– Долго стоим-то?!

– А где Темка, будите сурка, что ж такое!..

– Ай-яау-у-у! Тут яма под снегом! Руку дайте, упыри!

– Хва кидаться, я не играю, сказал же!

Но Володька увидел и то, как две плоские приземистые башенки на верху вагона развернулись вправо-влево на лес, а в дверях – в обеих – застыли чуть внутри часовые с автоматами наперевес. Пулеметы и часовые молча и грозно подтверждали право на эту временную беспечность. Впрочем, одинаковые серые бекеши мальчишек были туго перетянуты ремнями, на которых висели кобуры и ножи, а некоторые так и не расстались с автоматами, казавшимися просто-напросто их частью. С неожиданной завистью Володька жадно разглядывал их одежду, яркие нарукавные нашивки (такие же, как герб на броне поезда), оружие, то, как они ходят, бегают, весело переговариваются друг с другом – и ничего и никого не боятся.

Этого не могло быть. Не могло быть этого в мире мерзлых трупов и вечного снега под бурым плющащим небом. Но это было. И слово «Россия», забытое, не значащее ничего уже в той, довоенной жизни. И эти люди на станции. И эти мальчишки около броневагона. А один из них – круглолицый, не очень высокий, – стоя на откидной подножке, вдруг… запел. На самом деле запел, очень красивым, сильным голосом…

За душой, за пазухой,Встрепенулась раз, другой,Легким звоном под дугойНе дала уснуть…Полетела легкая,С облаками окая,Стрелами, не строкамиВорожила путь…

Если честно, Володька раньше и представить себе не мог, чтобы его ровесник или постарше-помладше сам по доброй воле пел что-то подобное. Это же «народная песня», то есть – отстой полный.

Но… пел же. И более того, ему подпевали. Видимо, песню знали многие и подпевали, подойдя к вагону и глядя на этого… а, солиста!

Как звалась невестою,Да тоской безвестноюЗвезды мерить песней тойУслыхала зов…И на кой сподобиласьБросить все в недобрый час,Да куда там!.. Понеслась!Нет таких оков…[15]

– Ты местный, что ли? – Мальчишки из бронепоезда его, наконец, заметили. Но ему не было обидно, что заметили его не сразу. Что он такого сделал-то, чтобы его замечали эти… люди? Люди ли? Или…

В Бога Володька не верил никогда. В спецшколе был священник, отец Никодим – стогоподобный, с густым басом, он обожал «приводить к Богу заблудшие души» и рапортовать об этом своему начальству. Даже сюжет на телевидении об этом делали. Фактически – хотя Володька не мыслил такими категориями – священник, как и все христианство, паразитировал на отчаявшихся, охваченных ужасом, оторванных от родных корней, готовых в беспросветности схватиться за соломинку в надежде обрести хоть какое-то утешение… Мальчишки поддавались агитации легко, но настоящей веры в этом было столько же, сколько раскаянья – в предсмертной просьбе о помиловании. Да отца Никодима и не интересовала вера подопечных – только число голов паствы. Ну а тех, кто почему-либо отказывался «уверовать», ждали очередные репрессии со стороны начальства школы. Были и такие, хоть и единицы, и причины неверия у них оказывались самые разные.

Володька в число паствы не попал – просто не успел. Но о Боге он думал. От ужаса, от отчаяния… И тогда, в спецшколе, пришел к выводу, что Бога или нет (или есть, но ему плевать на людей, а это ведь все равно что нет) – или что он садист. Дальнейшее только укрепило в нем эту странную жутковатую веру.

И теперь эта вера дала трещину. Но тоже очень странную. Никак не связанную с отцом Никодимом и его гулким басом, произносящим полупонятные чужие слова.

Похоже, Бог… боги?.. все-таки были. Очень похожие на людей…

– Ага… местный… – Володька наконец кивнул – спрашивавший мальчишка смотрел на него с терпеливым веселым удивлением. Он был старше Володьки на пару лет, примерно так.

И вдруг Володька узнал его.

– Сашка, – сказал он, сам не веря себе и слыша свой голос будто бы со стороны. – Белов, Сашка!

– А? – Мальчишка удивленно смерил Володьку взглядом. Потом моргнул – неуверенно, всматриваясь. Поводил пальцем по темным от вечных обморожений губам. И уточнил: – Володька? Веригин, да?

– Ага, – кивнул Володька. И поразился тому, что Сашка улыбнулся – широко, радостно, а потом подошел, чуть проваливаясь в снег, и обнял Володьку, а потом вдруг расцеловал в обе щеки. Тот жутко смутился и хотел отстраниться, но Сашка уже сам выпустил его и стукнул в плечо:

– Живой! Правда живой! Ну ты и молодец!

