И вдруг понял, что внук… спит. Спит спокойно, спит, ровно дыша.

Ноги у старика подкосились. Он упал на табурет и, уронив голову на руку, на столешницу, сам то ли умер, то ли все-таки уснул…

Он уснул. И проснулся от того, что на него глядели. Поднял голову, пожевал губами, разминая онемевшую челюсть.

– Дед, это ты? – слабенько, почти как дыхание, спросил Володька. Он лежал неподвижно, но глаза у мальчика были живые, сознающие. – Я дошел, да? Я не сплю?

Старик вскочил. Подался вперед. Мальчик медленно закрылся рукой, похожей на тонкую ветку, и, всхлипнув, сказал постанывающе:

– Де-е-ед… прости… я… я… в постель… сход… короче… – и поперхнулся, потому что старик едва не сделал глупость – чуть не задушил внука объятием…

Володька был невероятно слаб и почти ничего не весил. Но он был жив и – здоров, как с облегчением понял старик. Теперь внука надо было просто выходить. Физически. А для этого средства были. Хуже оказалось у него с головой. Намного хуже.

Мальчишка, кажется, все еще не верил, что жив и что рядом с ним – близкий человек, который его любит. Пройденные испытания, о которых старик тогда только еще догадывался, едва не лишили мальчика рассудка и на этом рассудке сказались. Но старик был умен и опытен в жизни, поэтому странности поведения мальчика – то, как он прятал еду, как нашел и положил под подушку оба пистолета, как вдруг начинал плакать от какого-нибудь слова или даже просто так, то, как он пугался протянутых рук, но сам мог ни с того ни с сего взять старика за руку и не выпускать по нескольку часов, то, что он боялся спать в темноте и иногда, ужасно завывая, кричал по ночам, – не вызывали у старика ни насмешки, ни гнева. И постепенно они сходили на нет. А все время лежать внуку старик не давал – принуждал, в том числе руганью и окриками, вставать, ходить, делать старую гимнастику, даже убираться в комнате, все больше и больше, чаще и чаще…

Это было на семнадцатый день после того, как Володька выздоровел. Они читали – дед сидел у стола и читал Пикуля, мальчик лежал в кровати с томиком «Молодой гвардии». Чтение всегда увлекало старика, и он не сразу понял даже, что внук закрыл книжку и говорит с ним. Володька не обижался и повторял свой вопрос, пока старик не выбрался из мира книги и не понял, о чем внук ведет речь. А когда понял, то спросил:

– Может, не надо, Володя? Молчишь про это и молчи.

– Я должен рассказать, – упрямо сказал мальчик, осторожно садясь удобней. Сцепил поверх теплого одеяла на коленках все еще очень худые, но уже начавшие обретать нормальную плоть руки. Стиснул пальцы – они побелели… – Ты должен знать, что со мной было. И мне… мне так будет легче. Если я расскажу. А то я боюсь, что сойду с ума, если… – Он не договорил, спросил почти требовательно: – Ты будешь слушать? Я расскажу тебе все, дед. Все.

И старик отложил книгу.

Глава 2

Слезинка ребенка

Вместо неба – броня,

Двери Рая закрыты на ржавый засов.

Все ушли без меня,

Я зову, но не слышу родных голосов.

Вижу, словно в бреду,

Как над миром восходит Последний Рассвет.

Сердце, мертвою птицей во льду,

Все твердит о грядущем,

Которого нет.

С. Калугин. Присутствие

Поджог дома, в котором погибли сразу несколько семей наркоторговцев, милиция раскрыла быстро. Дело поражало своей безыскусностью, жутью – и в то же время какой-то первобытной справедливостью произошедшего. Гнойник на окраине Читы, из которого расползался по всему району героин, не удавалось прихлопнуть почти год, за который наркотики появились во всех пяти ближних школах, с первого класса по одиннадцатый. Не имелось доказательств, никого не поймали с поличным, все очень сложно, борьба с наркотиками – вещь непростая, «но мы делаем что можем, а вам не советуем «разжигать», тем более что далеко не все пока ясно!» – так говорили представители «органов» родителям, которые умоляли спасти их детей от неумолимой страшной смерти.

