– По блату, – не удержался-таки Максим.

Мажор разъяснил:

– Не по блату как раз. Оцени честно и скажи, по блату или нет.

– Где мне оценивать. – Максим в ужасе замахал руками. – Я не девочка! И не… Сашка, я ничего не сказал!!! Не надо насилия!

– Не по блату, – задумчиво повторил Мажор, не обращая внимания на подколки младшего. – И мне сперва нравилось. Не из-за денег и не из-за славы. Просто мне хотелось что-то делать… я думал, что это – важно, что это работа, настоящая работа. Больше пятидесяти фоток в журналах, одиннадцать рекламных роликов, выезды с модельным агентством. – Он приподнял верхнюю губу. – Узнавать стали, письма валом шли – и на емелю, и обычные. Звонили то и дело: «Олег – это вы? Я Катя… вы моя мечта, я уже полгода мечтаю о встрече…» И в трубку дышат. А мне кажется, что дыхание жвачкой отдает… Потом чувствую – тупею. Поглядел вокруг – такое болото… Ребятам, девчонкам самое большее по четырнадцать, а у них интриги, подсидки, мелкие пакости, друг другом для постели меняются, со взрослыми спонсорами спят, кокаин нюхают… Мать у одной плакала при мне: «Я думала – у девочки профессия будет, а она через полгода в наркоклинику попала!» Другой – парень – себе вены вскрыл, когда его в ролике не сняли… На одной передаче в прямом эфире я и выдал – не по роли, а сказал: «Пусть родители, которые любят своих детей, держат их от этих контор подальше!» Такой скандалище был, мать еле замяла… Да я бы сам ушел. Я здоровый парень, сильный, умный – так что мне, вот таким чучелом всю жизнь прожить? – Он хлопнул по журналу. – Стыдно же, честное слово!

– А где твой ум был, когда ты спайсом… – начал младший из лицеистов.

Олег смущенно пожал плечами:

– Да это я уже потом… Огляделся: делать нечего, скучно, тошно, времени навалом. Ну и решил: гори он все…

– А теперь? – быстро спросил Максим. Уже без насмешки и подковырки. Почти жадно… – Теперь точно знаешь, чего хочешь?

– Знаю, – твердо сказал Мажор. – Хочу быть офицером. И гордиться своими погонами. И своей страной. А не счетом в банке. А если придется – умереть за Родину. Теперь есть за что.

Не глядя, Сашка брезгливо кинул журнал в печку и, протянув руку над столом, молча и крепко пожал ладонь Мажора.

– Люди! – оживился Антон. – Я вам не сказал! Я же то стихотворение нашел – ну, помните: «И умру я…» – я перед отъездом все вспомнить пытался! Вот гитары нет…

– Читай так! – махнул рукой Максим.

– В общем, это Николая Гумилева стихи. – Антон сел удобнее, но потом встал, отошел к печке, оперся ладонью на стену возле нее. Помолчал и заговорил неспешно, задумчиво, глядя в пламя, выхлестывающее из дверцы:

Да, я знаю, я вам не пара,Я пришел из иной страны,И мне нравится не гитара,А дикарский напев зурны.Не по залам и по салонамТемным платьям и пиджакам —Я читаю стихи драконам,Водопадам и облакам.Я люблю – как араб в пустынеПрипадает к воде и пьет,А не рыцарем на картине,Что на звезды смотрит и ждет,И умру я не на постели,При нотариусе и враче,А в какой-нибудь дикой щели,Утонувшей в густом плюще,Чтоб войти не во всем открытый,Протестантский, прибранный рай,А туда, где разбойник, мытарьИ блудница крикнут: вставай! —

Антон посмотрел на остальных блестящими глазами и добавил: – Вот так.

– Хорошо, Гитара, – сказал Максим. – Правда хорошо, Вить… Здорово! – и повторил: – «Чтоб войти не во всем открытый, протестантский, прибранный рай, а туда, где разбойник, мытарь и блудница крикнут: вставай!»

Они помолчали. Олег излишне оживленно сказал, нарушая тишину:

– Сенька, кстати, к нам сюда обещал заглянуть, передать, когда все готовиться начнут. Что-то нету его.

– Проспал, – предположил Антон.

Максим тут же вступился:

– Он не проспит! Раз обещал – то придет и скажет!

– Горой за него? – подмигнул Олег.

