– Ну чего ты все время молчишь? Скажи хоть что-нибудь, – умоляюще произнес Макс, хватая меня за руку.
Ладони у него были горячие и липкие. Я выдернула руку и спрятала ее в карман. Его прикосновение было мне неприятно.
Макс это почувствовал. Он покраснел и срывающимся голосом сказал:
– Зачем ты вообще со мной ходишь, если тебе на меня наплевать?
– Я к тебе нормально отношусь, – возразила я. – Положительно.
– Ты общаешься со мной, когда тебе нечем больше заняться. Ты меня унижаешь своим высокомерием. Каждый раз, как я тебе звоню, чувствую себя как оплеванный…
– Так не звони, – сердито сказала я. Присутствие Макса начинало меня конкретно тяготить.
Макс отвернулся и не ответил. Некоторое время мы шли молча.
– Я решил, что нам нужно расстаться, – наконец сказал он дрожащим голосом.
– Ну, если ты так хочешь… – протянула я без особого энтузиазма.
В принципе, подумала я, он меня не очень доставал, а наличие поклонника греет самолюбие и вызывает у подруг здоровую зависть…
– Расстаемся?
Макс остановился.
– Что, прямо здесь? – удивилась я.
– Почему бы и нет?
– Ну, пока.
Макс закусил губу, развернулся и пошел в обратную сторону. «Ой-ой-ой, какие мы решительные», – пробормотала я, глядя ему вслед, и направилась вперед по улице. Через две минуты Макс меня догнал и пошел рядом, как привязанный.
– Что, совсем гордости нет? – неприязненно спросила я.
– Ты мне дороже гордости, – глухим голосом сообщил Макс.
«Не дай бог мне когда-нибудь дойти до такого унижения», – подумала я.
– Я все-таки пойду, – сказал Макс через полминуты. – Проводить тебя до метро?
– Иди, иди, – радостно ответила я. – А я еще погуляю.
Макс ушел. Видно было, что он до последнего надеялся, что его окликнут. Я осталась одна. Наконец-то! В душе нарастал непонятный восторг; мне словно стало легче дышать. Я стояла посреди улицы и смотрела, как вокруг по обледенелому асфальту ползут гонимые ветром сухие листья, словно армада мертвых кораблей. Черный прозрачный воздух над крышами становится синим, бархатистым, украшенным, как стразами, первыми звездами. Прохожие – не более чем светотеневые эффекты в переливах этой стеклянной тьмы. Где-то поблизости, в колючей от холода темноте за домами, излучает жар невидимое солнце – Белая Башня, где живет Саша. Никого нет между нами. Какой кайф – одиночество и свобода! Я исчезаю, растворяюсь в этом вечере, расцветаю электрическими огнями, превращаюсь в ветер.
ГЛАВА 16
Как Геля ради любви нарушает все правила демиургии
Ночь одевает мир непроницаемой тьмой.
Из-под земли сочится нездешний холод.
Воздух заражен страхом.
Когда открываются двери заката,
Жизнь обретает новый смысл.
В субботу, как и планировалось, я отправилась к Саше в гости, отдавать книги. Прошлый раз я набрала их столько, сколько смогла унести, в основном Стивена Кинга. Честно говоря, я терпеть его не могла: запугивать себя до полусмерти не доставляло мне удовольствия. Поэтому Кинга я сложила дома в ящик стола, чтобы лишний раз не попался на глаза, и решила возвращать его небольшими порциями, используя по прямому назначению, то есть в качестве предлога для встреч. Словом, примерно неделю я собиралась с духом и наконец, сразу после школы, отважно направилась к Хольгерам. Было бы неплохо, думала я, если бы дома оказалась тетя Наташа, которая непременно захочет задержать меня и напоить чаем. А если Саша будет там один? Меня же удар хватит от ужаса и восторга! И как я в таком состоянии буду его очаровывать?
Я позвонила в дверь.
– А, это ты. Здорово, – без особого энтузиазма встретил меня Саша, возникнув на пороге в растянутом на коленях и локтях спортивном костюме. Вид у него был заспанный, глаза красные – на компьютере играл, что ли? Но выйди он хоть в дверной коврик завернутый, мне было все равно.
– Книги принесла? Че, так быстро прочитала?