– Ты тоже… живой… – с легкой неуверенностью сказал Володька, шмыгнув носом, и Сашка кивнул и засмеялся чуть удивленно – как будто ему самому было немного странно, что он живой. – А ты… – Володька показал вокруг рукой и не смог ничего спросить. Но Сашка понял. Незаметно махнул рукой нескольким мальчишкам, которые удивленно смотрели на Володьку, и пояснил:

– Я лицеист. Лицеист РА – ну, то есть Русской Армии. Это такая организация… она по всей России, – это Сашка сказал немного неуверенно, но – лишь немного. – А едем мы из Владивостока.

– Значит… – Володька глотнул и снова не смог договорить, и снова Сашке это не понадобилось.

– Да. Не все погибло. Верней… – Он задумался и решительно поправился: – Все погибло. Теперь все – новое.

– А я думал… я думал, мы с дедом остались одни. Совсем одни, – выдохнул Володька. – И ничего больше не будет до самой смерти. Я думал…

– Ой, ладно! – Сашка стукнул его в плечо и вдруг хлопнул уже себя по лбу: – Эй! А ты попросись с нами! Очень даже легко. К Николаю Федоровичу подойди и попросись. Он возьмет, точно тебе говорю!

– Правда?! – обрадовался Володька. И понял, что правда, и ощутил такое счастье, такое ликование, что едва не задохнулся… – А где этот… ну… Николай Федорович?..

…В прожекторном свете около входа на станцию казалось теплей. Романов и Жарко, стоя плечом к плечу, еще секунду назад наблюдали за тем, как вовсю идет импровизированное празднование, но теперь оба повернулись к подошедшему старому железнодорожнику и говорили с ним. Романов провожал взглядом взлетающие то и дело ракеты (запаса не жалели!) и негромко говорил – слова повисали на секунду в воздухе плотными клубочками пара, а потом их мгновенно уносил ледяной ветер…

– Вы должны обеспечить работу станции. Это приказ, – завершил беседу Романов. Получилось жестко, почти жестоко. Но о чем тут было говорить еще?

Стоявший перед ними старый дорожник ссутулился. Больше всего старику сейчас хотелось упасть на колени, вцепиться в полу полушубка этого странного, словно бы из сказки вышедшего человека и умолять его – не бросать их с внуком среди ледяного ужаса вокруг. Но… последние слова гостя заставили старика встать по стойке «смирно» и козырнуть:

– Есть обеспечить работу станции! – И только потом он позволил себе слабость: – А вы… вернетесь вы?

Строгий и усталый взгляд с молодого темного лица вдруг стал… ласковым. На самом деле ласковым.

– Не бойся, отец, – сказал мужчина. – И мы вернемся, и с востока еще придут поезда… Не бойся, не один ты. Не один.

– И просьба у меня будет… – Старик помялся. – Внука… заберите с собой. Пожалуйста. Уж не откажите. Он у меня… натерпелся.

– Почему не забрать, – кивнул Романов и, глядя в спину отошедшего старика, задумчиво сказал Жарко: – Ты знаешь… Я заметил одну интересную вещь. На Земле, похоже, уцелели два типа бывших людей. Это те, кто готов без колебаний жрать мясо ближнего своего, чтобы уцелеть, – так сказать, вершина расчеловеченности. И мы – фанатики нового порядка и нового мира. Все «средние данные» вымерли. Так или иначе, но вымерли. И поделом. Остались только два ясных и однозначных полюса, никакой аморфной массы между ними не болтается.

– Наверное, ты прав, – согласился задумчиво слушавший Жарко. – Но… я вот думаю о Москве. В ней жило полмиллиона как минимум русских детей, которым еще и четырнадцати не исполнилось. Где они все? Уцелели из них хорошо если несколько сотен, выжили потом – несколько десятков… Ты можешь себе представить полмиллиона детских трупов? Раньше меня привела бы в ужас такая картина. А сейчас – ничего, справляюсь. Только все равно страшно. «Аморфная масса» – но своих детей они любили, на какое-то будущее рассчитывали…

– Если бы они на самом деле любили своих детей и думали о будущем – они бы не допустили того, к чему мы пришли в конце концов, – возразил Романов спокойно. – Что они там о себе ДУМАЛИ – дело сотое. Объективно они каждым своим шагом усугубляли несчастье в мире и предавали своих любимых детей. Все, что случилось в последние годы, – только финал. Короткий и очень яркий, от этого очень страшный. А до него каждый день по всей Земле убивали, расчленяли, пускали на косметику и лекарства, да что там – тем же самым обычным образом, лишь не так открыто, как сейчас, поедали тысячи детей. Но всем было плевать, потому что эти трупы не лежали огромной наглядной грудой и, главное, это не касалось каждой отдельно взятой панельной норки.

