Сашка, наверное, погиб. Но в мире все-таки есть хоть капелька справедливости (ведь он, Володька, дошел сюда?! Значит – есть!), и та гадина, конечно, издохла тоже…

Когда Володька стал уже сильно постарше, он все-таки понял, сумел разобраться, в чем было дело. В том, что вот в таком кругу мальчишек на самом деле могли собираться друзья. И свечки – хорошая вещь, их свет надежный и теплый, хотя и маленький. И разговоры в таком кругу при свечах – это настоящие разговоры.

А так тошно было потому, что все эти хорошие вещи превратили в спектакль дрессированных мучениями и побоями несчастных зверьков, поставленный выродками. В насильственное, показушное душевыворачиванье и ложь. Это было оружием, страшным и действенным оружием, придуманным какими-то запредельно-несусветными садистами против их детских душ, чтобы в них не осталось ни единого чистого уголка, ни единой крошки веры, ничего хоть самую капельку светлого, никакой надежды на дружбу и откровенность…

Но в это время он не думал так и об этом. Ему просто не нравилось смотреть на огонь свечей.

Но керосин и электроэнергию надо экономить. А свечей – старых, но вполне «рабочих» – оказался на станции просто огромный запас.

Раньше Володька никогда не задумывался, откуда он берется, свет. Что такое вообще – свет?

Он вздохнул, положил ногу на ногу и, сердито отведя взгляд от свечей, поднял с коленок наугад взятую книжку, которую хотел почитать, – на ее обложке какой-то молодой мужик с улыбкой на простоватом лице закручивал самокрутку, держа под локтем старую винтовку. Твардовский, «Василий Теркин»… стихи. Слова «Василий Теркин» были вроде бы знакомы… Володька пролистал с десяток страниц туда, обратно, снова туда – и вдруг зацепился глазами за строчки: «Моего не бойся мрака, ночь, поверь, не хуже дня…»

Он хмыкнул заинтересованно и вчитался внимательней…

…Моего не бойся мрака,Ночь, поверь, не хуже дня…– А чего тебе, однако,Нужно лично от меня? —Смерть как будто бы замялась,Отклонилась от него.– Нужно мне… такую малость,Ну почти что ничего.Нужен знак один согласья,Что устал беречь ты жизнь,Что о смертном молишь часе…– Сам, выходит, подпишись? —Смерть подумала.– Ну что же,Подпишись, и на покой.– Нет, уволь. Себе дороже.– Не торгуйся, дорогой.Все равно идешь на убыль. —Смерть подвинулась к плечу. —Все равно стянулись губы,Стынут зубы…– Не хочу.– А смотри-ка, дело к ночи,На мороз горит заря.Я к тому, чтоб мне корочеИ тебе не мерзнуть зря…– Потерплю.– Ну, что ты, глупый!Ведь лежишь, всего свело.Я б тебя тотчас тулупом,Чтоб уже навек тепло.– Шутишь, Смерть, плетешь тенета. —Отвернул с трудом плечо. —Мне как раз пожить охота,Я и не жил-то еще…– А и встанешь, толку мало, —Продолжала Смерть, смеясь. —А и встанешь – все сначала:Холод, страх, усталость, грязь…

Володька уронил книжку на колени. И ошалелыми, невидящими глазами, в которых был только прозрачный блеск, уставился в дверь, за которой выла пурга. Медленно покачал головой. Передернул плечами. Потом – подхватил книжку снова и почти ткнулся в нее носом, поспешно вчитываясь в строчки, простыми короткими словами неспешно рассказывавшие о том, как человек… нет, Человек!.. раненый, замерзающий, уже фактически полумертвый, воюет не с кем-нибудь – с самой Смертью!

– Но тебе-тоИ домой к чему прийти?Догола земля раздетаИ разграблена, учти.Все в забросе.– Я работник,Я бы дома в дело вник,– Дом разрушен.– Я и плотник…– Печки нету.– И печник…Я от скуки – на все руки,Буду жив – мое со мной.