А потом жуткий дом, который вызывал ужас у всего района, просто сгорел. Вместе с его обитателями.

Как видно, так распорядилась судьба – торгаши сами были в последнее время не прочь злоупотребить своим товаром, а все три бутылки «молотова» «легли» очень удачно. Короче говоря, из всего многочисленного выводка – почти двадцати голов, за год отправившего на местное кладбище семнадцать пацанов и девчонок в возрасте 9–15 лет и «просто» подсадившего на наркоту больше тысячи детей – наружу смог выбраться каким-то чудом только глава «семейного предприятия», остальные сгорели заживо.

Уцелевший в жутких муках, которые не получалось забить даже лекарствами, издох под собственный вой в местной больничке еще через три дня. Именно в этот день доблестные полицейские «вычислили» и поймали террориста.

Одиннадцатилетнего Володьку Веригина, незадолго до этого проводившего на кладбище свою старшую сестру, за полгода сгнившую от наркоты.

Мальчик и не пытался ничего отрицать – то ли не умел ничего придумать, то ли не хотел ничего придумывать. Но только от его взгляда – молчаливого внимательного взгляда больших серо-голубых глаз – прятали лица все в зале суда. Однако… стыд, обычный человеческий стыд был слабей «занесенных» денег, и приговор оказался простым и ясным: поместить в специализированное учебное заведение до достижения совершеннолетия. После чего – пересмотр дела с перспективой еще четырех лет уже полноценной «малолетки»…

Спецшкола, в которую попал Володька, была образцовой, одной из лучших в РФ. Мучения детей – самых разных, от малолетних отморозков-уголовников до попавших в эти стены практически случайно мальчишек – тут были распланированы, научно обоснованны и поставлены на поток. Ни малейшей надежды остаться самими собой школа своим воспитанникам не оставляла, как, впрочем, и не «исправляла» их, потому что пребывание в аду никого не исправляет. Она просто превращала ребят в удобоваримый продукт для использования машиной государства – и сейчас, и, главное, в будущем. Делалось это через полное стирание личности и внушение постоянного страха перед властью.

Володька не был героем. Уже через месяц от умного, хотя и не очень развитого, веселого и доброжелательного, в общем-то, мальчишки не осталось практически ничего – только запуганная марионетка со стандартным набором реакций на команды и действия «персонала». Может быть, это было и к лучшему – прежний Веригин не вынес бы этой жизни, как не выносили ее многие; самоубийства в школе происходили почти еженедельно, но их замалчивали по отработанной беспроигрышной схеме в прочном союзе с местной психоневрологический больничкой.

Приехавшая в конце месяца на милостиво разрешенное «законное свидание» мать не узнала своего сына. Просто не узнала… В обычной серенькой русской женщине, рабски смиренно перенесшей гибель дочери и жуткий приговор сыну, вдруг проснулось животное. Хищник. Зверь. Обратно она ехала в холодной решимости сделать все для мести и освобождения мальчика. Скорей всего, у нее бы это получилось, в таком состоянии женщины творят невиданное, а уже наступившее полубезвластье помогло бы ей в ее гневе.

Но когда автобус был в полукилометре от окраины Читы, практически над ним разорвалась одна из американских боеголовок, мгновенно его испарив.

Володька так никогда и не узнал, что произошло с его мамой…

Бунт в спецшколе произошел после трех дней полной голодовки. К этому времени значительная часть персонала просто разбежалась, а оставшихся мальчишки убили. Зверски убили, потому что не умели убивать и потому что убивать сначала было почти нечем. Из двухсот «воспитанников» персонал успел убить почти треть, многие были ранены, в том числе тяжело. Что делать дальше – никто из ребят не знал, а взрослых не осталось, убили даже фельдшерицу из медсанчасти, хорошую, в общем-то, женщину, по мере сил своих защищавшую ребят, и «доброго» воспитателя (его так звали между собой, потому что он на самом деле был добрым человеком) – убили, даже не заметив этого.

