– А у меня – три девки, – вздохнул участковый. – Хоть топи… Хорошо еще – образумились, до всего этого я со старшей не знал, что делать, да и средненькая уже за ней тянулась…

– Женить тебе старшую давно пора… – видимо, эта тема у участкового с железнодорожником была постоянной, они заговорили о семьях, а Романов и Максим тихонько отошли, жуя пирожки и запивая ягодным настоем. В углу недалеко от кассового окошка стояла трехсекционная урна – для стекла, пластика и бумаги – с надписью белым по черному:

Стаканчики и клочки старой газеты, в которые были завернуты пирожки, отправились «по адресам»…

За станционным зданием оказалась небольшая площадь, окруженная зданиями, в которых горели огоньки. Тут было хоть и холодно, но почти безветренно. Над выходом покачивался фонарь, подальше прерывистым ажурным силуэтом поднималась сторожевая вышка. Неожиданно послышалось мычание коровы – Романов и Максим удивленно переглянулись, потом мальчишка улыбнулся:

– Молоко, да?

– Что ты, – ответил Романов. – Молоко самозарождается в подсобках супермаркетов. Сразу в пакетах. Ты что, не знал?

Балабанов покраснел. Романов не без насмешки продолжал:

– Ну давай. Скажи мне в лицо все, что о моем ехидстве думаешь, забудь, что перед тобой Большое Начальство.

– А я на вас Вячеславу Борисовичу пожалуюсь, – тихо, но мстительно ответил Максим. – Так прямо и скажу всю правду: «Товарищ Жарко, а товарищ Романов на меня постоянно морально давил, чтобы принудить сбежать и не исполнять свой долг по наблюдению за ним». И еще скажу, что вы на мои деньги ели и пили. Вот.

– Ну ты и нахал стал, братец, – покачал головой Романов. Хотел сделать мальчишке подсечку и толкнуть его в сугроб, но Максим с каменным лицом стремительно перепрыгнул через быстро выставленную ногу и поднырнул под руку, которой Романов собирался толкнуть его в плечо. – Ого… Ладно. Сдаюсь. Пошли искать этот танк…

«Абрамс» стоял прямо на обочине бывшей дороги за крайним домом, там, где начиналось утопавшее в поземке бескрайнее поле. Большой, угловатый, нелепый, с облезшей краской, на которой было уже не различить ни эмблем, ни номеров, с одной стороны почти заметенный снегом – и с вывернутой черной дырой в корме. На поднятом длинном стволе с кожухом эжектора болтались самодельные качели – просто лохматая веревка с палкой, – на которых раскачивался мальчишка лет шести-семи: такой же лохматый, рыжий (вихры торчали из-под большой ушастой шапки), в растрепанных теплых джинсах, теплой старой куртке, из-под которой торчал высокий толстый ворот свитера, в валенках. Он с интересом рассматривал подъезжающих всадников серыми глазами. На земле стоял и безнадежно нудил второй пацан – того же возраста, но русый:

– Джо-о-онни-и… ну Джонни-и… дай покачаться… да-а-ай…

Романов вспомнил старую фотку. 1943 год. Ребята качаются на стволе брошенной немецкой пушки… Хм, а почему Джонни, в честь чего такое прозвище? Колхоз имени генерала Ли, мальчишка – Джонни…

– Ребята, а где тут можно найти старосту? – окликнул Романов ребят…

Рыжего, конечно, звали Женькой. Женькой Воробьевым. Сын офицера, погибшего в бою возле этой деревеньки – именно тогда был подбит танк «сил ООН», – отца он почти не помнил и называл «папой» сержанта армии США Фрэнка Мэлоу. В тот день сержант Мэлоу чуть было не сгорел в своем «Абрамсе», выбрался чудом и лежал без сознания в кювете. Там его и подобрала Женькина мать. Подобрала, хотя сперва собиралась убить из пистолета мужа – добить оккупанта, захватчика, врага… Но потом – подобрала.