Мальчишка опять отложил книгу. Пошевелил губами, что-то повторяя про себя, потом – недоверчиво посмотрел на свои руки, поворачивая их перед глазами так и сяк. Чуть нахмурился – с горькой досадой вроде бы… яростно мотнул головой, снова схватив книгу…

…Дрогнул Теркин, замерзаяНа постели снеговой.– Так пошла ты прочь, Косая,Я солдат еще живой.Буду плакать, выть от боли,Гибнуть в поле без следа,Но тебе по доброй волеЯ не сдамся никогда!..

…Володька осторожно, бережно положил книгу на стол. Вытер рукавом водолазки взмокший, горячий лоб. Почти с испугом покосился на тонкую стопку листов в бумажной обложке, лежавшую на столе. Повторил тихо:

Буду плакать, выть от боли,Гибнуть в поле без следа,Но тебе по доброй волеЯ не сдамся никогда!.. —

и вдруг негромко рассмеялся, а потом – резким, непреклонным движением скинул ноги с кровати…

Володька работал ножницами, недовольно косился на свечи – на столе в ряд – и размышлял. Дед убирался в станционном здании – была его очередь, и старик не пожелал ее уступать, хотя Володька и предлагал взять все это дело на себя.

Мальчишка потихоньку готовился к Новому году. Хотя, если честно, он не думал, что в этом есть смысл. Какой Новый год? 20…-й? Но этот счет почему-то теперь казался смешным и даже оскорбительным. 1-й? Почему и с чего? 3-й? А что это за дата, с которой надо отсчитывать годы вообще? Да и для кого их отсчитывать?

Но Володька любил этот праздник всегда. И видел, что и деду его хочется отпраздновать. А если так – то почему нет?

Но его угнетала бессмысленность того, как они живут.

Раньше Володька никогда не поверил бы, что можно злиться, когда нечего делать. Безделье ему всегда нравилось, «ценить каждую минуту», как призывали учителя в школе, он не умел и не хотел, потому что это твердили тетки-неудачницы, которые не имели ни авторитета, ни влияния на учеников, а в реальном, настоящем мире все покупалось за большие деньги, которых, Володька это понимал, у него никогда не будет. Но сейчас он просто-напросто боялся безделья. Он не мог этого высказать, сформулировать… однако без слов ясно понимал, что безделье, бессмысленность – рано или поздно убьют не хуже мороза или голода.

Мороз и голод он смог победить. Но что делать с бездельем – не знал.

На отдельной полке были справочники и учебники по железнодорожному делу. Володька пытался в них разобраться несколько раз – и отступался, злясь на себя. Он не понимал половины слов. Не умел читать чертежи. Не разбирался в формулах. А дед многого не мог объяснить, потому что был просто дорожник. Когда-то мечтал стать инженером, но во время «освоения целины» (дед про это рассказывал – было почти совсем непонятно, но почему-то интересно слушать про палатки, работу, друзей, самодеятельные концерты… и думалось, что если только дед не врет, то жаль, что люди не остались такими, какими были тогда – наверное, не случилось бы всего этого вокруг!) понадобились дорожники, и он им стал.

Правда, дед знал много разного, что просто удивляло Володьку. И не только историй из своего прошлого. Это были умения и знания из какого-то иного мира, где люди хранили знания в голове, а не в компьютере – и не скучали наедине даже с самими собой…

Когда Володька окреп по-настоящему, то начал качать мускулатуру, ходить на лыжах по пять-десять километров в день и читать. Книг было довольно много – дед жаловался, что мало, а Володьке казалось – страшно много, не меньше сотни! И все – не читанные им. Читать раньше Володька терпеть не мог, а теперь быстро приохотился. Кстати, еще были рабочие компьютеры. Правда, с ограниченным запасом энергии. Но Володька все равно обрадовался, очень – как родным… а потом тщательно стер отовсюду все игры. Как наркоман в минуту просветления спускает в унитаз наркоту. Но наркоман вскоре, воя и дрожа, побежит искать поставщика, а Володьке некуда бежать за «наркотиком». Не к кому. И компьютер оказался годен лишь на то, чтобы смотреть старые фильмы из дедовой коллекции.

