«В любом мире должен быть выход, – подумала я, стараясь не поддаваться панике. – Даже в таком мерзком. Так, ну-ка быстро ищем его и валим отсюда. Я шла по набережной, никуда не сворачивала…»

Я развернулась и рысцой побежала назад. Теперь ветер дул мне в правое ухо, надувая отит. Кажется, пейзаж начал меняться где-то здесь…

Я застыла на месте, тупо глядя себе под ноги. Там, где я проходила пять минут назад, на асфальте темнела еще одна руна – такая же, как на стене. И никаких признаков выхода.

Меня затрясло. С трудом подавляя рвущийся наружу страх, я принялась разглядывать руну. Кто-то не желает меня отсюда выпускать, это очевидно. Почему? Издевается, играет, как кошка с мышкой? Хочет, чтобы я корчилась от страха и орала: «Помогите!» Нет, не дождется!

– Выходи! – неожиданно для себя завопила я. Между домами прокатилось звонкое эхо. – Выходи, познакомимся!

На призыв никто, кроме эха, не ответил. Зато я неожиданно вернулась в почти нормальное состояние и снова принялась размышлять.

Почему именно руна? Я постаралась запомнить, как она выглядит, и решила обязательно поискать в справочниках, что она означает. Может, мне хотят что-то сообщить? Прежде я старалась для Саши, но теперь мне самой вдруг стало интересно. «Умница, выбрала конструктивный подход, – похвалила себя я. – Не пугаться, не убегать, не кидаться с ходу в атаку. Прислушаться и постараться понять, что это такое и чего оно хочет».

Я опустилась на колени перед руной, спрятала руки в рукава, выгнала из головы мысленный мусор, как нас учили в мастерской. Не знаю, что это за место. Может, я его создала, может, нечаянно в него угодила. Передо мной небрежно сотворенная оболочка – микрорайон Новой Лахты. Остается узнать, что под ней.

С полминуты я сидела, прикрыв глаза, и слушала свист ветра. От обледенелого асфальта одна за другой поднимались волны мороза и пытались пролезть мне под одежду. Вокруг становилось темнее и темнее: на Лахту сходила ночь.

Песня – заклинание. Это же так просто. Оно призывает, и ты идешь.

Ты можешь не понимать языка – его и не обязательно понимать, на то он и тайный.

Ты можешь не понимать, куда тебя зовут, – тем лучше, если бы ты знал, то не пошел бы.

Ты можешь не понимать, чего от тебя хотят, – тем хуже для тебя. Разгадывай вечную загадку, живи в тоске и бесплодной злости.

Но мне не надо идти туда, куда зовет заклинание.

Я уже там.

У меня внутри как будто зажегся свет. Он неожиданно высветил все, что было от меня скрыто, о чем я даже не подозревала. Нравилось мне это или нет, но я увидела сокровенную суть мира поля. На несколько мгновений я заняла место того, кто этот мир создал: смотрела его глазами, думала его мыслями, чувствовала его чувствами. А создал ли? Я ощущала кровную связь, зависимость. Странное двойственное чувство плена и свободы. Так он и воспринимает свободу, поняла я: как абсолютную независимость, полную изоляцию от внешних влияний. Он ценит ее, как величайшее сокровище, но в то же время она доставляет ему страдания. Какие страдания? Это очень просто – одиночество. Атмосфера поля была пропитана таким одиночеством, что даже мне стало жутко.

На меня нахлынуло чувство тоски и одновременно – прилив неестественного энтузиазма. Это были чужие, не свойственные мне чувства. Наверно, их переживают воины, готовясь к безнадежному бою. Энергия мятежа, обреченного на поражение. Но что делать? Против кого воевать в этой пустыне? Одинокий воин с единственной просьбой – покажите мне врага, я хочу знать, кто меня губит!

Свет в голове потух так же внезапно, как и появился. Потрясенная, я сидела на коленях и размышляла об увиденном. Теперь мне не было страшно. Мной владела глубокая иррациональная жалость.

От размышлений меня отвлек знакомый звук дизельного мотора. Я встала, прислушалась. Шум приближался, и вскоре на набережную вывернул «Икарус». Остановившись напротив меня, он гостеприимно распахнул двери. Автобус был пуст; водитель тоже отсутствовал. У меня впервые промелькнула мысль о нереальности происходящего.