Так Женька стал Джонни. Джонни Воробьевым (Романов мысленно улыбнулся). Не официально, конечно, но ему самому имя-прозвище нравилось, и он страшно им гордился и настаивал, чтобы его звали только так. А Фрэнк Мэлоу поселился в пристанционной деревне и уже год почти как числился выборным старостой. Он хороший механик и вообще «мастер на все руки» – порода, почти вымершая в Америке, да и в довоенной РФ тоже уже редкая.

Мэлоу было лет тридцать. Светловолосый, крепкий молодой мужик, плечистый и немного медлительный, он, наверное, нравился женщинам и в Америке. На руках – рукава простой клетчатой рубахи по-домашнему закатаны – Романов увидел следы сильных ожогов. Все это, впрочем, он разглядел уже потом, а в тот момент, когда он вошел в дверь, Мэлоу целился в вошедшего из кольтовского карабина. Его жена – тоже высокая рыжеволосая женщина с выражением на лице, характерным для женщин последних лет – настоящих женщин, не сломавшихся, не ставших сумасшедшими, рабынями, подстилками, – целилась тоже, с не меньшей решительностью, хотя и из «макара». Впрочем, именно она опустила пистолет и сконфуженно сказала:

– Ой. Не знали, что это вы… Фрэнк, это же товарищ Романов… Женька, баловной, шум поднял: «Идут, идут!» – а ничего толком не объяснил! – Она покосилась в сторону смежной комнаты, где мелькнуло что-то быстрое и рыжее. – Мы уже и дружину собирались поднимать по тревоге…

– Да все правильно, – спокойно ответил Николай. – Лучше бдительность, чем лопоушество.

Американец помедлил, но опустил винтовку. Усмехнулся, сказал по-русски с сильным, но приятным акцентом:

– Ну, на стол собирай, жена, – потом пояснил Романову: – Ко мне тут сейчас из соседнего поселения зайти должны по делу, я потому и дома… но, уж раз такой случай, – и сделал приглашающий жест, – заходите оба…

– Почему я остался? – Фрэнк усмехнулся неспешно, сел удобней, покрутил в пустом стакане ложечку. – А почему нет? Знаешь, я хорошо помню тот бой. Ты в курсе, что у вас перед войной была не армия, а – так?

– В курсе, в курсе, – хмыкнул Романов. – Не просвещай, какие мы, русские, дерьмо.

– И в мыслях не держал, – серьезно ответил Фрэнк. – При чем тут дерьмо? Дерьмо те, кто вами руководил и командовал… Три танка ваших было против одного нашего. Мы были тут, на окраине. Мы, честно сказать, сопротивления не ожидали, нам сказали, что вся армия уже сдалась. Хотели поскорей довоевать – и домой, живей домой… Выехали на дорогу, и тут – бумм! – он стукнул кулаком по столу. – Бум, бум! Три раза подряд, все в точку и все в лоб – и все рикошет, конечно. В танке у нас все затряслось, как в мяче, по которому ногой наподдали. Клянусь богом, если бы у вас были нормально подготовленные экипажи, нам бы крышка тут же. Да нет, нам бы раньше была крышка, если бы кто-то научил ваших парней, что такое танковая засада. А они выпалили все трое, как раз когда мы появились из-за домов, – они стояли на опушке леса там, за полем. Наверное, заранее прицелились «в точку» и боялись, что промажут без ориентира… Мы сразу вызвали вертолеты. Честное слово, нам показалось, что атакует полк, не меньше. А потом, как сейчас помню, наш наводчик говорит удивленно так: «Твою мать, они стоят на открытом месте, прямо на открытом месте, смотрите!» – Фрэнк даже лицом дернул, погрузившись в прошлое того боя, его глаза горели.

Романов слушал молча, сидя совершенно неподвижно, лишь прищурился так, что глаза сделались похожи на смотровые щели.