Впрочем… впрочем, от этих полупонятных фильмов становилось как-то светлей на душе. Как от дедовых рассказов. Как сегодня от этой тоненькой книжки «про бойца – без начала и конца»… Казалось, душа становится крепче, сильней.

Хлопнула дверь, и на миг потянуло холодом. Володька быстро обернулся, кивнул:

– Убрался?

– Да убрался… – Дед подошел к столу, по пути отстранив ладонью несколько свисавших с потолка на нитках резаных из бумаги звезд. Володька даже обиделся – он так старался, и, в конце концов, это же дедова идея! Но высказать обиду не успел, потому что дед, присев к столу, продолжал: – Странное что-то, внук. Не знаю, что и думать.

– Что странного? – Володька насторожился, присел на кровать. Всмотрелся в серьезное, строгое лицо старика. – Дед? Что случилось-то?!

– Да понимаешь… – Старик посмотрел на внука над рядком свечного пламени. – Понимаешь, какое дело… Убирался я в аппаратной. А там табло, автоматическое. Оно и сейчас работает, вечное почти, а кабель вдоль всей дороги под землей заглублен… так вот. Володя… табло показало, что соседнюю с востока станцию прошел поезд.

Володька встал. Задышал открытым ртом, не сводя глаз со старика.

– Поломалось, – быстро сказал он.

– Сигнал мог и поломаться, очень просто, – согласился дед. – Но там отмечается и скорость на участке. Автоматически. А там – или не работает вообще, или… работает. Сейчас работает. Медленно поезд идет, товарняки самые медленные раньше быстрей ходили. Но через час все равно будет у нас. Я вот что думаю… – Старик помолчал, глядя на тяжело дышащего внука, в его огромные глаза, и вспоминая тот поезд с другим глазом. С единственным красным глазом. И то, чем он был увешан… Внуку он о том поезде не рассказывал… – Собираться тебе надо. Еду, лыжи бери. Ружье возьмешь с патронами… спички, зажигалку опять же. И в лес уйдешь. Ненадолго. Через часа три вернешься. Он мимо пройдет, конечно. Но на всякий случай. Давай-ка собирайся.

Володька закрыл глаза и прижмурился. Было темно. Темно и холодно. Так холодно, что пробирала дрожь – словно бы разом рухнули стены маленького домика и погас свет. Весь оставшийся в мире свет.

Он открыл глаза, нагнулся и выдвинул ящик стола. Достал «ПМ», проверил его и сунул в боковой карман джинсов.

Молча.

Но дед больше ничего ему не сказал.

* * *

Труп, найденный на станции, точней – за станцией, в сарае для инвентаря, который им приказали осмотреть, был женский. Замерзший, как камень, почти спаянный холодом с теплой одеждой в единый ледяной монолит. Женщина умерла не от холода. Но ее и не убили. Причина стала ясна не сразу, но она была очевидной, в общем-то, – истощение. Голод. Лицо мертвой походило на лицо мумии – оскаленное, почти нечеловеческое, с вымороженными глазами, обтянутое коричневой кожей…

Антон, осматривавший найденный рюкзак, вдруг присвистнул и начал выбрасывать на пол кольца, браслеты, монеты, серьги… Золотые в основном, некоторые – с камешками… но были несколько серебряных и пара платиновых «штучек», которые мальчишки наверняка перепутали бы с серебром, если бы не Максим Балабанов.

Мальчишки молча смотрели на разбросанные драгоценности. Максим задумчиво сгребал их в кучку носком бурки, потом сказал:

– Надо забрать с собой.