Они не понимали, что происходит в мире, хотя им было очень страшно. Вместе со страхом возникло чувство дикой, нечеловеческой свободы. Многие перепились найденной водкой или спиртом, кто-то дрался с кем-то, некоторые обжирались продуктами из вскрытых складов – там были продукты, а что их мало до нелепости, мальчишки не заметили и не придали этому значения. Другие, как ни странно, пытались, как могли, помогать раненым – в школе было опасно открыто дружить, друживший «подставлял» друзей просто автоматически и давал «персоналу» еще один рычаг для издевательств… а тут вдруг выяснилось, что друзья-то есть почти у всех. На следующий день готовились к обороне – полудетски-полусерьезно, а кое-кто уже потихоньку начал «делать ноги».

И только постепенно до ребят стало доходить, что они никому не нужны.

Их просто бросили. Как ни дико это звучало. Всегда готовое лишить человека свободы, достоинства, даже жизни Государство начисто забыло о них. Никакие средства связи не работали (хотя часть из них, может быть, ребята просто не умели заставить работать), понять точно, что произошло в мире, было невозможно, но у очень многих «воспитанников» хватало ума сообразить, что означают быстро меняющаяся погода, ветер и многое, многое другое. Потом кто-то догадался наконец выйти в полумертвый уже Интернет, взломали пароли… и по еще висевшим тут и там обрывкам им все стало ясно…

К этому времени в школе оставалось человек пятьдесят. Почти все тяжелораненые умерли, разбежались понемногу несколько десятков тех, кто верил, что сможет добраться до дома, или привык быть «одиночкой», собственно, их никто и не держал. Оставшиеся не могли решить, что им делать, – просто потому, что не могли толком понять все-таки, что именно происходит. Они регулярно смотрели телевизор, но только новости, а из новостей РФ даже умный взрослый человек не смог бы сделать никаких выводов. Как вообще можно сделать какие-то выводы из смеси чернухи, клинического идиотизма и тупой агитки?

В тот день пошел снег. Солнца не было уже с неделю, а тут еще – в конце лета! – из низких странных рыжих туч начал падать белый полог, все более и более густой. Снег таял на земле, было, в общем-то, не холодно… но он продолжал падать и падать, косо несясь в струях упругого, резко пахнущего какой-то пластмассой ветра, – тот сперва налетал порывами, сменяясь нехорошей всеобъемлющей тишиной… а потом сделался постоянным.

Это было слишком страшно даже для тех, кто сохранил или обрел достаточно смелости…

Иногда Володька думал, что они зря ушли из школы и вообще разделились. Надо было сделать, как в старых фильмах, которые он иногда урывками смотрел от нечего делать, пока жил дома, – там герои всегда старались держаться вместе и укреплять свое место обитания. Но так, наверное, все равно не получилось бы – что бы они все стали есть? И потом, мальчишки были приучены не верить большим коллективам. Поэтому они и разошлись – поодиночке или небольшими группками. Уже хорошо было, что честно поделили оставшуюся еду, одежду, оружие. Кто-то, правда, кажется, остался все-таки в колонии, Володька не помнил точно.

Володька потом подумал, что, знай они, как обстоят дела в мире, – честной дележки, наверное, не получилось бы. Слишком страшно…

Они ушли вчетвером просто потому, что все четверо – он, Володька, Генка, Жека и татарчонок Адиль были из Читы…

Следующие месяцы стали для Володьки временем сплошного ужаса. Настолько сплошного, что бояться он быстро устал и погрузился в новую реальность, как в жуткий сон, который когда-то да кончится, потому что сны не могут не кончаться. Но оказалось, что за стенами спецшколы – тот же кошмар. Мир населяли обезумевшие толпы людей, бегущие в никуда из полыхающих чудовищными атомными кострами больших городов и совершенно непредсказуемые в реакциях. В этих толпах то и дело дрались – за еду, за одежду, за горючее и боеприпасы. «Хвосты», отстающих, преследовали уже возникшие банды, не осмеливавшиеся тогда нападать на основные скопления, потому что в этих ужасных ордах отсутствовало чувство страха, и любое нападение на орду вызывало инстинктивную ответную реакцию – как волны неизбежно разбегаются от брошенного в воду камня, так орда захлестывала и уничтожала бандитов.