– Ты не поверишь, они правда стояли на открытом месте, мы их и не увидели-то только потому, что не ожидали такого, а движки у них были заглушены. Они просто не умели стрелять с ходу, понимаешь?! Мой бог! – Он снова стукнул по столу кулаком. – Мы влепили первый бронебойный в тот танк, который стоял ближе остальных к лесу, – прямо под башню. Секунду ничего не было, а потом ее сорвало на хрен. Мы двинулись. Ваши сделали еще шесть или семь выстрелов. И все мимо, то впереди, то позади. На второй танк нам понадобился тоже один снаряд – мы сбоку выстрелили, в башню, и попали в боеукладку, наверное… Я тогда узнал машины, это были «Т-80». Честное слово, я рулил своим танком и думал – ну, про того, третьего вашего: «Да убирайся же ты, маленький идиот, ты же не умеешь воевать!» Я ошибся, мой бог – они не умели стрелять, а воевать… – Мэлоу покачал головой. – Да… я ошибся насчет «воевать». Я прямо ждал, что сейчас они или уедут, или хоть выскочат наружу… честное слово, мы бы не стали стрелять. А они, – Фрэнк наклонился над столом, – я не поверил своим глазам, они продолжали стрелять. Раз, другой… Потом мы вышибли им мотор. Они выстрелили еще раз. Второй снаряд мы вогнали в корму башни, и ее тоже сорвало на хрен… Это было все. Ну – мы так думали, что – все. Мы отменили вертолет, сидели и слушали, как нас облаивают по рации за ложный вызов. Люки открыли. И снова увидели такое, что не сразу сообразили. Вообще не сообразили. Сидели на броне, только командир был внутри, и смотрели, как к нам идет от последнего танка человек. Через поле. Он нес два гранатомета, эти… «Мухи». Взведенные. Мы даже не сообразили, что это, я крикнул: «Эй, стой!» – и показал ему «кольт». А он остановился, поднял оба гранатомета и выстрелил сразу из обоих. С двух плеч. Мальчишка. Лет девятнадцать. И все. Меня сбросило с брони. А наш «Абрамс» он сжег. И ребят из экипажа. Не знаю, почему не прилетел вертолет, когда исчезла связь с нами, почему не подошло прикрытие, – они были там, за путями, в полумиле всего… может, тогда все и посыпалось как раз… Открываю глаза – надо мной женщина, целится в меня из пистолета. Я не испугался. Я был удивлен. Я как начал удивляться с первой секунды того боя, когда мы подбили три ваших танка и потеряли свой из-за сопляка, который выпалил по нему из двух «Мух» с полусотни шагов, так и удивлялся, когда она в меня целилась. Делай что хочешь…

Романов промолчал. Максим, сидевший в уголке, тоже молчал, глядя в окно. В соседней комнате что-то бумкнуло и посыпалось, послышался сердитый женский голос и заплакал маленький ребенок. Мэлоу вздрогнул, повернулся на плач и пояснил:

– Это дочь. Уже… как это?..

– Родная, – подсказал Романов. Американец подумал, покачал головой:

– Нет… не то. А, вспомнил – кровная. Родная – не то. Джонни мне тоже родной.

– Да-а-а… – протянул Романов. – История…

– Думаю, подобных историй… и более диких… их – тысячи по всему миру, – усмехнулся Мэлоу.

– Но почему «имени генерала Ли»? – До Романова наконец дошло, какой Ли имелся в виду, – командир армии конфедератов-южан в Гражданской войне в США.

– Все просто. – Мэлоу вздохнул. И обстоятельно пояснил: – В той войне победили не те, кто должен был победить. И мы потеряли шанс стать нацией. Так и остались сборищем «понаехавших», живущих на подкачке искусственной гордости, да еще и с гипертрофированным самомнением и глупой уверенностью в том, что обладаем какими-то «рецептами счастья» для всех и каждого. А на самом деле – у нас не было ни истории, ни культуры, вообще ничего. Более того, из зависти мы старательно уничтожали историю и культуру других народов. Как-то еще держались на вере в Бога… а когда верить в Него стало уже невозможно из-за погони за деньгами – оказались без Бога перед самими собой с голым задом и без души. Жуткое же зрелище. И вместо того чтобы признаться, что мы идиоты и спекулянты, которыми правят безграмотные шизанутые, – побежали по миру заставлять всех других отказываться от души и штанов. Чтобы не так страшно было.