– На кой черт… – бросил Антон, поднимаясь. Сожалеюще и презрительно сказал: – Рюкзак-то тяжеленный… тащила, дура. Лучше бы едой запаслась.

– Надо забрать, – повторил Максим твердо. И, хотя он был младшим среди них четверых, Антон опустился на колено и стал собирать драгоценности обратно в рюкзак.

Сашка между тем, помедлив, начал проверять карманы теплой куртки мертвой. Вытащил мобильник, бросил… Потом достал удостоверение… и вдруг, вскрикнув, уронил его и выпрямился пружиной, как ужаленный.

Максим и Олег молча развернулись для стрельбы в разные стороны. Антон уронил глухо звякнувший рюкзак, выхватывая пистолет. Они все не сразу поняли, что Сашка вскрикнул, потому что…

– А чего ты орешь?! – взвинченно спросил Олег у Сашки, который со странной – каменно-гадливой – улыбкой с силой тер друг о друга ладони. – Белов, ты рехнулся?

– Посмотри удостоверение, – попросил Сашка. – Мажор, прошу тебя…

Олег, покрутив головой, потом пальцем у виска, нагнулся и поднял книжечку. Хмыкнул:

– ФСИН… это чего?

– Федеральная служба исполнения наказаний, – все с той же улыбкой пояснил Сашка. – Там что написано? Латипова Разият Георгиевна?

– Ну да. – Мажор повертел книжечку, безразлично бросил на труп. – Ты же читал. Сань, да что с тобой?!

– Ничего. – Сашка улыбнулся уже по-настоящему, как будто переключатель щелкнул. – Просто странно. Дико даже, какими путями бродит справедливость.

И больше ничего не стал никому объяснять. А остальные ребята, верные неписаному правилу – не донимать друзей расспросами о прошлом, – не настаивали…

И сейчас, сидя вчетвером в первом вагоне на дежурстве, они не вспоминали эту странную мимолетную историю – тем более что впереди был Новый год. «Россия» шла по рельсам ему навстречу – неспешно и уверенно. Где-то впереди был Ангарск, а в километре от путей бурлило и никак не могло успокоиться, несмотря на морозище, море Байкал. На его теплой кромке зарождались снеговые ураганы, уносившиеся дальше на юг.

Почти половина пути осталась позади. Позади остался недавний бой – тяжелый бой у радиоактивных развалин Иркутска, на заминированных в нескольких местах путях, резкие удары выстрелов бронепоездных башен, частое стаккато скорострелок и грохот пулеметов – и страшный, перекрывавший рев метели вой атакующей с обеих сторон полотна большой банды, словно бы ожидавшей «Россию», иных объяснений просто не находилось, пусть и было это объяснение нелепым… Броня, огонь и человеческая упорная отвага в конце концов одержали верх над звериным напором и снарядами нескольких противотанковых пушек, которыми потерявшая человеческий облик банда очень умело пользовалась. Ее остатки растаяли среди руин, и преследовать их не стали – не было времени, да и реальной возможности, огромный фонящий могильник бывшего города требовал не таких сил… Убитых экспедиция не имела, раненых было двое – посекло осколками брони, оторвавшимися от внутренней стенки вагона. «Россия» выдержала серьезное испытание – первое серьезное, но скорее всего – не последнее…

Все еще впереди. На много лет впереди – метель, стрельба, ор полуживотных, радиоактивные струи ветра.

Не страшно. Пусть так. Страшна беспомощность. Страшен страх. Страшно опустить руки и уронить лежащее в них будущее…

Сашка Белов, Максим Балабанов, Антон «Гитара» Медведев и Олег «Мажор» Щелоков сдружились еще во Владике, хотя возрастной разброс у них был очень сильный – от двенадцати лет Максима до почти семнадцати Олега через четырнадцать Антона и пятнадцать Сашки. К ним иногда присоединялся приемный сын Романова, Сенька, но по-настоящему Сенька дружил только с Максимом, а сейчас и вовсе спал. Романов не делал приемышу никаких поблажек, и мальчик отсыпался в вагоне лицеистов после дежурства, чтобы проснуться к Новому году.