Но ни о каких «своих» или их защите речи не шло. По крайней мере, за пределами семей или уже заранее сложившихся небольших группок. У этих людей были свои дети. И на чужих детей они набрасывались свирепо, на темном инстинкте понимая, что чужие дети отбирают кусок у родных. Самим фактом своего существования. Так или иначе. Иногда орда пыталась растечься по окрестностям – по поселкам или маленьким городкам, и тогда начинались бои, почти всегда завершавшиеся победой местных. Иногда, впрочем, населенный пункт оказывался захваченным, и что творилось там – не укладывалось в голове Володьки, хотя они четверо участвовали в грабежах, потому что просто хотели есть. А еще было очень холодно, ветрено, лил постоянный грязный дождь, вонючий и густой, все чаще и чаще сменявшийся снегом. И постоянно трясло землю – то мелкой судорожной дрожью, то такими толчками, что нельзя было стоять на ногах.

Несколько раз мальчишки видели, как какие-то люди подбирали потерявшихся или осиротевших детей, во множестве бредших по обочинам, но даже не пытались прибиться к таким «спасателям». Отталкивал страх – страх оказаться во власти чужих взрослых.

Может быть, это на какое-то время спасло им жизни.

А может быть, в конце концов и погубило всех, кроме Володьки…

Толпы постепенно истаивали. Банды смелели, хотя тоже редели в числе. Люди чаще и чаще заболевали – в основном лучевой болезнью или простудами – аллергики, диабетики, многие другие умерли уже давно. Оставшиеся в живых не прекращали бессмысленное жуткое кружение по дорогам, а все вокруг уже прочно покрыл снег.

Первым погиб Генка. Наверное, погиб. Они тогда добрались до Читы, но города не было, и он убежал туда, серьезно и убедительно сказав, что его там ждет мама и он слышит, как она его зовет. Генку не останавливали, а Володька всю ночь слушал – ему казалось, что оттуда, из пылающих все еще развалин, на которые падал и падал мокрый снег, его тоже зовут. И очень хотелось туда побежать. Володька понимал, что там ничего нет, и думал, что это все равно – вот побежит он туда, и его не будет тоже. Генка убежал, и ему, мертвому, сейчас хорошо, не страшно и спокойно…

Но тогда он все-таки еще был более-менее в разуме. И не побежал…

Жеку и Адиля убили фермеры. Мальчишки уже несколько дней голодали. Они сумели напасть на группу из трех мужиков и одной бабы на лесной прогалине около костра – те варили мясо – и перебить всех четверых выстрелами из темноты. Но оказалось, что эти четверо варили человечину. А ее есть никто из мальчишек не мог, хотя они долго сидели у огня и всерьез об этом говорили, а Адиль даже мешал в котелке… но потом опрокинул его в огонь и с кривой мертвой улыбкой сказал, что это он случайно и затеваться с варкой снова не стоит, а лучше поскорей уйти отсюда. Они и ушли…

А уже на следующий день они думали, что им все-таки повезло, – когда разоряли теплицу на краю небольшого поселка… И тут их «застукали». Началась перестрелка – у Адиля был автомат, у Володьки два пистолета, у Жеки подобранное уже на дороге охотничье ружье.

Володька сумел убежать тогда, потратив в перестрелке почти все патроны. Кажется, кого-то убил. Он долго лежал в черных кустах на дне оврага, слушал, как ищут, – его, а может, и не его, а просто прочесывают местность. Он ни о чем не думал, не шевелился и почти не дышал. И его не нашли…

Ребят он увидел утром, когда выбрался наружу и крался в холодной сырой полумгле по дороге, сжимая в руке пистолет. Их повесили совсем голых, каждого за ногу, у поворота к поселку, на указателе с надписью «СЕЛЬ. ХОЗ. КООП. “ЗАРЯ”».

Жеку Володька узнал только потому, что второй был Адиль, – у Жеки вместо головы оказался какой-то черный ком с висюльками и клочьями, видимо, после попадания крупной дроби почти в упор. А Адиль чуть покачивался и тихо стонал, хотя в… в общем, между ног у него торчала какая-то вбитая железяка.

Володька подкрался к ребятам и застрелил Адиля в затылок, хотя очень боялся, что выстрел его выдаст, да и патрон остался после этого всего один. Но ему было очень жалко Адиля. Тот лишь слабо дернулся, потом что-то быстро неразборчиво сказал, вздохнул тихо и обмяк.