– Я раньше думал, что только мы, русские, себя так костерить можем… – слегка даже ошарашенно пробормотал Романов.

– У вас это происходило от постоянной неудовлетворенности собой, – серьезно ответил Мэлоу. – Мысль о том, что можно быть недовольным собой, нам, американцам, даже в голову не приходила. Вот смотри – мы даже называли себя «американцами». Хотя мы даже в Северной Америке были не единственным государством… Если бы Конфедерация отстояла свое, там родилась бы настоящая нация лучшего европейского образца. А Север постепенно сошел бы на нет, как спадающая опухоль. Хотя бы из-за разрыва торговых артерий и из-за того, что на территории Юга – лучшие пахотные земли и множество месторождений полезных ископаемых, открытых позже. В память о нашем командующем, который на самом деле пытался спасти цивилизацию от нашествия роботов, я и назвал наш колхоз. Люди были не против. Правда, портрет генерала в правлении они, по-моему, считают портретом этого… Энгельса.

Романов секунду сидел, окаменев и недоверчиво глядя на американца. А потом оглушительно захохотал.

Поезд надежды

Начало 3-го года Безвременья где-то на бывшем БАМе

Глава 1

Внук

Пала правда святых Отцов –

Все стройней ряды мертвецов,

Чтобы Бог Нерожденных, тать,

Смог до неба рукой достать!

И. Ярош. Бог детоубийц

Старик проснулся от того, что его разбудил стук колес подходившего поезда.

Он открыл глаза и долго лежал в темноте, слушая, как скребется в западную стену его домика бесконечная пурга. Там намело высоченный сугроб до крыши, но шуршащий монотонный звук пробивался и через него. Даже усиливался, казалось… Было темно, но он ощущал, что уже настало утро. А темно будет и дальше. Разве что разыграется в момент, когда утихнет пурга, странное сияние в небе.

Теперь, наверное, всегда будет темно.

И звук поезда ему, конечно, приснился. Да, может, и к лучшему. Он проработал на железной дороге много десятков лет и привык гордиться – это была спокойная и нешумная гордость – своей службой. Поезда были наглядным свидетельством того, что мир – един, они связывали друг с другом далекие города и делали ближе разделенных тысячами километров людей.

Но хорошо, что поезд ему приснился. Потому что все изменилось.

Последний поезд прошел год назад – пролетел, как безумный, сквозь ревущую ледяную метель; да он и был безумным, судя по всему. Старик тогда уже и не ждал никаких поездов. Хотя это было почти смешно и уж по крайней мере странно, но пригородные поезда ходили еще очень долго после того, как стало ясно, что началась ядерная война. Уже и ветер свистел, и снег шел, а они все еще ходили. Как будто люди старались создать у самих себя впечатление, что все в порядке, все нормально. Старик и сам вел себя точно так же – встречал и провожал поезда, как было положено, рассматривал в окнах лица людей и думал, что все в порядке. Люди купили билеты и ездят себе. Пока не кончилось горючее, он даже расчищал на дрезине с воздушной пушкой свой участок. Дальние поезда перестали ходить довольно быстро, а пригородный из райцентра еще бегал, и в нем ездили люди, выходили на станции, кто-то садился… До поселка было восемь километров по таежной дороге, старик и там бывал нередко, подвозил людей туда-сюда на «уазике», ездил за продуктами, – там работали магазин и ФАП[14], и снова все жили так, будто ничего не случилось.

Хотя, если поглядеть людям прямо в глаза, становилось ясно, что это не так. И что все они ждут одного.