– Мой младший брат с родителями был где-то в Питере… – Романов посмотрел на Жарко удивленно – никогда тот не говорил о своей семье, Романов привык думать, что, может быть, ее и не было у него? – Он прислал мне эсэмэску. Пять слов: «Мне холодно я тебя люблю». И все. Я понимаю, что ты прав. Я согласен. Но сколько таких эсэмэсок было отослано? Мне на самом деле не жалко взрослых. Но не жалеть детей я не могу. Я, в сущности, и к вам пристал только затем, чтобы спасти как можно больше детей – кого успею и сумею… И я не ожидал, что получится… так получится. И сейчас еще – далеко не доволен тем, что происходит… – Жарко проводил глазами двух пробежавших мимо мальчишек. – Понимаешь, мы ведь – обычные. Мы ничем не отличаемся от остальных людей. Только решимостью. Ты скажешь, что это немалое уже отличие, я соглашусь. Но не такое уж и сильное. И со временем – все менее заметное… А нам надо, чтобы те, кто придет нам на смену, на самом деле были новыми людьми. Во всем. Чтобы то, что мы считаем подвигом – вот хотя бы взять на себя ответственность за что-то сложное и опасное, – у них было обычным делом. И это самый простой, самый тупой пример. Иначе все было и будет зря.

– Нам понадобится много, очень много сил… – задумчиво сказал Романов. – Намного больше, чем есть сейчас… и трудности, которые нас ждут, – будут намного превосходить те, что мы же преодолели…

– Может быть, ты все-таки зря отказал Левашову? – Жарко остро посмотрел на собеседника. – Его «Каменный Гость» мог бы стать мощнейшим оружием…

– Я жалею о том, что эта скотина улизнула, и очень надеюсь, что она где-то замерзла…[16] – отрезал Романов. Подумав, продолжил: – Помнишь, два года назад мы говорили с тобой о морали, о недопустимости брать на службу сколь угодно полезных мерзавцев и опасности «чистой науки»? Так вот этот… академик – может быть сколь угодно гениален. Но он сволочь и беспринципный подонок. А его проект «Петр» – в первую очередь подлость. Знать бы, где он сейчас… Кстати, твоим гэбистам пора бы и почесаться.

– Коль, не требуй от меня невозможного, – печально вздохнул Жарко, и печаль не была комичным прикрытием. – Мы на внутренних делах зашиваемся. И кстати, пора уже подумать о создании какой-никакой внешней разведки.

– Есть же твое Разведывательное Управление.

– Это не то. Не военной разведки, а… ну, типа дипломатической. И от меня бы неплохо отпочковать какую-нибудь отдельную службу для контроля за хозяйственными делами.

– Кадров нет, – отрезал Романов.

– Воспитаем… Что-то хочешь спросить?

И Жарко повернулся к переминавшемуся рядом мальчишке – он стоял уже с полминуты, явно хотел что-то спросить, но не осмеливался…

…Володька испытал облегчение, увидев, что один из этих двух людей, к которым подвел его Сашка, – тот самый мужчина, который спрыгнул на перрон первым. Смешно, но от этого он казался уже немного знакомым. Стоявший рядом с ним длинноволосый молодой… почти парень, можно сказать, тоже смотрел поощрительно, потом спросил первым:

– Это ведь вы с дедом станцию поддерживаете?

– Мы… то есть это мой дед, я – так… – Володька решился: – Мне нужно поговорить с Николаем Федоровичем Романовым… очень нужно…

– Я Романов, – кивнул ему одетый в полушубок. – Слушаю.

– Вол… Владимир Веригин. Я в смысле… – Мужчина кивнул без насмешки, но выжидательно, и Володька продолжил: – Сашка… то есть Белов… то есть это… лицеист Белов… он сказал, что с вами можно поговорить…

– Можно, – согласился Романов, и на этот раз в голосе было веселье, но необидное, – я умею разговаривать… иногда. Под настроение. Так что ты хотел сказать-то?