Ему теперь тоже было хорошо.

Мертвым быть хорошо. Не страшно. Володька это знал точно и боялся только боли, которая будет сопутствовать умиранию…

Последний патрон он тем вечером потратил, чтобы убить какую-то кошку. Убил и съел, обжарив на небольшом костерке на опушке леса…

Дни были полны холодом и снегом. Не стало ни утра, ни вечера – один сплошной сумрак, просто иногда светлевший, пронизанный розоватым сиянием туч, а иногда – разрезаемый сиянием на небе. Красивым таким. Но ледяным, как все вокруг.

Дни были полны страхом. Люди попадались редко… нет, люди никогда не попадались. Те существа, которых иногда видел Володька, совсем не походили на людей. Даже плохих. К счастью, он всегда успевал их заметить первым. И уйти. Но однажды вынужден был лежать почти два часа в кустах, смотреть и слушать, как несколько существ убивают и едят женщину и маленькую девочку. Не насилуют, не бьют – убивают и едят. Потом – уходят, унося с собой мясо в ярких пластиковых пакетах с рекламой косметики и обуви.

Если бы у Володьки были патроны – он бы стал стрелять. Ему вдруг так жалко стало этих убитых, он потом так долго слышал внутри себя мольбы, крики и плач, что приходилось изо всех сил бить себя по голове, чтобы вытрясти оттуда воспоминания. Может, он бы и без патронов бросился на помощь, просто чтобы его убили тоже. Он был не против. Но быть съеденным, даже после смерти, представлялось таким ужасным, таким мерзким, что он не решался так умереть. И брел, брел через кривой, рассыпающийся мир, который проваливался под ногами, как растущие повсюду сугробы. Видел стаю волков – они пробежали мимо него на какой-то лесной черной прогалине, и он крикнул, чтобы волки взяли его с собой, но они не остановились, только последний повернулся-крутнулся на бегу всем телом и пролаял мальчику: «Иди!» – а потом понесся дальше. Но этого, конечно, не могло быть. И люди не могли есть людей. Всего этого не могло быть. Все это было.

Снег. Шел и шел снег. Шел Володька. А ветер, дувший все время, был похож на стальную щетку, промороженную насквозь…

Он не помнил ни числа, ни дня недели, ни месяца, даже в годе не был уверен. Да и не очень всем этим интересовался. Просто сидел на обочине большой дороги и думал, что надо поесть. Он не ел ничего, совсем-совсем ничего уже семь дней и сейчас смотрел на трупы у дороги – их там лежало много, под снегом, он уже проверил карманы у всех и ничего не нашел – и думал, что надо поесть и что тут много-много-много мяса. Но в то же время он понимал, что есть это мясо нельзя и что он умрет. Не страшно, только тоскливо. Сил не было даже чтобы подняться, добрести до посадок невдалеке и разжечь костерок, согреть воды, напиться горячего…

Потом сзади послышался звук мотора. Через снежную пелену пробивался пикап – большой, чем-то груженный, без фар. Ехал медленно, и Володька остался сидеть, думая, выстрелят в него или нет. Бежать не было сил. Пришло спокойное облегчение – все решилось за него, и надо только сидеть и не двигаться…

Пикап остановился, и мальчишка понял, что в него все-таки не выстрелят, что, может быть, заберут с собой… но зачем? Он медленно оглянулся и увидел, что из кабины пикапа в кузов вылез человек и стоит там. У человека был автомат – поперек груди, поперек теплой куртки, в тени капюшона которой не было видно лица.

– Ты живой? – окликнул человек.

– Живой, – отозвался Витька и встал. Ветер его покачнул, он сел снова в снег.

Человек смотрел, как мальчик пытается встать.

– Зря, – сказал он. – Не надо. Закрой глаза и спи. Это будет быстро. Зря встаешь.

Володька и сам знал, что зря, но все-таки встал. И открыл рот, чтобы…

– Я тебя не возьму, не проси, – сказал человек.