Развязки. Конца. И не хотят о нем говорить, потому что знают точно – его не избежать…

Поезда перестали ходить совсем после того жуткого землетрясения, которое продолжалось почти сутки. Потом было еще несколько таких, но намного слабее. А в тот раз трясло-то не очень сильно, но очень долго, постоянно, равномерно, а на юго-западе небо горело зловещим ровным багряным с синими прожилками светом. Когда землетрясение закончилось, он последний раз добрался до поселка. Потом хотел съездить и еще, но дороги просто не стало, и он побоялся застрять в леденеющем лесу и не выбраться обратно…

А после этого был уже только тот поезд – пролетевший, как стрела, под почти сплошной рев гудка, украшенный качающимися прямо на крышах и передке голыми трупами, с намалеванным на носу алым широко открытым глазом с вертикальным черным зрачком-щелью… Этот глаз старик потом несколько раз видел во сне. Глаз был живой, внимательный, пульсирующий, пристально ищущий, и старик тут же просыпался, чувствуя только одно – он умрет во сне, если глаз его найдет.

Старик не очень боялся смерти. Но что с ним будет потом? Почему-то очень страшно было умереть именно под этим взглядом, хотя никогда в жизни старик не верил ни в Бога, ни в рай, ни в ад…

По ночам ему иногда казалось: по полузанесенному снегом полотну бесконечно идут и идут серые тени. Их словно бы гнал и гнал ледяной, полный снежной крупы, ветер. Хотя… что такое ночь? Ночь сейчас была всегда. Только или совсем непроглядная, лишь изредка раздираемая, как когтями, разливающимся на все небо разноцветным холодным сиянием, – или буро-серая, в которой можно было все-таки что-то различать. А еще были часы – часы-ходики, старые даже по сравнению со стариком. По ним он и жил. Не думал, что будет, когда закончатся продукты (он ел вообще мало, а продуктов было запасено много), или что он может заболеть лучевой болезнью, про которую его учили в армии, – стоит только измениться ветру. Просто жил, заполнял час за часом – уходом за несколькими свиньями в сараюшке, нехитрой готовкой, чтением, уборкой в станционном здании. Иногда он думал, что этого делать не надо, – это слишком явный показатель того, что тут есть живой человек, но уборка там придавала жизни смысл…

Иногда, надев широкие лыжи и взяв ружье (двустволку-вертикалку «ТОЗ-34» 20-го калибра), он делал небольшой круг по лесу. Сам не зная зачем. В то, что погибла в лесу вся живность, он не очень верил (волки были точно, он это знал, потому что иногда слышал их), но охотиться не было ни желания, ни возможности – снег мгновенно заносил все следы, он возвращался только на огонь оставленной в заднем окне лампы – как на маяк.

Проверял аппаратуру. Иногда до него доносило какие-то обрывки – почти всегда непонятные, он даже не сказал бы с уверенностью, на каком это языке. В диспетчерской стоял компьютер, его старик тоже иногда включал – посмотреть старые фильмы. Они не вызывали ни горечи, ни тоски, старик просто смотрел их, чтобы занять время. Он умел выходить в Интернет, но Интернета не было уже давно, почти с того момента, когда на сайтах везде вдруг повисли тревожные объявления об обмене ядерными ударами…

Одиночество стало привычным для старика. Он не видел того, что происходит в мире, и не особо переживал даже за своих близких – их у него было всего-то дочь с внучкой и внуком, жившие в Чите. Нет, он иногда думал про них, что они мертвы, но это оставалось пустым словом – он и раньше не встречался с ними годами… Но ему очень тяжело было принять и понять то, что умер весь мир. Это до такой степени отрицало его жизнь и все, чему он ее отдал, что временами смерть начинала ему казаться самым простым выходом.

Тогда он шел на станцию и убирался там. Старательно, тщательно. И отчаяние постепенно отпускало…

Со вчерашнего дня остался пшенный суп с тушенкой, и он позавтракал, подогрев кастрюльку на примусе. Потом стал неспешно собираться – захотелось пройтись вдоль дороги, желание было сильным, хотя и непонятным, и старик не стал противиться. Если хочется – почему не сходить?