– Сашка сказал, что вы… – Володька вдруг увидел деда. Стоя около входа в станцию, тот разговаривал с молодым плечистым мужчиной – говорил веско, то и дело покачивая пальцем, а мужчина его слушал внимательно. И Володьке вдруг показалось, что он делает что-то не то. Совсем не то. И все-таки он договорил, спиной ощущая могучую громаду бронепоезда: – Сашка сказал, что, если я попрошусь, вы возьмете меня с собой.

Он хотел добавить, что он устал и боится. Хотел найти слова, чтобы пересказать этому уверенному в себе взрослому человеку все то, что пережил за последние годы. Но – больше ничего не добавил. И не отвел взгляда от лица взрослого.

– Если попросишься – возьму, никаких проблем не будет, а дело тебе точно найдется, – кивнул человек в полушубке. – Только знаешь, парень… дед твой… это ведь твой дед вон там? – Володька кивнул. – Он отличный специалист, мне наши поездные сказали. Но он старый уже. Кто же будет встречать и провожать наши поезда и следить за путями? Хотя… это, наверное, не так уж важно, да?

Володька опустил голову. Человек напротив молчал и ждал. И тогда Володька голову поднял. И тихо, но упрямо сказал:

– Важно. Я понял.

– Молодец, что понял, – человек сказал эти слова очень серьезно. А Володька вдруг почувствовал, что совсем не завидует этим веселым и гордым мальчишкам с оружием в руках и в красивых бекешах с яркими значками.

Они едут воевать за большое и важное, да.

А он будет пропускать поезда.

Вот так. И только дурак станет считаться пирожками в этом деле…

…Сашка далеко не ушел, оказывается – стоял под крайним от двери окном и корчил рожи кому-то внутри. Но к подошедшему Володьке повернулся мгновенно – и уже серьезный. Кивнул вопросительно – поднял просто подбородок.

– Я останусь тут, Сань, – сказал Володька. Брови Белова приподнялись. – Нам дорогу надо в порядке… это… поддерживать. Понимаешь?

– Понимаю, – неожиданно ответил Санька. – Хороший ты парень, Володька. Правильный парень. Ну – еще увидимся.

– Правда?! – обрадовался Володька.

Белов кивнул:

– Правда. Что бы ни случилось. Здесь или еще где-то. Но увидимся.

И – крепко пожал Володькино предплечье.

* * *

Бронепоезд ушел только в третьем часу ночи, постепенно уверенно набирая скорость, рассекая длинным могучим телом ледяной буран. Дед и внук остались стоять на путях – плечом к плечу. Долго смотрели они, как светят, светят сквозь черную метель, ледяную, желавшую быть вечной, ночь огни на задней площадке бронепоезда. «Россия» летела на запад и несла с собой веру и надежду. Потом старик сказал сипло:

– Не уехал ты зря… дурак ты, внучек…

– Весь в тебя пошел, наверное, – откликнулся Володька грубовато. Он удивлялся: а что с ним, собственно, творится-то?! Не стал меньше мороз, не стал слабей ветер, не поредела ничуть темнота, а огни бронепоезда уже и вовсе не видны… но тогда почему, откуда взялась эта уверенность, которую он ощущает?! – Пошли в тепло, дед. Хороший получился праздник… – и встревожился, быстро повернулся к старику: – Дед?! Ты что, дед?!

– Флаг надо повесить на станции… флаг… – Старик плакал, плакал впервые за несколько десятков лет. – Чтобы все по форме было… а я старый, не могу я влезть, а без флага совсем не то, внучек… не то без флага.

Володька глядел на деда и чувствовал, что ему самому хочется плакать. Он-то думал, что выплакал все за последние ужасные времена, что никогда больше не сможет ни плакать, ни радоваться, а вот надо же… Но это были странные слезы. Они не были вызваны страхом или беспомощностью. Они… нет, Володька не мог подобрать названия. Странные. И все. И, чтобы все-таки не дать им пролиться – стыдно же плакать четырнадцатилетнему мужчине и солдату, которому поручили важное задание! – он обнял старика и зашептал горячо и уверенно:

– Я все сделаю! И флаг сошьем и повесим, материал же есть?! И вывеску я почищу, и дорожки… и расписание напишем новое, теперь ведь надо, да?! И ты мундир свой будешь носить, чтобы тоже как положено… нечего бояться и прятаться тоже нечего… ну, дед! Дед, они же оружие нам оставили, и патроны! И даже дрезину мы с тобой наладим, они же оставили горючку, смотри, вон там! Значит, и пути расчистим как надо! А ты меня научишь, как на станции работать! Научишь, дедуль?! По-настоящему, всему, что сам знаешь, а?!