Володька опустился на колени и заплакал. Он уже совсем не боялся умереть, но боялся, что не выдержит и наестся от души. Это же легко – наесться. Надо было найти какие-то слова, чтобы этот человек взял его с собой, но таких слов не было, и Володька, рыдая, выдавил только:

– Дяденька… я умираю… я не хочу… человечину… – и подавился всхлипами. Слова кончились.

Человек помолчал. Потом пинком сбросил из кузова пикапа большую картонную коробку и сказал:

– С собой не возьму. Я тебя не знаю. Совсем не знаю, а у меня семья. Постарайся не подохнуть, если уж так. Если такой упрямый Ванька-Встанька. Оружие есть?

Володька кивнул, все еще всхлипывая, послушно показал оба пистолета. Человек, нагнувшись, что-то высыпал на коробку.

Потом перебрался в кабину и уехал.

Володька долго бежал за пикапом, плакал, падал, снова бежал, ругался, плакал… Потом вернулся к той коробке, вспомнив про нее только теперь. Около коробки крутились два больших тощих пса, но они не выдержали, убежали, когда на них бросился, рыча, жуткий зверь. Володька.

На крышке коробки лежали пять патронов к «ПМ». А в коробке… в коробке оказалась сухая лапша. Несколько сортов. Сорок пачек. Володька завыл от счастья и стал пихать лапшу в рюкзак, за пазуху, стал жевать ее сухую, выплевывая куски обертки…

Про деда он вспомнил именно тогда. Там, на вечерней дороге, около коробки с лапшой. Про деда, который служит на станции на БАМе. Деда Володька видел последний раз за год до всего, что случилось, тот приезжал в Читу в гости. Высокий такой сутулый старик, казавшийся и в квартире, и на улицах города чужим, как белая неструганая доска в черном заборе из гладких ровных планок. Совсем чужой человек. Володька с ним и не говорил почти – говорить было не о чем.

Но сейчас Володька понимал только одно: это – дед. Не чужой. Родной дед.

Родной. В пустом жутком мире это слово вдруг обрело вес и значимость.

У него были сорок пачек лапши. И почти восемьсот километров, которые надо пройти за сорок дней. По двадцать километров в день.

«Я не дойду, – подумал Володька. – А если даже и дойду, то окажется, что там, конечно, никого и ничего нет. Это же сказка, я только сейчас ее придумал, а я не дойду и там никого нет. Дед умер. Его убили. Только так и может быть».

И он пошел, потому что умирать передумал и потому что, значит, надо было куда-то идти.

Володька совсем не помнил пути, и это было хорошо. Он только знал, что шел не сорок дней, а больше. Не меньше двух месяцев. И что был снег. Снег, снег, снег – и беспощадно холодно. Все время. Всегда. И так будет всегда. И даже когда он умрет – будет снег и холод. Везде. Вечно. Неизбежно.

Поэтому когда он очнулся в сторожке, то понял, что наконец умер и попал в рай. Это было справедливо после всех тех жутких мук, которые выпали на его долю в последние полтора года. Значит, есть на свете справедливость.

Хотя бы – и на том свете.

* * *

Володька давно закончил говорить и неподвижно сидел – комочком под одеялом. В его глазах дрожали отражения ламп. Мальчик тяжело, громко дышал, словно воздух с трудом проходил в горло.

Старик тоже молчал. Потрясенно. Он не мог осмыслить всего, что рассказал внук. Осмыслить, хотя бы осмыслить, что уж говорить о «принять»! С самого начала, с еще довоенного начала. Рассказ о нем был едва ли не страшней рассказа о скитаниях внука потом. И ему приходила в голову страшная мысль: может быть, мир заслужил то, что получил? Ведь в его детстве все было не так. Он знал это частое обвинение в адрес стариков: «Солнце было ярче, девки моложе…», но… ведь солнца, кроме шуток, не стало в конце концов вообще! В его молодости жизнь была не такой. Не потому, что он был моложе и здоровей, не потому, что его заела ностальгия; просто – не такой. А он-то утешал себя мыслью, что мир просто меняется, а он старый дурак, который не может смириться с этими переменами… утешал себя тем, что дорога – вот она, и, как прежде, как всегда с начала ее дней, идут по ней поезда… старался не думать, что в дни его молодости будущее представлялось совсем не таким, каким было настоящее несколько лет назад, – ничего общего!