В холодных сенях он довольно долго стоял, прислушиваясь к ветру снаружи. Каждый день он расчищал тропинку к черному ходу на станции – ее надежно прятали высоченные сугробы, но поземка с них заметала тропку снова и снова, даже если не было снега. Сегодня тоже надо будет… Он безошибочно протянул руку, беря лыжи – они стояли между висящими на стене большим мешком с пельменями и половиной свиной туши. Проверил, плотно ли застегнут перед полушубка, и с усилием открыл дверь. На крыльце по сторонам он набил листы фанеры, но снег все равно наметало к дверям…

С умом проложенные в давние времена пути почти не заносило, хотя по сторонам сугробы лежали, считай, вровень с насыпью, и старик иногда думал, что, наверное, рано или поздно снег все-таки поднимется еще выше и железную дорогу скроет вовсе. Но широкие лыжи позволяли чувствовать себя уверенно, а ходить на них старик умел с детства и сейчас не быстро, но споро шел вдоль дороги – за посадкой, там, где раньше была автомобильная грунтовка. Ружье висело у него поперек груди. В такие моменты он иногда думал о том, что, может быть, стоит все-таки добраться до поселка или даже до соседней станции. Но потом напоминал себе, что ему не двадцать лет. И даже не сорок. Сил едва ли хватит…

Он шел, размеренно взмахивая руками и не оглядываясь. Станцию давно скрыла метель, но тут он не боялся заблудиться даже без огня – просто иди себе и иди между двумя ровными линиями посадки. Надоест – повернешь назад… вот только что это его из дому потянуло? Наверное, все-таки надо назад, хватит… Может, он начинает сходить с ума? Или, может, старик улыбнулся, и сошел давно, а сейчас просто лежит в палате дурдома…

Впереди что-то шевельнулось. Отчетливо.

Он сразу присел на корточки, перехватил ружье и прицелился. Зверь? Или что похуже, пострашней? О том, что это может быть человек, старик даже не подумал.

Шевеление повторилось – темное пятно метрах в десяти впереди, еле различимое, уже на пределе видимости, явственно колебалось. Точно зверь. Раненый или уставший. И как не провалился совсем в снег-то? Лось? Нет… лось не провалится даже по глубокому снегу. Для волка – вроде крупноват… медведь, что ли?

Старик поднялся в рост – осторожно, медленно, но не потому, что это было так уж трудно, нет… Он продолжал иррационально опасаться. И все еще не думал даже, что это может быть человек. Но не ушел и не остался на месте, а двинулся вперед. Если это раненый или больной зверь – лучше его добить. Ни к чему ему мучиться… А если еще… еще что-то – то какой смысл убегать?

– Ох, твою ж! – вырвалось у старика, и он не узнал своего давно не слышанного голоса. Потому что темное пятно вдруг выпрямилось и неловко метнулось в сторону, в снежную круговерть. И за этот миг старик понял, что это человек, увидел дикое, перекошенное ужасом лицо под капюшоном куртки, лицо мальчишки! – Стой, дурень! Куда! – Почти прыгая на лыжах, старик метнулся следом, одержимый только одной мыслью: этот напуганный дурак сейчас канет в метель и – пропадет, а он – он снова останется один! – Стой, тебе говорю!

Но тут же он успокоился. Неловкость движений нежданного гостя была вызвана тем, что он шел на снегоступах. Они помогали не проваливаться, но бежать в них… вот и сейчас – мальчишка упал. Упал в рост, угрузнув в снегу, как в болотине. Завозился. Слабо, но с непередаваемым, животным ужасом и нечеловеческой тоской вскрикнул, барахтаясь. Старик растерял слова – он просто спешил к мальчишке, не совсем понимая, как тому страшно.

Мальчишка все-таки встал, попытался бежать снова, но не смог, упал на четвереньки, сколько-то прополз и вытянулся в снегу, закрыв голову руками. Видимо, на бросок он потратил последние силы. Потом руки соскользнули с затылка – в снег.