– Научу… научу… – Грубые узловатые руки старика гладили волосы мальчика под капюшоном куртки. – Научу… молодец ты у меня, внучек… я же говорил – переживем, вот и пережили же, ведь пережили?! – И мальчишка отчаянно кивал, с восторгом понимая, что он не просто успокаивает деда, что – все так и есть! – И пережили, и жить будем… будем жить…

* * *

19 мая 4 года Безвременья станция Д-цево была разорена людоедствующей бандой. Однако на ночном привале банду полностью уничтожили спасшиеся во время налета внук и дед Веригины с присоединившейся к ним группой из трех местных охотников. Уже 1 июня того же года еженедельное движение бронепоездов Владивосток – Великий Новгород было восстановлено.

Позже – вплоть до 15 года Серых Войн – банды разоряли станцию еще трижды, но инженер Владимир Николаевич Веригин восстанавливал ее каждый раз. Сейчас станция Веригино является мемориальным комплексом-музеем.

Выдержка из предисловия к научно-популярной электронной книге для детей П. С. Охтина «Железные магистрали Империи». Издание 34 года Реконкисты. Земля. Русская Империя. Великий Новгород.

Эпилог

Новый день

10-й год Реконкисты (прошло 42 года с начала Третьей мировой)

Над рассветной твоей рекой

Встанет завтра цветком огня

Мальчик бронзовый. Вот такой,

Как задумала ты меня.

И за то, что последним днем

Не умели мы дорожить –

Воскреси меня завтра в нем.

Я его научу, как жить.

Павел Шубин. Атака.

Берег Московского моря два человека

Они были практически ровесниками, эти два смотревших друг на друга человека.

На вид обоим было лет по 50 или около того. Если не брать в расчет их странную одежду – то они выглядели как самые обычные уже немолодые, но и далеко не дряхлые люди с тем особенным выражением лиц и глаз, которое характерно для людей, победивших – не просто переживших, а именно победивших! – Безвременье.

Они появились на речном берегу почти одновременно, с перерывом в пару минут. И уже долго стояли у самой воды, о чем-то беседуя. Вряд ли такая встреча могла быть случайной – скорей, о ней договорились. Загоравшие неподалеку на серповидном узком пляжике мальчишки, переплывшие сюда из видневшейся на другой стороне заливчика биостанции, пятеро или шестеро, дружно привстав, смотрели с удивлением на странных гостей и тихо переговаривались.

Полдень позднего мая был, в общем-то, жарким, а вода в Московском море и вовсе всегда была теплой, чуть ли не теплей воздуха. Но, с точки зрения мальчишек, двое пришельцев выглядели абсолютно идиотски.

Они были одеты в странные ярко-аляповатые безрукавки (то ли непрокрашенные, то ли… нет, не понять) и шорты, похожие на колониальные, но тут, да еще на взрослых, выглядевшие нелепо. И обуты в не менее странные, чем безрукавки, сандалии на босу ногу – слишком толстая подошва, какие-то многочисленные ремешки…

А еще тот, что повыше, держал футляр скрипки.

– Может, представление в поселке давать собираются? – неуверенно спросил младший из мальчишек. – А сюда репетировать пришли?

В этом заявлении что-то было. До линии струнника – рукой подать, приехали люди, а сюда пришли порепетировать, ну и окунуться. Но младшему возразили:

– И что они репетировать собираются? 27 мая – День Поминовения[17]. А не клоунада.

В этом тоже имелся резон. Любопытство стало еще сильней.

– Пошли спросим, – решительно сказал светлоголовый крепыш. – Интересно же. Может, что-то историческое, я такие майки видел – их раньше часто носили. Ну, до войны.

Мальчишки принадлежали к поколению, которое считало утоление любопытства одним из важнейших дел в жизни. Эта черта их характера доставляла взрослым самых разных положений и должностей немало неприятностей – ни в одном деле ни в одном конце Земли и близлежащих планет нельзя было быть уверенным до конца, что в самое неподходящее время в самом опасном месте не вынырнет несовершеннолетний гражданин, искренне считающий, что без него тут не обойтись.

Благодаря этой же черте характера (сочетавшейся с воинственным нежеланием терпеть ничего «неправильного» и «нечестного»), впрочем, также не случилось немало неприятностей, а также сорвалось солидное количество преступлений и вылазок со стороны тех, кто еще судорожно надеялся, что империи – это временно. Плюсы и минусы глобального любопытства подрастающего поколения клонились, причем явно, в сторону плюсов.

Но у этого же поколения была и еще одна черта…