Получается, что в мучениях внука есть доля и его вины?! Ведь он верил, когда учился в школе, – в иной мир, работал потом – ради иного мира… И не смог ни отстоять, ни защитить свои детские мечты.

Получается, что все случившееся – закономерно и просто переполнилась чаша терпения Земли, разумный обитатель которой – Человек – настойчиво отказывался от своего разума?

– Как же ты все это смог?.. – начал старик и осекся. Ведь ясно же было – ответа не найти.

Мальчик пожал плечами. Лицо у него было в сохнущих слезах – он принимался плакать несколько раз, пока говорил. Тихо и честно сказал:

– Я не знаю. Дед, а что с нами будет дальше?

И взглянул прямо в глаза старика.

Глава 3

Огни во тьме

Тучки белые проскакали по небесам,

Уплясали вдаль с гулкими аккордами рельс –

Как зверенышей провожали в лунный десант –

Ветер в волосы, на картуз – эдельвейс…

Олег Медведев. Сказка никогда не кончится

Свечи Володька не любил. Это осталось у него со спецшколы. Там именно при свечах проводилась одна из самых мерзких процедур – что-то типа «задушевного разговора», смешанного с «покаянием». Эту методику ввела в школе психологичка. «Психичка», как ее называли за глаза, – слащавая садистка-гадина, на которой отправок мальчишек «на лечение» аминазином в псих-невро было больше, чем на любом другом работнике колонии; было и еще многое, о чем Володьке вспоминать не хотелось и за что с нею брезговали общаться многие сотрудники.

Пару раз то, как мальчишки при свечах сидят в кружок в темной комнате и хорошо поставленными голосами по ролям читают то, что написано на бумажках, которые им раздали, приезжали снимать телевизионщики аж из Москвы – не при Володьке, правда, его «пятницы» были без репетиций, на них «психичка» просто старалась выкачать из ребят настоящую информацию об их жизни и делах.

Если честно, он сам не очень хорошо понимал, что в этом такого страшного – в комнате их не били, не унижали, не орали на них (что делали с ними почти все остальное время, кто – с явным наслаждением, кто – просто тупо и даже не злобно, словно так и надо вести себя с мальчишками 10–14 лет всего лишь потому, что они «преступники»!). Разве трудно посидеть полчаса в полутьме со свечкой и сплести какую-нибудь душещипательную глупость (правды там никто никогда не говорил, конечно, – разве что проговаривался, а это нечто иное…)?

В первую пятницу – когда его только-только выпустили с трехдневной «передержки» – уже просто тишина, теплая комната и одежда на теле (которое болело – болел каждый нерв, болело внутри и снаружи, да еще и тошнило от почти двадцати самых разных уколов и от поселившегося в нем постоянного и слишком большого для его лет ужаса…) показались счастьем. Но уже на следующей неделе он понял, что эти полчаса похожи на насос, который выкачивает из него что-то… что-то непонятное, но важное. А сама «психичка», сидевшая в темном углу («вы в своем кругу, мальчики, я тут, можно сказать, не присутствую, будьте раскрепощенней!»), казалась ему спрутом – он почти видел присосавшиеся к головам ребят жирные пульсирующие щупальца.

С этих «пятниц» мальчишки выходили, пряча глаза, на подгибающихся ногах, словно оплеванные. Да нет. Хуже. Хотя, казалось, они все видели и пережили столько всякого, что эти полчаса должны были представляться ерундой, если вообще не отдыхом.

Нет. Не представлялись…

…Эта стерва была все-таки умной, она догадалась сбежать. Заранее. Сашка Белов, которого она регулярно и чаще других насиловала специальным… предметом, – ее больше всех искал, не нашел и потом плакал. Стоял около ворот и плакал, ударяя по ним кулаком, от которого оставались на покрашенном в зеленый цвет дешевой краской металле кровавые следы. В другой он сжимал кухонный тесак для мяса. Сашка был откуда-то аж с Дальнего Востока, он попал в спецшколу за год до Володьки, на два года – за постоянные побеги из нищего дома. Ему тогда было двенадцать лет, и он хотел добраться до Черного моря – «просто посмотреть»…