Потерял сознание, понял старик, уже стоя рядом. Откуда же он тут взялся?! Может, из поселка? Хотя – не важно, надо его тащить в тепло… Он снова присел, морщась, теперь заболели колени, и осторожно перевернул неожиданно легкого мальчика на спину. Осторожно отодвинул капюшон чуть назад – некоторых ребятишек из поселка он помнил…

И тут старик ощутил, как на миг остановилось и снова заработало толчками сердце. Закашлялся, неверяще глядя под капюшон. Потом спросил:

– Во… – голос старика сорвался от изумления, он прокашлялся и повторил потрясенно и уже связно: – Володя?!

И тут же подумал, что этого не может быть. Что это, конечно, чужой мальчик, просто похож… да и не очень похож! Но тут на обмороженном, похожем на обтянутый кожей череп лице открылись огромные глаза. Черные губы прошептали один-единственный слог: «Де…» – и мальчик снова потерял сознание. То, что он не умер, было ясно лишь по еле заметному парку у носа и приоткрытых губ.

Старик отчаянно, каркающе вскрикнул – звук разорвала на неясные страшные клочки и унесла прочь пурга.

Это было каким-то чудом. Таким, что у старика кружилась голова. Он с испугом – с настоящим, давно не испытанным наяву испугом! – подумал, что если сейчас его хватит удар и он умрет, то ведь и внук умрет тоже! И это будет дикой несправедливостью, окончательной, практически невозможной.

Значит, надо жить. Надо, надо…

– Сейчас, сейчас, Володя, внучек, сейчас… – Старик заторопился, скидывая лыжи.

Стащил с ног внука снегоступы (самоделки, грубые, но надежные), стал быстро вязать свои лыжи вместе, превращая их в санки. – Сейчас… ты что там?! Ты дыши! – прикрикнул он. – Я сейчас, близко тут! Сейчас я! Дыши! А ну! Я тебя! Володька!

Он с натугой перевалил мальчика на лыжи. Быстро прикрутил той же веревкой, протянул ее концы вперед, сделав простенькие постромки. Обул снегоступы, перетянув ремни. Встал, закидывая веревку на плечи и грудь, оглянулся, еще раз пригрозил:

– Не помирай! Я ттебя, щенка! – и заторопился: – Сейчас, сейчас…

Через сотню шагов он испугался, что заблудился. И не сразу понял, что на снегоступах он просто идет гораздо медленней, чем на лыжах. Оглянулся на неподвижный сверток на лыжах. Умер?! Едва не бросил постромку, чтобы проверить, заставил себя успокоиться и идти. Идти как можно скорей, но не загоняя себя.

Теперь нельзя умирать. Нельзя. Чудесами так не разбрасываются. А если Володька все-таки умрет – то… то никогда ведь не поздно, разве нет?

Домик выступил из метели неожиданно, старик почти уперся в крыльцо снегоступами и чуть не упал. Очень поспешно, но без суеты он втащил лыжи с грузом на крыльцо, потом – дальше, внутрь… и, только оказавшись в теплой привычной комнате, понял, что ужасно устал. Руки тряслись. Ноги подгибались. Сердце екало и то скакало в горло, то падало куда-то вниз и застывало, принуждая кашлять.

На какой-то миг оно остановилось совсем, и старик подумал, что все-таки умрет. Но потом дурнота отхлынула, оставив слабость. И все-таки он не позволил себе даже присесть, лишь скинул снегоступы и верхнюю одежду и занялся внуком.