Максим пожал плечами:

– Ну и горой… – и продолжал: – Я вообще сначала думал, что он трусоватый. Что Николай Федорович его… в общем, в Лицей отправил просто так. Для мебели, чтобы лишнего не говорили. До той истории с бассейном думал так.

Историю с бассейном знали все лицеисты и еще много кто постороний, хотя сам Сенька Власов никогда этим не хвастался. Младших мальчишек на одной из тренировок выстроили перед дверью, завязали всем глаза, инструктор сказал спокойно: «Сразу за дверью бассейн, но без воды. Глубина – пять метров. Вбегаете, прыгаете, приземляетесь, срываете повязку, перебегаете на ту сторону, поднимаетесь по лесенке, ждете. Все. Останавливаться нельзя ни на секунду. Если кто поломается – лежать, не двигаться, молчать, я подойду потом. Итак, кто первый?»

Мальчишки в черных повязках на глазах замялись, нелепо вертя головами. Конечно, кто-то все равно стал бы первым, и очень быстро. Но получилось так, что первым стал Сенька. Он подобрался, чуть пригнулся, нацелился на дверь, которую не видел, словно пуля в стволе, – и рванулся вперед, молча и стремительно, отчаянным ударом сразу двух рук перед собой распахнув бронедверь, которая тут же за ним тяжело захлопнулась.

Когда ошалелые мокрые мальчишки сушились на другой стороне бассейна – конечно же, заполненного водой, – то кто-то спросил удивленно: «А кто первым-то был?!» И инструктор почти безразлично кивнул на стремительно покрасневшего Сеньку: «Лицеист Власов»…

Неожиданно во внутреннюю дверь просунулся Сенька, сообщил:

– Велели передать – на станции через сорок минут встанем, отпразднуем. Все уже готовятся! Там таааакой снег валит! – Он сделал большие глаза и с натугой закрыл овальный металлический люк.

– Не люблю снег, – тихо сказал Антон. И с каким-то непонятным вызовом взглянул на Балабанова.

Максим молча пожал плечами, но потом спросил:

– А кто его теперь любит?

Теперь уже помолчал Антон. Потом сказал с тоской, злой и тяжелой:

– Знаете… так плохо одному… иногда прямо совсем. И еще – за что так? У меня же была мама… За что ее у меня отняли?

– Гитара, не надо, – попросил Сашка, садясь прямей. – И вообще, – он помедлил, но решился, – разве ты теперь один? Мы же все вместе.

Антон огляделся вокруг и так светло улыбнулся, что остальные ребята смутились. А Гитара кивнул утверждающе и сказал:

– Правда.

Глава 4

«Россия» летит на Запад

Мама, что это за горы там, на горизонте?

Я хочу туда домчаться, посмотреть с кручи.

Тихо я пойду, чтоб не спугнуть сон тех,

Кто при жизни был сильнее скал и круче.

Верю, что там, где кончается земля,

Видно с мачты корабля новую землю.

Верю, что там будет благом добрый труд

И с лихвою все пожнут то, что посеют…

А. Земсков. Верю…

– Ну – с наступающим. – Романов обнял за плечи правой рукой жену, левой, помедлив немного, ревниво косившегося Сеньку, который тут же заулыбался. Хотя до этого сидел на диване очень прямо и строго, всем своим видом показывая, что он – лицеист, который тут присутствует исключительно по приказу императора. – Только вот я не знаю, какой это год и как нам их вообще теперь считать…

– Потом разберемся, а пока просто пусть будет Новый год, – попросила Есения почти жалобно.

– А мне Корочун больше понравился, – заявил Сенька. И добавил, подумав: – Сашка… ну, Белов, он сказал, что в Корочун ночь самая длинная, а потом начинает меньше делаться. А это правда?

Николай и Есения переглянулись. Глаза женщины стали встревоженными. Но Романов спокойно ответил:

– Правда. Сень, понимаешь – вокруг сейчас не просто ночь. Это ночь Зла. Неправильная ночь.

– Я знаю, нам рассказывали, – поспешил похвастаться познаниями мальчишка. – И что давно-давно-давно была ночь вообще тридцать лет и три года… – Он свел брови: – А сейчас опять будет такая?

– Нет, – решительно сказал Романов. – Не будет такой ночи. Мы не дадим.

– Мы – это и я, – это был не вопрос, а гордое утверждение.

Романов кивнул – без малейшей иронии. Во время боя в Иркутске Сенька показал себя замечательно. Хотя потом признался матери (Романов слышал), что ему было сначала очень страшно, а все делал за него как будто какой-то другой Сенька. Который точно знал, как надо действовать…

– Конечно, и ты тоже. Мы все и не дадим. Мы ведь и едем не просто так. Как будто мост наводим. Понимаешь?