Я обшарила взглядом пространство: кроме Саши, кажется, никого. Откуда-то доносилась музыка, любимая Сашей мрачная тяжелятина. У меня по коже пополз озноб, горло сжалось так, что я засомневалась, смогу ли издать хоть какой-нибудь звук, кроме комариного писка.
– Да я вообще быстро читаю, – кое-как ответила я, отдавая книги. – Спасибо.
– Понравилось?
Ах, какой у него красивый голос! Мужественный, глубокий и в то же время мелодичный. Им можно играть на струнах моей души, как на арфе: малейшее изменение интонации вызывает мгновенный отклик, доставляя при это невыразимое наслаждение.
– Что? Да, конечно… Круто…
Я бы с удовольствием поделилась своими впечатлениями от Кинга в более развернутой форме. Но поскольку я его не читала, тема закрылась сама собой. Саша молчал, облокотясь на дверной косяк и небрежно перелистывая страницы. На меня он не смотрел, я же буквально ела его глазами, безуспешно пытаясь наглядеться на неделю вперед. Наверно, мне надо было уходить. Но очень не хотелось.
– А что это там у тебя играет? – поинтересовалась я для поддержания разговора. – Такое интересненькое?
– «Бурзум», – ответил Саша, чуть-чуть оживляясь. – Знаешь такую группу?
– Что-то знакомое… Типа этого… «Металлики»? – блеснула я познаниями в тяжелом роке.
– Ха! – с презрением усмехнулся Саша. – «Металлика» по сравнению с «Бурзумом» жалкая писклявая попса. Видела их клип, где кровавые руны?..
– Как, он у тебя есть?! – с поддельным энтузиазмом воскликнула я. – Нет, еще не видела. Покажешь?
– Пошли, покажу. Да ты проходи, что стоишь в дверях, – запоздало вспомнил он о гостеприимстве. – Кстати, переведешь мне песню.
– Я со слуха не смогу, – растерялась я.
– Не бойся, текст у меня записан.
Саша отточенным жестом предложил мне сесть на диван, сам расположился в кресле у письменного стола и нажал перемотку на пульте. Я бросила взгляд на монитор компьютера: точно, играл. Надо будет узнать, во что – впрочем, какая разница, – и одолжить диск, когда закончится запас Стивена Кинга.
– Ну, смотри, – сказал Саша, включая клип.
По черному экрану побежали белые полоски, промелькнули титры и багровая вычурная надпись. Я приготовилась увидеть каких-нибудь лохматых рокеров в железных штанах, с гитарами и топорами, однако ничего подобного: на экране появилось поле. Ровное, однообразное поле до самого горизонта. Травы в отдалении равномерно колыхались, как море при сильном волнении. По небу быстро, почти как при ускоренном воспроизведении, бежали облака плотной серой массой.
Зазвучала музыка, не похожая ни на что слышанное мной прежде: низкий рокот, сквозь который пробивался монотонный колокольный звон. Казалось, его издают эти самые облака и змеящиеся по полю травы. От этого холодного, заунывного пейзажа веяло необъяснимой угрозой. Шли секунды, на экране ничего не менялось, но в душе нарастал страх. Там, на просторах мрачного поля, как будто назревала какая-то ужасная катастрофа.
Вдруг посередине экрана возникла, словно из воздуха вытекла, темно-красная капля. Она побежала вниз, оставляя за собой неровную дорожку. «Кровь!» – догадалась я. Рядом появилась вторая кровавая полоса. Она пересеклась с первой, образовав похожий на незнакомую мне букву знак. Помаячив какое-то время, знак исчез, как будто в облака впитался. На его месте опять появилась капля, и возник второй знак, похожий на кровавую лапу; потом третий, четвертый. Знаки появлялись и исчезали, следуя ритму музыки.
– Что это? – шепотом спросила я.
– Руны, – сказал Саша. – Древнескандинавские священные письмена. Они не для письма, а для колдовства. В них разбирались только посвященные.
– Я знаю, что такое руны, – слегка обиделась я. – Что написано?
– А я откуда знаю? – отмахнулся Саша. – Я же не языческий жрец.
На экране сменяли друг друга руны. Поле продолжало нести свое загадочное послание. Музыка мне и нравилась, и нет: она как будто влезала в запретные места души, вызывая непонятную тоску и беспокойство. Несмотря на то что клип был довольно-таки однообразным, мне было не оторвать от экрана глаз.