Втащив мальчика на разостланную поверх постели клеенку, он принялся раздевать спасенного. Обморожений у внука было много, но все не очень сильные, он был достаточно тепло, хотя и нелепо одет и обут. Еще – ужасающе грязен, чудовищно, брезгливость старику – вовсе не брезгливому человеку! – помогла преодолеть только оглушающая жалость. В длинных, слипшихся в сосульки, немытых волосах кишели вши. И весил мальчик хорошо если половину от положенного, кости торчали через кожу, под которой почти совсем не осталось мышц. В плотно прилегавшем к спине – не сразу заметишь! – школьном рюкзаке было пусто, только пара замороженных воробьев, полторы пачки сухой лапши, черная от копоти металлическая кружка да запасные тесемки-ремни к снегоступам. А в карманах верхней… куртки?.. – почти пустая зажигалка, складной нож, серьезный такой, не уличный китайский – и два пистолета. Оба старик знал, «ТТ» был совсем пустой, «ПМ» – с пятью патронами в обойме. Пистолеты были ухоженные, вычищенные.

Старик разрядил «макаров». Покачал его на ладони, а потом уважительно убрал оружие и патроны в стол…

Он боялся, что внук умрет. Впервые он по-настоящему чего-то боялся за все прошедшее время. Никогда в жизни он не видел таких истощенных людей. Именно теперь он осознал, что мир – погиб. И что погиб страшно. Если уцелевшие выглядят так – то…

И если умрет внук, то гибель мира станет окончательной.

Какое-то время он думал: может быть, попытаться добраться до поселка? Там фельдшер… Но потом старик понял, что от страха за внука, от боязни собственного неумения думает о мире вокруг как о прежнем мире. Неизвестно, цел ли поселок. Неизвестно, как его там встретят. Ничего не известно, кроме того, что мальчика надо спасать.

Эта цель затмила все остальное. И странным образом оживила энергию старика…

Володька не приходил в себя почти неделю. Не говорил ни единого связного слова, если открывал глаза – там была только блестящая бессознательная пленка. Старик забросил станцию, не отходя от постели, на которой метался, бормотал, страшно кричал, о чем-то просил, с кем-то разговаривал – то весело, то оживленно, то гневно – внук. У мальчика был страшный жар, почти сорок один градус. Сердце билось, как спятивший барабанщик, было видно, как оно колотится за торчащими ребрами, словно стремясь проломить их клетку и выскочить наружу. Старик делал все, что мог и знал, – поил чаем с малиной, поддерживал силы бульоном, давал лекарства, в которых разбирался неплохо и которые были, ухаживал за мальчиком и умолял все, что только есть на свете, об одном: чтобы Володька выжил. Выздоровел.

На шестое утро вокруг домика кто-то ходил. Размеренные, ровные шаги были слышны сквозь вой пурги в комнате, где почти непрерывно стонал, тихо и страшно, но уже почти не двигался на постели мальчишка. Старик сидел у постели и слушал эти шаги, окаменев… нет, не от страха, а от сознания собственной беспомощности.

Хрупп. Хрупп. Хрупп. И так вокруг дома. На крыльцо – хрусть. Хрусть. Хрусть. У двери – долго. Минуту. Больше. С крыльца – хрусть. Хрусть. Хрусть. Вокруг дома – хрупп. Хрупп…

Старик ждал, что вот-вот откроется дверь в сени. Запертая, и сенная дверь заперта, но… что это значит, в конце концов? Он хотел в отчаянии помолиться Богу – но… но какое к этому имел отношение Бог? И какой Бог мог остаться в мире, где царствовали холод и ночь? Если они и были – эти боги, – то старик не умел их позвать и не знал их имен…

Володька вдруг сел. Худой, с блестящими огромными глазами. Посмотрел на дверь темным неподвижным взглядом и упал обратно – застонав, как умирающее животное.

И тогда старик вскочил.

– Убьюу-у!!! Пошла про-о-очь!!! – услышал он свой собственный яростный крик… и опомнился только на крыльце. В лицо, в грудь через тонкий свитер хлестал жестокий мороз. Выл на разные голоса ветер, нес колючий снег, и старик с удивлением понял, что в руке у него – топор. Прямо перед стариком пурга быстро затягивала в воздухе какой-то странный… порез, что ли? Как будто кто-то прорубил в снежной круговерти круг и расчеркнул его начетверо крестом.

С трудом волоча ноги, уронив топор в сенях, но не забыв закрыть за собой обе двери, старик вернулся домой.