– Конечно! – энергично кивнул мальчик. И, соскочив с дивана, немного виновато сказал: – Я пойду… мы вместе договорились отмечать.

– Беги, – усмехнулся Романов. Сенька отсалютовал, улыбнулся матери и выскочил в коридор.

– Убежал… – грустно сказала Есения. – Мы с ним всегда вместе праздновали этот праздник…

– Привыкай, – ответил Романов и поцеловал женщину в висок. – Это хорошо, что он сам убежал к остальным.

– Я все понимаю, – вздохнула она. – И ты сейчас уйдешь тоже… Для нас даже праздники теперь все будут официальными мероприятиями, да?

В дверь стукнули, всунулся Русаков.

– Николай, – он кашлянул, – почти подъехали. Наружу будешь выходить?

– Буду! – сердито сказал Романов и смущенно посмотрел на Есению. Она улыбалась – насмешливо и чуть печально, но в целом хорошо. – Закрой ты дверь!

– Понял. – Велимир толкнул дверь, и в зеркале на ее внутренней стороне отразились в свете лампы на столе сидящие на мягком диване молодые мужчина и женщина. Мужчина был почти совсем сед и имел грустный вид.

– Веселей. – Есения потерлась носом об ухо мужа. – Ну-ка… Все должны видеть, что это праздник и что все идет нормально.

Романов с благодарностью на нее посмотрел и, помедлив, сказал:

– Я тебе обещаю, что, когда все хотя бы более-менее наладится, я возьму целый месяц настоящего отпуска. И мы будем отдыхать. И даже Сеньку с собой возьмем. И… всех остальных детей.

– Ясно, – уныло кивнула Есения. – Будет это, когда я уже успею родить еще троих как минимум и они уже вырастут. Спасибо. Утешил.

Романов растерянно приоткрыл рот и поднял ладонь. Но в глазах Есении, обращенных на него, прыгали веселые чертики, и он тоже облегченно рассмеялся. А потом спросил в упор:

– Ты любишь меня?

– Да, – коротко ответила она. Но тут же добавила: – Сперва я боялась. И тебя тоже. Потом решила: за ним можно жить, как за каменной стеной – и мне, и сыну. Если хочешь – осуди меня за такой расчет, но так было. А уже с полгода – люблю. Я сама не заметила, как это произошло. Как-то постепенно, само собой… – Она растерянно подняла и опустила плечи под белым тонким свитером.

Романов обнял жену, зарылся губами и носом в ее волосы. Посидел с минуту неподвижно, не в силах оторваться от живого тепла, от счастья… но потом резко отодвинулся, кашлянул, встал и, не глядя на Есению, потянулся за полушубком…

* * *

Прерывистый, дробный рев поездного гудка был слышен издалека, несмотря на злой метельный свист. Сидевший у окна старик вздрогнул и удивленно сказал, поглядев на устроившегося напротив Володьку:

– Сигнал о прибытии и об остановке дает… как будто все в порядке. Если и правда остановится – плохо будет, внук. Плохо.

Володька помолчал, потом дыхнул на свои пальцы. И тихо спросил неожиданно:

– Дед. А что, если это обычный поезд?

– В смысле – обычный? – не понял старик, внимательно глядя на внука, который продолжал дышать на пальцы, как будто сильно замерз, хотя в помещении было тепло.

– Обычный. – Володька встал. – Просто поезд. Как раньше ходили.

– Откуда? – горько спросил старик. Мальчик постоял, качаясь с пятки на носок, потом решительно пошел к двери. – Ты куда?! – встревожился дед.

Внук оглянулся через плечо, снимая ощупью с вешалки куртку. И просто пояснил:

– Я устал бояться. Раз они дают сигнал о прибытии, я должен их встретить. Вот так.

– Стой, ты что, стой! – Старик тоже вскочил, но Володька уже вышел за дверь. Тогда дед схватил ружье и бросился следом, крича: – Володенька! Внучек! Остановись, про-па-дешь!!!

Жесткий, ослепительно-яркий свет, в котором полог метели казался сплошным, пришел издалека и был таким сильным и резким, что Володька вздрогнул и попятился, раздумывая – не рвануть ли все-таки бежать? Но остался стоять, сжимая в кармане куртки «макаров» и отчаянно надеясь… нет… не надеясь, это не то слово…

Чудо. Должно было случиться чудо. За двадцать минут до Нового года.