Когда Сашка в очередной раз за каким-то бесом приоткрыл боковую дверь (он вообще был странным каким-то после той остановки, где нашли труп), то внутрь так шарахнуло ледяным ветром пополам со снегом, что все разом закричали: «Закрой, закрой, ты чего?!» Сашка послушно и поспешно захлопнул дверь, потом повернулся к остальным с неожиданными словами:

– Ну, с наступающим вас!

Никто не засмеялся и не спросил, насчет чего это он. В дверь стучался ветер, гулял по крыше вагона на мягких сильных лапах. И только через несколько минут молчания Мажор неожиданно засмеялся – так заразительно, что захохотали и все другие. Потом Максим покачал головой и начал расшнуровывать ботинки со словами:

– Чего-то с нами не того. Сами с собой смеемся…

– Отличный Новый год у нас будет, – серьезно сказал ему Мажор. – Праздновать нам здесь. В чем есть и с чем есть… – Он опять фыркнул и помотал головой: – Не, ну я такого еще не помню! Честное слово!

– Зато теперь будет что вспомнить, – заметил Антон, посмотрев на часы. – Почти десять. Скоро и правда Новый год. Давайте готовиться, что ли, не лежа его встречать. Может, только на следующей станции на пару часов остановимся, если по времени совпадет…

Мальчишки оживились. Мажор повторил:

– Нет, честное слово – и в мыслях не держал никогда, что буду вот так праздновать хоть один Новый год…

– А как ты его обычно праздновал? – спросил Сашка. И тут же добавил: – Честно, без подначек спрашиваю – как?

– В Таиланде, – признался Мажор и, переждав удивленный смех, пояснил: – Правда в Таиланде. Не помню, чтобы я до войны на Новый год настоящий снег видел. 29-е – и мы в Таиланд. Там наших много и обязательно кто-нибудь елку закажет. А пять лет назад один приказал полный бассейн снега навалить. В снежки играли…

– Дичь какая, – сказал Максим. Мажор промолчал, но не обиженно, а скорей задумчиво как-то. – Нет… Это как-то… Мы дома старались всегда вместе собраться… Отец, правда, не всегда мог, но это… А так – вчетвером. Семейный праздник… – Максим неожиданно смутился.

Все вспомнили, кем был его отец и что случилось с его семьей. Но никто об этом не напомнил младшему…

– А мы всем двором отмечали, – сказал Антон, ножом вскрывая банки. – Тоже традиция. И к утру обязательно драка! – Он засмеялся. – Что ты будешь делать – вот всегда! Прямо под елкой – у нас там настоящая живая растет, до сих пор цела… я проверял перед отъездом…

– Мы с… с мамой тоже настоящую наряжали… – подал голос Сашка. И не стал больше ничего добавлять, глядя в пламя керосинки. Но всем почему-то вдруг представилась офигенная ель, вокруг которой водят хоровод таежники вместе с волками и медведями. Картина внушала невольное уважение. – Во! – вдруг опомнился он. – А у нас-то елки нет! Я так не играю.

– Ну вот что. – Антон поднялся. – Тащите сюда наши лыжи и палки…

Через полчаса импровизированная елка, украшенная ножами, верхней одеждой и разной мелочью, была готова и водружена между установками курсовых пулеметов. Сашка гордо увенчал ее верхушку своими часами, поставив в них будильник на полночь.

– Бумаги бы, – посетовал Антон. – Нарезали бы снежинок, я умею.

– Че там уметь-то… – усмехнулся Мажор. – Стоп, я где-то видел бумагу… где?

