаз. Чужие здесь не ходили. А незнающий человек легко мог мимо пройти или ошибиться. На то и был расчет.

Хотя широкоплечему боярину самому было трудно влезать туда, но он специально приказал устроить здесь такой вход. Чтобы всякому человеку, ростом выше ребенка, неудобно было как входить, так и выходить. Придумал это боярин на тот случай, если вдруг кто-то прознает про его тайны и непрошеным гостем заявится.

Оглянувшись и отперев в тишине тяжелую дверь потайным ключом, что висел у него на шее рядом с крестиком, Евпатий тихо, как мышь, пробрался внутрь. «Сколько же у меня ключей имеется, тайные дверки отпирающих», – невольно усмехнулся про себя боярин, ощупывая на кожаном поясе второй ключ с мудреной головкой, которым еще вчера отпирал подземный ход княжеский.

Боярин пошарил вокруг на ощупь, нашел кремень с кресалом, затем воткнул в подставку и зажег припасенный на такой случай небольшой факел: окон-то не было. Обвел пристальным взглядом свои тайные закрома: в тесной каморке под крышей все пространство было использовано до последнего вершка. В центре стоял небольшой крепко сбитый столик, на котором мог разместиться только один ларец или сундук средних размеров. Вдоль длинной стены имелось несколько массивных полок, на которых расположился пяток крепких сундуков, обитых металлическими скобами. Сундуки стояли вперемешку с ларцами разной величины. Самые тяжелые – на полу.

Все сундуки отпирались тем же ключом, что и вход, но вдобавок имели несколько секретов, известных только боярину. Каждый сундук делали тайно, по специальному заказу Коловрата, в собственных ювелирных мастерских. Но сработали их разные мастера, даже не подозревая друг о друге. Так что подобрать ключик ко всем секретам сразу не смог бы никто, кроме самого заказчика.

Особую гордость у Коловрата вызывал один из ларцов, особенный. Он был среднего размера, но целиком кованный из металла. Такой не сгорит и во время пожара. Этому ларцу Евпатий доверял самые сокровенные тайны. В нем хранил найденную после нападения на поезд Федора пряжку. Теперь тайну пряжки раскрыли – правда, сколько людей до тех пор полегло. И сколько еще помрет. Но сейчас Коловрата интересовали две другие вещицы, тайну которых только предстояло раскрыть.

Коловрат вставил ключик в прорезь ларца и трижды повернул. Подождал два вздоха, пока потайная пружина не щелкнула. Затем повернул еще трижды.

Из боков ларца тут же выдвинулось пять тонких прутиков, на которые следовало нажимать друг за другом без ошибок. Если нарушить очередность, ларец замыкался изнутри и все приходилось начинать сызнова. Вот такое диво велел изготовить себе боярин Евпатий, чем немало потешил мастера. Долго корпел тот над задачей, пока механизм хитроумный выдумал. Но зато ни у кого такого ларца не было, даже у князя Рязанского.

Нажав все верно, боярин отомкнул ларец и приподнял массивную крышку. В мерцающем свете засверкала округлая пряжка, лежавшая с самого верха. Это был искусно сделанный золотой петух, клевавший семена. В глазу петуха светился небольшой драгоценный камень, отчего Евпатию показалась, что золотой петух воззрился на него одним глазом.

– Знатная вещица, – пробормотал боярин, покрутил пряжку в руках и аккуратно положил назад на выстланное бархатом дно ларца, – но твою тайну мы уже раскрыли.

Кроме пряжки в этом ларце лежал еще один предмет, скрывший в себе чью-то давнюю тайну. Евпатий взял в руки золотой перстень с огромным изумрудом, который снял с пальца мертвеца, рассыпавшегося в труху.

Случилось это в тот день, когда он хоронил свой собственный клад в никому не известной, как он надеялся, пещере на берегу Оки. Но, как вскоре выяснилось, не он первый заприметил эту труднодоступную расщелину над водой. Там уже был похоронен истлевший мертвец без головы. Видать, какие-то душегубы много лет назад облюбовали укромную пещеру, но давненько там не появлялись.

Коловрату, схоронившему свое золото в этой пещере, оставалось надеяться, что они все давно сгинули или поубивали друг друга. Но перстень и сабля странного мертвеца привлекли внимание боярина, которому страсть как захотелось узнать, кем был и чем прославился не сносивший головы человек. Потому он прихватил их с собой и с тех пор хранил в своей тайной комнате.

Украшавший перстень изумруд был обхвачен по бокам двумя перекрещенными саблями искусной работы. Этот рисунок заставил Коловрата вспомнить про настоящий клинок из той же пещеры. Вернее, саблю, украшенную схожим орнаментом, которая лежала в отдельном мешке.

Воевода немного повертел перстень, – тот поблескивал, переливаясь огненными боками изумруда, – и вернул на место не закрывая ларец. Затем встал, быстро отыскал мешок, вскрыл его и извлек саблю. Изогнутый клинок средней длины походил на оружие восточного происхождения, словно принадлежал какому-то султану или пирату с востока, владельцу несметных сокровищ. Его лезвие и ножны также были украшены двумя перекрещенными саблями – гравировкой искусной работы.

Коловрат вынул клинок из ножен и подержал на весу, примериваясь. Затем осторожно, чтобы не задеть ларцы, сделал пару маховых движений – оружие лежало в ладони идеально. Евпатий положил саблю на стол, рядом с раскрытым ларцом. Пухлая рукоять была испещрена вязью, которую Коловрат вначале принял за арабские буквы. Но, присмотревшись, решил, что это просто орнамент, сделанный для украшения и не носивший сакрального смысла.

Как знаток золотых дел, боярин был уверен – перстень и сабля мертвеца делались на заказ. Вряд ли их хозяин просто ограбил другого путника и присвоил их себе. Конечно, такой вариант тоже нельзя было исключить. Разбойников – дружков Васьки Волка, охочих до золотых побрякушек, – в этих места было немало. Но больно уж хорошо они сочетались и как будто дополняли друг друга. Коловрату что-то подсказывало, что он видел в пещере кости истинного хозяина перстня и сабли, который носил их с гордостью. И так ценил, что не захотел расставаться с ними даже после смерти, – предпочел расстаться с головой.