Он столько лет уже не вырезал снежинок. Не зря же он делал это сегодня?

Поезд шел небыстро, но Володьку все равно ощутимо толкнуло полным колючего снега воздухом. На миг он ослеп – прожектор резанул по глазам – и отшатнулся, едва не упав. А когда проморгался, то увидел…

Чуть наклонная серая броневая стена с коротким тяжким постукиваньем выплывала и выплывала из метельной ночи – и почти перед самым лицом окаменевшего от изумления и неожиданности Володьки плыли большие алые буквы: Р О С С И Я – шрифт был немного непонятный, да и отвык Володька читать, но все равно разобрал эту надпись.

– Россия, – очарованно прошептал мальчик. И повторил: – Россия…

«А солнце – за тучами – есть!..» – Он всхлипнул от этой обжегшей его странными гордостью и надеждой мысли. Следом за буквами проплыл нарисованный большой флаг – странный, черно-желто-белый, – а на его фоне серебряный с золотом, алым и голубым конный воин прибивал копьем к земле корчащегося черного монстра.

И стена с длинной лязгающей перекличкой остановилась. Володька оглянулся. Здание станции было залито все тем же светом, казалось в нем каким-то нереальным, картинкой из книжки, слишком старательной, без полутеней. Растерянный дед с двустволкой в руках поднялся на ноги сбоку от крыльца, так же изумленно, как внук, созерцая прибывший на станцию бронепоезд.

Потом послышался еще лязг – сразу в нескольких местах. Это открывались овальные не очень большие двери вагонов. Прямо перед Володькой на снег спрыгнул – ничуть не удивившись при виде мальчишки! – высокий человек в коротком полушубке и мохнатой шапке. Резко, но незло спросил:

– Ты тут живешь, мальчик?

– Да… ага… я живу… – Володька моргал ошалело, ему казалось, что он спит или что все это происходит не с ним. – А вон мой дед… А вы кто?! – наконец вырвалось у него мучительным, полным надежды криком.

Мужчина, который его уже совсем было отстранил, глядя на старика, все еще сжимавшего ружье, повернулся именно на этот крик. И сказал – так же резко, но от его слов у Володьки навернулись на глаза слезы:

– Все в порядке. Мы не банда… – и свистнул уже на ходу в два пальца: – Выгружаемся активней! Новый год ждать не будет!..

…Володька жмурился, как довольный котенок. Станция шумела, ходили люди – разве на свете еще есть столько людей?! У них было оружие, они были уверенными в себе и явно сильными, но никто из них не пытался гадить, все – трезвые, и никто из них не выглядел… опасным? Нет. Они все были опасными, это видно. Но никто из них не выглядел… Володька отчаялся подобрать слово.

Просто это были люди. Сильные, решительные, смертельно опасные и – очень хорошие люди.

Но чудеса не кончились. Его подвинули со словами «посторонись-посторонись, ну-ка?», и он, отшагнув к краю крыльца, вдруг очумело застыл, открыв рот. А потом присел – потому что над бронепоездом, над станцией, вдруг оглушительно ахнули разом все громы мира, и в ночь, рассекая ее и разметывая снег, ударили несколько длинных бронзовых солнечных копий. Он не сразу сообразил, что это орудия в высоких башнях салютуют Новому году, а когда сообразил, то закричал:

– Уррра-а-а!!! – подпрыгивая на месте, как развеселившийся малыш и совершенно не стесняясь этого, потому что то же самое делали кругом и взрослые люди. А потом выхватил из кармана пистолет и выстрелил три раза – ведь и они тоже стреляли. Но… но и это был не конец чуда! Нет, не конец! Чудеса не собирались кончаться!

Из второго вагона – там разом распахнулись две двери – в снег посыпались… мальчишки. Сто, двести, миллион мальчишек! Разве на свете изо всех мальчишек остался не один Володька?! Разве такое может быть?!

Нет. Их был, конечно, не миллион, и даже не сто – десятка два всего-то. Но они явно засиделись в стальном нутре бронепоезда и теперь шумели и мельтешили они за целый миллион мальчишек, а от воплей, свиста, хохота, окриков с ветвей сыпался и сыпался снег. В воздухе замелькали снежки.

– Что за станция?!

– Станция Бя-ря-за-ай, кому надо – выля-за-ай!

– Шапку киньте!