Сашка молча поднялся, подошел к ящику для растопки и вытащил толстенькую кипу разноцветных глянцевых журналов. Изрек:

– Каждый из нас должен запоминать все, что увидел, – и вывалил журналы на стол. Добавил: – Хотя горит такая бумага плохо…

Остальные мальчишки, уже не слушая его, навалились на журналы, кромсая ножами статьи и фотографии, а по временам злоязычно и не всегда прилично комментируя то, что резали. Старавшийся больше всех Максим фыркнул:

– Э, помните, как Вячеслав Борисович говорил? Ну, насчет того, что боец должен все запоминать?

– А, точно-точно! – Антон закивал. – Он еще рассказывал, как читал в детстве книжку. Там один погранец гостил у какого-то следопыта-таджика, а у того дочь хлеб пекла. И этот таджик погранца спрашивает: «Сколько штук испекла?» А погранец отвечает: «Не знаю, пять или шесть…» А таджик ему: «Нарушителей тоже так считаешь? Встретишь, скажешь: ой, как много нарушителей – пять или шесть! Надо их поймать! Поймал пять или шесть – а седьмой бух тебе в спину из винтовки. «Зачем, – скажет, – меня не считал?!» Не помню, Вячеслав Борисович называл книжку…

– «Семь гвоздиков», – невозмутимо сказал Сашка. Антон скривился:

– Тебе знаешь почему легко все запоминать? У тебя тут, – он постучал по лбу Белова, – пусто. Девственно пусто, как наша Ольга Тимофеевна когда-то говорила, когда я выходил по матике отвечать. Мало впечатлений в детстве, много пустых клеточек… А у нас, простых людей, вся жизнь – одни эмоции, вот мы и… ойа, пусти! Немой, правда больно-о!

– Смотри. – Сашка выпустил из пальцев нос Антона. – А то дальше без носа поедешь. И продуктам будет облегчение, кстати. А то больно у тебя на них нюх…

– Слива будет. – Гитара печально хлюпнул, скосил глаза на нос. – Когда ты уснешь, я тебя валенком насмерть забью.

– Не понял, – сказал Максим.

– Чего тебе непонятно, Максимище? – уточнил Антон и охотно развернул картину мести: – Возьму валенок за голенище. Размахнусь. И…

– Не понял, это что? – Максим бросил на середину стола развернутый журнал – это была «Кувалда», одно из самых популярных и дегенеративных подростковых изданий РФ. Мальчишки склонились над разворотом постера.

– Чего тебе там непонятно?

– Журналу-то уже лет много, тогда, наверное, алфавит был другой, вот он и…

На постере какой-то мальчишка лет десяти-двенадцати, супермодно одетый, но босиком, сидел на сверкающем дорогом мотороллере и с улыбкой поглощал мороженое. Кажется, это была реклама, только непонятно, чего. То ли мороженого, то ли мотороллеров, то ли чего-то из надетого на пацане, а может – самого пацана. Постер был выполнен яркими красками по принципу «вырвиглаз» и снабжен подписью на североатлантическом языке: U WANT TOO!

– Ну и что тут непонятного? – уточнил Сашка, который за последнее время неплохо выучил английский и очень этим гордился, всячески, пусть и ненавязчиво, подчеркивая свое знание языка. – «Ты хочешь тоже». С ошибкой, как в Штатах было принято. И че…

Получилось так, что он уставился на Мажора последним. Двое уже смотрели. Третий медленно краснел. Наконец Максим с опасной лаской спросил:

– Радость моя, Мажорчик, это ты? Вот тут, на мотороллере, с мороженым в мощной длани и в омерзительно фирменной одежке?

– Я! – огрызнулся Олег. – Ну я, ну дальше что?

– Да нет, ничего, ничего, – готовно закивал Максим. Ясно было, что он собирается сказать что-то убойное, стопудовое. Но Сашка не дал ему этого сделать, значительно пошевелив пальцами. А Антон спросил:

– Ты правда, что ли, моделью был? – и добавил непонятно: – День нежданных встреч с прошлым, блин…

– Был. – Мажор опустил плечи. – Почти два года. У матери один партнер – владелец агентства, он и устроил…