– Сейчас закончится, – услышала я голос Саши.
И тут наконец раздалось пение. Оно было под стать музыке. Нечеловеческий шипящий голос нараспев произнес длинную фразу. Она вплелась в монотонную мелодию и растаяла среди серых трав. Фраза отзвучала, и экран словно вспыхнул изнутри. Последнее, что я увидела, – черный силуэт огромного дерева, объятого слепящим белым пламенем. Музыка затихла, по черному экрану снова побежали титры.
– А теперь он чего сказал? – спросила я.
Саша молча вручил мне распечатку, на которой мелким смазанным шрифтом было изображено следующее:
– Переводи, – коротко приказал он.
– Ага… когда опускается ночь, она накрывает мир непроницаемой тьмой… Холод поднимается из почвы и заражает воздух внезапно… Тут непонятно – или жизнь получает новый смысл внезапно? Короче, когда наступает ночь, погружая мир во тьму и пропитывая его отравленным холодом… там что-то внезапно происходит. Что-то плохое.
– Это я и сам вижу, – мрачно произнес Саша. Он явно был разочарован текстом. – Что именно происходит?
– Я не знаю, – огорчилась я. – Оно как бы за кадром. Кто клип делал, тот наверно знает.
– Черт, – буркнул Саша, выключая видак. – Я думал, ты мне подскажешь.
Вид у него был раздосадованный. Я чувствовала себя виноватой, как будто это я его огорчила – да, в общем, так оно и было. Но чем я могу помочь? Откуда мне знать, что там должно случиться, в этом поле, зараженном холодом и темнотой?
– Тебе это важно? – спросила я.
Некая идея зашевелилась в сознании. Как там говорит Антонина? Реальность способна к эволюции, Если взять оборванный сюжет, скопировать его и задать вектор в нужном направлении… Теоретически это возможно. Но сумею ли я? И это может быть весьма опасно, по ряду причин: во-первых, сам сюжет, это отвратительно зловещее поле…
– Ну да, важно, – ответил Саша, взглянув на меня в упор.
Его серые глаза на миг вспыхнули и погасли, но за это мгновение между нами пронеслось нечто такое, чего раньше не было: как разряд молнии, как будто от зрачка к зрачку протянулась и исчезла серебряная нитка. Я прерывисто вздохнула и опустила глаза. Наверно, на моем лице в тот момент все было написано метровыми буквами, как на транспаранте. Саша, к счастью, как раз отвернулся, убирая в шкаф кассету. Боже мой, конечно, я сделаю все, что угодно. Лишь бы тебе было хорошо, а что будет со мной, неважно.
– Погоди, дай мне кассету, – быстро сказала я. – Я кое-что придумала.
И я вкратце рассказала о своем замысле.
– Только имей в виду: это все закрытая информация. В случае чего ты тут ни при чем, просто мне самой понравился клип и захотелось потренироваться. Я попробую сначала сама, а если не получится, попрошу кого-нибудь из старших учеников или Антонину.
– Училку не надо, – покачал головой Саша.
– Но почему?..
– Незачем, говорю, – отрезал он. – Держи кассету. Когда займешься этим делом?
– Попробую сегодня, – с энтузиазмом ответила я. – Что бы ни получилось, обязательно позвоню.
– Сегодня я на тренировке допоздна. Позвони завтра часа в четыре, я буду уже дома.
– Непременно позвоню!
– Ну, давай, буду ждать звонка.
«Буду ждать звонка!!!»
Унося в душе эти потрясающие слова, я распрощалась с Сашей и поспешила домой, не чуя под собой ног от радости. Прорыв в наших отношениях, кажется, наконец состоялся.