«Может, это снова глюки, как тогда, осенью? Может, пора голову лечить?» – подумала я, прикидывая, стоит ли садиться в подозрительный автобус. Но небо все темнело, а ветер был такой пронизывающий… Я вскочила в автобус, нашла сиденье с подогревом, и меня куда-то повезли. «Ну-ну, посмотрим, – думала я, глядя, как за окном проплывают пустые неосвещенные кварталы новостроек. – Если эта бредятина мне мерещится, то это многое объясняет…»

Вскоре мы оказались в Старой Деревне. Казалось, все жители Приморского района снялись с места и куда-то уехали. Зрелище покинутых кварталов вселяло глубочайшую тоску, пожалуй, слишком глубокую для моей юной неокрепшей души.

Миновав по-зимнему мрачный парк, автобус свернул на Школьную улицу. Неожиданно зажглись фонари. В тот же момент автобус обогнала легковушка, потом грузовик. Я несказанно обрадовалась. Похоже, мы въезжаем в обитаемые места! Мы покинули мир поля!

Неожиданно автобус со скрипом остановился, двери распахнулись. Ага, намек понят, подумала я. И вышла наружу.

Я оказалась на улице Школьной, совсем запорошенной снегом. В витринах горел свет, мимо проезжали автомобили, слепя меня фарами. Приключение закончено, весело подумала, побегу-ка я на трамвайную остановку, благо тут и до дома довольно близко…

В трех шагах передо мной снег заносил нарисованную на асфальте кровавую руну, опять ту же самую.

Я остановилась, некоторое время разглядывая руну. Потом подняла глаза. Прямо напротив меня, в торце пятиэтажной «хрущевки», светилось окно с красными занавесками. Рядом с окном стену дома украшал подсвеченный номер «13-6». Одно из двух стекол номера было разбито, но лампочка горела исправно. Окно выглядело смутно и нелогично знакомым: наверно, так бывает, когда встречаешь на улице человека, который, по вашим сведениям, уже лет десять как умер. Я напрягла память и вспомнила.

Это было одно из самых неприятных воспоминаний моего детства.

Мы с Маринкой гуляем после уроков по окрестным дворам, думая, чем бы заняться. Настроение хулиганское. «Что бы такого сделать плохого», как поется в мультике «Голубой щенок». Маринке приходит на ум замечательная идея.

– Гелька, давай расфигачим вон ту стеклянную штуковину!

– Давай!

Мы быстро набираем кучку всяких обломков и начинаем азартно метать их в стеклянный номер дома (как сейчас помню, «13-6»). Бросок, другой… и чей-то удачно запущенный камень с громким звоном попадает в оконное стекло. Мы с Маринкой вопим от восторга. Неожиданно в окне возникает женское лицо, уродливое от ярости.

– Бежим! – орет Маринка, и мы кидаемся в разные стороны. Подруга убегает за угол дома, а я, проносясь мимо парадной, попадаю прямо в лапы разъяренной мегеры: высоченной, похожей лицом на скелет тетки с лохматыми, крашенными перекисью волосами и хищными змеиными глазами.

– Попалась, зараза! – визжит тетка и треплет меня за плечи с такой силой, что моя голова болтается, как у марионетки. – Хулиганье! Я вам покажу, как стекла бить!

Тетка пытается нащупать мое ухо, не может его найти и больно дергает за волосы. Что-то шипя себе под нос о родителях, директоре школы и деньгах, она волочет меня в подъезд. Она убьет меня, в отчаянии и ужасе думаю я, вырываясь изо всех сил, убьет, она сумасшедшая, маньячка. А ведь даже стекло в ее паршивом окне не разбилось. Слезы брызгают из глаз.

– Это не я! – рыдаю я, размазывая сопли по щекам. – Пустите! Это не я! Я просто мимо шла!

– А кто? – ядовито осведомляется тетка.

– Другая девочка.

– И где она, эта девочка?

– Вот туда побежала.

Я показываю за угол дома, в ту сторону, куда скрылась Маринка. Да, я все понимаю, это предательство. Отвратительное, неприкрытое предательство. Но что такое дружба перед лицом реальной опасности? Не более чем пустые слова. Слова не стоят ничего.

Тетка отпускает меня и устремляется за угол, подтверждая поведением свое сумасшествие. Самое время сбежать, но я стою, как приклеенная, и покорно жду. Мы с теткой теперь сообщники. Хуже того – я искренне надеюсь, что Маринка не убежала слишком далеко, что она прячется неподалеку, и тетке удастся схватить ее и наказать.

Тетка возвращается из-за угла. Одна. Еще более разъяренная, чем прежде. Сейчас я получу свое, и за себя, и за Маринку. Тетка, грозно пыхтя, подбегает, впивается страшным змеиным взглядом и хватает за плечо. У меня сжимается горло, темнеет в глазах, я падаю в обморок.

В знакомом окне горел свет. Точно, это сон, с облегчением подумала я. Сон с самого начала. Не было никакой Лахты и пустого автобуса. Может быть, я даже и к Саше не ходила. Это просто снится, что мне девять лет. Сейчас появится Маринка и скажет: «Ну, что сегодня делать будем? Может, снеговика слепим?» А я скажу: «Не-а, давай лучше кидать камни в тот фонарь»… А потом мы возьмемся за руки и убежим быстро-быстро и далеко-далеко, чтобы никакая сумасшедшая тетка нас не догнала.

В парадной хлопнула дверь. Я напряглась, на всякий случай готовясь рвануть прочь. Но перед глазами предстала отнюдь не страшная тетка, а – ну, с трех раз, кто? – разумеется, Макс.

«Господи! – подумала я, невольно развеселясь и заодно окончательно убедившись, что сплю. – Да он меня и на том свете достанет! Будет подкарауливать у райских врат, предлагать прогуляться по облакам и говорить: „Отличная сегодня погодка, летная"…»

Макс между тем с озабоченным видом подошел ко мне и быстро сказал:

– Беги отсюда. Дуй в темпе, пока не поздно.

– Куда?

– Куда угодно, – прошипел Макс. – О, черт. Поздно.

Из парадной выскочила тетка. Та же самая, что и пять лет назад.

– Где эта мерзавка?! Убью!

– Она вот туда побежала! – мгновенно отреагировала я. – Кинула камень, и за угол!

Беловолосая ведьма устремилась в указанном направлении.

«Самое время валить», – подумала я, но осуществить намерение не удалось. Я не могла двинуться с места. Ноги как к земле прилипли.

Только тогда я поняла, как я близка к истерике.

– Макс! – дрожащим голосом воззвала я. – Почему?

Макс пожал плечами, глядя на меня грустным взглядом.

– Мне страшно!

– Тебе страшно, потому что ты маленькая врунишка. Пока ты идешь путем вранья и предательства, ты никогда не победишь. Но если вступишь на правый путь, это уже само по себе победа.

Ух как мы, оказывается, умеем высокопарно выражаться! Но почему у него такие печальные глаза?

– Она возвращается!

Сон оборачивается кошмаром. Тетка со змеиными глазами показывается из-за угла. В свете окон она кажется облитой кровью. Теперь я уверена на сто процентов: это ее присутствие превращает мир «поля» в такое жуткое место. Что она сделала с моей Маринкой там, за углом? Убила, как и грозилась?

Не помня себя от страха, я вцепилась в Макса.

– Помоги мне!

Но Макс молчит.

– Она меня убьет!

– Я все сказал, – говорит Макс и отступает на шаг, выпихивая меня навстречу страшной тетке.

Тетка была уже в двух шагах. Я отцепилась от Макса и бросилась ей навстречу. Мы схватили друг друга одновременно: длинными ногтями она впилась в мои плечи, а я ухватила ее за костлявые запястья.

– Это я придумала бросать камни в фонарь! И в окно я попала! – крикнула я, опередив ее. – Я, а не Маринка!

Тетка смотрит на меня стеклянным взглядом, распахнув пасть для крика, а в моей душе расцветает торжество. Я больше не боюсь. Тем, кто сражается за правое дело, страх, похоже, действительно неведом. Успев в течение доли секунды ощутить себя бесстрашной и беспредельно сильной, я ухмыляюсь тетке в лицо и падаю в обморок.

Тьма в глазах понемногу рассеивается, картинка и звук возвращаются. Я чувствую, что Макс на руках несет меня прочь от этого дома. Тетки поблизости нет. Улица Школьная, мимо проезжают автомобили, кружится редкий снег.

– Я сама могу идти, – говорю невнятно, вырываясь из рук Макса. Он меня беспрекословно отпускает, ставит на землю, поддерживая за плечи. Меня мутит и шатает.

– Я поймаю тебе машину до дома, – слышу я его голос. – Тут недалеко, всего пара остановок.

Заснеженный асфальт качается у меня под ногами, как прошлой зимой, когда мы с Маринкой выпили из интереса полбутылки бренди; закрываю глаза – и меня уносит, уносит, крутит в каких-то тошнотных звездных лабиринтах.

Макс ловит машину, довозит меня до улицы Савушкина, высаживает, расплачивается с водителем. Я молчу, переставляю ноги, как кукла. Не понимаю, в каком я мире; да мне уже все равно, мозг перегрелся из-за стрессов и отключился.

– Ну, все, – устало говорит Макс. – Дойдешь до парадной или проводить? О, смотри, твоя мама идет. Здравствуйте, тетя Света.

Моя мама. Самая настоящая, обычная, реальная мама.

– Добрый вечер, Максик. С Гелечкой гуляли, по такому холоду? Ну-ка, быстро к нам. Чай пить, греться! Геля, ты, конечно, без перчаток?

Интересно, я все еще вижу сон? Так бывает: просыпаешься во сне, встаешь, выходишь из дома, идешь в школу, потом просыпаешься снова, и оказывается, что ты все еще в постели. Если это сон, то где я теперь? И кто я теперь? Геля – мастер реальности, безнадежно заблудившийся между мирами, застрявший в какой-то пространственно-временной петле? Девятилетняя Геля, которой снится сон о том, как она разбила фонарь и погибла, прибитая на месте маньячкой-теткой, и спустя многие годы встречает себя на месте гибели? Если я все еще в мире поля, то это страшно, страшнее всего. Потому что я не могу распознать, где проходит грань, отделяющая его от реального мира. Сама себя загнала в ловушку. Теперь я никогда не буду полностью уверена, что мир, где я живу, – настоящий. Что моя улица, мама, училище, книги, Макс – это реальность, а не декорации, в которых пытается найти себя неизвестно кто. В смысле, я.

Я пришла домой, на автомате поужинала и легла спать с чувством глубокой тоски и ощущением полной нереальности происходящего. На следующее утро все было как обычно. Кроме сумбурных жутковатых воспоминаний о прошедшем вечере. Спокойнее было думать, что все приснилось. Скорее всего, так оно и было.

А Сашину видеокассету я решила отдать Эзергили – пусть разбирается, раз такая крутая.

ГЛАВА 18

Глумление над Авраамом. Саша посещает училище

Придя вечером в мастерскую, я увидела нечто странное. Иван стоял, склонившись над столом, и на что-то пристально смотрел, со свистом переводя дыхание. Его лицо злорадно-свирепым выражением напоминало маску демона из альбома по японскому искусству.

– Ты чего зубы скалишь? – спросила я.

– Пусть доказывает! – прошипел Иван, не отрывая глаз от одному ему видимой картины.

Эзергиль и Катька наблюдали за ним издалека с каким-то нехорошим удовольствием, время от времени перешептываясь и хихикая. Иван ничего не замечал.

– Чего он делает? – спросила я у девчонок.

– Над Авраамом глумится, – со смешком ответила Эзергиль. – Сотворение мира, попытка вторая.

Я подошла и заглянула Ивану через плечо. Как и ожидала, увидела дрожащую синюю полусферу. В ней четко, как в телевизоре, виднелся лысый холм, сильно напоминающий типичный степной курган. На верхушке холма, на прямоугольном камне, лежал связанный парень, а рядом с ним стоял на коленях бородатый старик. Он воздевал к небу руки и что-то кричал. Я припомнила библейский сюжет: Авраам должен был принести в жертву своего сына Исаака, но Бог в последний момент его остановил. Испытание верности. Это понятно: после того безобразия, которое устроили у Ивана потомки Каина, ему требовалось доказательство того, что он вывел-таки новую породу приличных, послушных ему людей. Но мне очень не нравилось кровожадное выражение на лице Творца.

– Ты чего над человеком издеваешься? – укоризненно сказала я. – А если бы с тобой так поступили?

Иван не ответил. Он буквально упивался зрелищем.

– Переживает, собака! – наконец произнес он с глубоким удовлетворением. – Молит меня о пощаде. Интересно, хватит у него духу или нет?

– Прекрати сейчас же! – крикнула я.

– Нет, пусть теперь доказывает! – выкрикнул в ответ Иван, оборачиваясь ко мне. – Теперь я ничего на веру не принимаю. Ты не представляешь, какие они все гады. Тупые, неблагодарные эгоисты… Я убедился – с ними по-хорошему нельзя. Понимают только язык силы. О, смотри!

Я заглянула в полусферу и невольно вскрикнула: Авраам замахнулся ножом и нанес удар. После этого он мешком повалился на землю, да так и остался лежать у подножия жертвенника.

– Он исполнил мою волю! – торжественно возгласил Иван. – Все-таки они не безнадежны.

Он пошевелил пальцами, и над курганом закружились несколько воронов.