ГЛАВА 17
Зловещий мир поля в действии
Под ногой захрустел, как пластмасса, лед на луже. Я вздрогнула, оглянулась по сторонам, не сразу сообразив, где нахожусь. Как выяснилось, я шла по какой-то набережной. Слева, как стена утесов у моря, высились новостройки; справа, за полосой пустой земли, поросшей бурьяном и белой от первого ноябрьского снега, море и находилось. Точнее, Финский залив, еще не замерзший, гладкий и серый, как оконная замазка; в нем не отражался даже закат, неровным пятном расплывшийся в холодно-розовой туче. «Это я что, в Лахту забрела?» – ужаснулась я. Это ж почти пригород! Ничего себе прогулочка получилась! Казалось, вышла от Саши буквально минут двадцать назад и полетела на крыльях экстаза куда ноги занесут. Б чувствах – сплошной восторг, на физиономии бессмысленная улыбка, а в уме гвоздем сидит одна мысль – как бы выполнить Сашину просьбу? Что бы такое сделать с этим полем? Надо будет завтра попросить помощи у Эзергиль. Или, наступив страху на горло, сначала попробовать самой? Кстати, когда первое впечатление от клипа прошло, я удивилась – что меня так напугало? Подумаешь, кровавые руны. Вот я недавно видела по телевизору рекламу фильма «Исполнитель желаний», так тамошней кровью можно не то что руны рисовать, а хоть все стены выкрасить, и еще останется. Я попыталась вспомнить музыку, подумав, не она ли навевала на меня жуть, и не смогла. Возникало только ощущение некоего зловещего шума, наподобие далекого грохота лавины.
Ветер свистел, обжигая левую щеку и висок. На берегу залива, казалось, температура воздуха была ниже среднегородской градусов на пять. Первый привет от зимы, а всего-то десятое ноября. Местных жителей не было видно, они благоразумно сидели по домам. Свет в окнах не горел нигде, что я отметила краем сознания, но особого внимания не обратила: лахтинские новостройки были совсем свежие, и в них постоянно отключали то тепло, то электричество, на что неоднократно жаловались мои одноклассники, живущие в этом районе. Я продолжала идти по набережной под гаснущим красноватым небом, натянув шапку по самые брови и спрятав руки в рукава, и наблюдала, как порывистый ветер сметает снег с высоких трав пустыря, а эти серые травы, освобожденные от груза, выпрямляются с сухим хрустом. Я все никак не могла вспомнить мелодию песни и начала подумывать, а где в этой унылой местности располагается ближайшая автобусная остановка… когда откуда-то издалека ветер донес колокольный звон. Одинокий приглушенный удар колокола. Он удивительно гармонично вплелся в посвист ветра и монотонный шорох бурьяна. «Вот оно! – остановилась я. – Та мелодия!» Я ее не вспомнила – услышала. И мне стало неуютно.
Колокол прозвенел еще раз. Ничего удивительного, стараясь успокоиться, подумала я, где-то в Лахте есть церковь. А вообще пора выбираться отсюда. Что-то в этом пейзаже ненормально. Ни людей, ни машин. Я посмотрела по сторонам, надеясь убедиться в беспочвенности своих опасений, и вдруг увидела нечто такое, что у меня вмиг замерзла внутри вся кровь. На глухой стене блочного дома была нарисована огромная багровая руна.
– Ой, мамочки, – пробормотала я, догадываясь, что эта местность ну никак не Лахта. – Мамочки мои! Как же это меня угораздило!
Нет, такой подлянки я не ожидала даже от собственного ушибленного подсознания. Да, брела, как в трансе, да, всю дорогу думала о поле, как бы туда попасть и узнать, что именно такое нехорошее там происходит… Вероятно, скоро узнаю.
Я нервно огляделась по сторонам. Теперь я отчетливо понимала, что никого, кроме меня, в Лахте нет. Дома стояли откровенно пустые, даже занавесок не было на темных окнах; очертаний Васильевского острова на другой стороне залива не было и в помине, на что могла не обратить внимания только такая растяпа, как я. Ветер сдул с травы весь снег, так что я стояла как бы посреди того самого поля. Трава росла повсюду; пустые дома выглядывали из нее, как губчатые каменные грибы. И все было мутно-серым, как в старом кинескопе.
Это место казалось неприятным и страшным – куда страшнее, чем в клипе. И не пустота или одиночество внушали мне этот страх, а наоборот, ощущение, что здесь бродит кто-то еще. Чуждый всему живому, смертельно опасный. Может, он затаился среди домов и следит за мной, может, заманивает в ловушку, а может, просто еще не обнаружил меня, и когда это случится…
Я запоздало вспомнила предупреждения Князя Тишины. «Когда мир становится серым, немедленно выходи из него. Когда в мире пропадают люди, на их место приходят нелюди».
Поделиться книгой: