В питерском метро много местного колорита и оформления из туземных материалов. Если в Москве метро сплошь какой-то гранит, габбро и скучный мрамор, привезенные из неизвестного далека за безумные деньги, то в Петербурге мы часто видим великолепный местный «путиловский» известняк, из которого сделаны все фундаменты Северной Столицы. В окрестностях Москвы местных строительных материалов тоже предостаточно, но не строят из них последние лет сто. Не престижно.

Московское метро переполнено спамом. Листовки и стикеры налеплены буквально всюду — они украшают и эскалаторы, и вагоны, а местами даже мраморные стены. Но помимо традиционного «Дипломы, аттестаты» и «Компьютерная помощь» встречались и листовки, агитирующие не покупать шубы из натурального меха, потому как жизни хорьков важнее здоровья людей.

В питерском метро нет всяких нелепо одетых личностей, у которых зеленая юбка соседствует с красной кофтой и белыми колготками. В петербургской подземке реже натыкаешься на кого-то вдруг неподвижно вставшего столбом среди пассажиропотока. И в питерском метро никто не говорит по громкой связи ту глупую ложь, что постоянно твердят в Москве — «Наш метрополитен самый красивый в мире»…

Пока Алекс шел к Удельной — ближайшей станции метрополитена — то решил отзвонить своей жене, и просто сказать, что уходит, и придет позже. Без уточнений, просто позже.

— Ты сейчас где? — спросила Ольга. Она вообще любила во всем ясность и правильные формулировки.

— Ну, иду к метро. Сейчас сворачиваю с Энгельса…

— А, все! Я уже вижу тебя, — ответила она и отключилась. Оказывается, что все дела на конференции на сегодня у нее завершились, она возвращалась в гостиницу и уже шла навстречу Алексу.

И бедняге ничего не оставалось, как поехать со своей женой. И все случилось так, как и должно было случиться. Посидели, поговорили… ушли. А еще Алекс безумно хотел жрать, поэтому он один все время что-то ел, чем еще больше испортил вечер.

В другие дни Алекс, когда мог, шатался по Городу, щелкал все подряд своим Pentax’ом, встречался с теми старыми знакомыми и друзьями, с кем он хотел встретиться и избегал тех, с кем столкнуться не хотел. Погода не радовала — солнечные и ясные «окна» резко сменялись тучами с дождем и снегом, штормовые предупреждения следовали одно за другим и действовали пугающе, а холодный ветер с залива продирал до костей. Но Питер — есть Питер, и Алекс впитывал всем своим телом его положительную энергетику. Вернее — ему так казалось, что он чего-то там впитывал, а на самом деле просто наслаждался знакомыми местами, приятными встречами и отсутствием обязательных дел на этой неделе…

Дела появлялись сами, как всегда без предупреждения и вдруг. Дни в Питере (а иногда и не только дни) оказались забиты до предела, и только вечерами, Алекс садился за свой ноутбук и продолжал писать ту самую историю, что начал еще в Москве. Если бы его кто-то сейчас спросил, зачем он вообще это делает, то он бы не нашел что ответить. Хотя ответ был простой — он писал просто так, для души. Возможно, что где-то в глубине сознания было еще какое-то желание, хорошо скрытое от чужих глаз, но в нем Алекс бы не признался никому, даже себе. Писать любой текст — до определенной степени игра. А писал он для себя, для друзей и для тех, кто соглашался читать его писанину. Алексу нравилось, что выбранный им жанр фантастического детектива разрешает практически все, и дает полнейшую свободу для мысли и фантазии. Ему нравилось создавать героев и наделять их интересными для него поступками, заставлять совершать какие-то безумства, творить то, чего он сам никогда бы себе не позволил. Ему доставляло удовольствие следить за своими персонажами, за тем, как они отрывались от приготовленной им судьбы и начинали вести себя как-то иначе, принимались своенравничать и жить уже своей собственной жизнью, и было совсем уже странно осознавать, что эти люди где-то действительно существуют в другой реальности.

10. Пол Жданов

Могу ли я предсказать свою жизнь хотя бы на несколько месяцев вперед? Скажу честно, что ни разу такое у меня не получалось, хоть и пробовал. Тем не менее, жалеть о происходящем со мной доводилось очень редко и то из-за собственной безалаберности.

Обстоятельства, при которых я получил отдел и полковничью должность, вспоминались нечасто. Обычно бывает не до того — повседневная беготня, суета и рутина не дают времени подумать, но сегодня я прокручивал в памяти ту цепочку событий, что привела меня в это кресло.

Как это иногда бывает, все произошло случайно и вдруг. А может — наоборот, закономерно, сейчас я уже не знаю, как и считать. Чуть больше двух лет назад наша группа расследовала запутанную историю об утечке информации из одной очень официальной государственной структуры. Работал я тогда начальником аналитической группы в Отделе Глобальных Систем, и именно моя команда несла основной груз по обработке информации. Преступление совершалось так тонко и искусно, что долгое время никто ничего не мог понять. Вообще! Пока рано еще раскрывать подробности и детали, но дело оказалось значимое и срочное, мы трудились сутками, и когда все подошло к завершению, я доработался чуть ли не до полного нервного истощения.

Сразу после успешного окончания дела, кто-то из моих коллег, уж и не припомню сейчас, кто именно, предложил пойти в хороший ночной клуб и оттянуться там по полной программе. Почему бы и нет? Ну, сказано-сделано, мы и пошли. Только вот беда — понятие «хороший» у меня с моими товарищами по работе несколько разнилось и качественно различалось.

От клуба я устал быстро: двадцать семь лет — это уже не семнадцать — и когда окружающая меня реальность начала менять свои формы и очертания, я понял — пора безотлагательно валить отсюда домой. Но — не тут-то было! Там явно подсовывали какую-то дрянь, или что-то в воздухе, только мое восприятие резко изменилось. Возникло ощущение пребывания в другом пространстве. Как под водой. Однако мышление было сохранным, в отличие от алкоголя, который нарушает трезвость ума. Поле моего зрения резко сузилось, будто к моим вискам приложили длинные пластины из непонятного материала. Мне казалось тогда, будто я смотрю в бинокль. Восприятие времени менялось как морской прибой, оно растягивалось до бесконечности или наоборот летело со скоростью гоночного болида. Я испытывал повышенную веселость и хохотал от совершенно несмешных слов своих приятелей. Внезапно меня охватил нечеловеческий голод. Ощущения были ошеломляющими — тело абсолютно меня не слушалось, и я подумал, что сейчас упаду и потеряю сознание, а уже после этого кто-нибудь вызовет «скорую помощь», и меня отвезут в то отделение, где обычно лежат наркоманы и алкоголики. Я поймал себя на мысли, что еще в состоянии о чем-то думать, однако логики в своих размышлениях уже не ощущал. Попросив приглядеть за мной, я направился к стойке бара, захватив по дороге единственного человека, ум которого, по моему мнению, был еще на что-то способен. Перед самой стойкой меня почему-то охватил непреодолимый страх и паническое чувство, что должно случиться нечто ужасающее. Это ощущение охватило мое горло железными клешнями, однако выпитая чашка кофе с крекером не ослабила влияния наркотика. Напротив, после перекуса мое тело начала сотрясать дрожь. К своему ужасу я осознал, что не понимаю того, о чем говорят мои друзья. Я слышал их слова отовсюду, однако смысла не разумел. С каждым словом окружавших меня людей мой отравленный мозг выдавал страннейшие ассоциации. Услышав какое-нибудь слово, в своих мыслях я видел барабан стиральной машины, поезд и непонятные мне рифленые фигуры сделанные из пластика серой расцветки. Очень скоро голоса окружающих оформились в странные звуковые коробки. Могу поклясться, что я даже видел пустоту между этими коробками! Чувства полностью перемешались. Я ощущал одновременно и радость, и ужас, и веселье, и хандру. В глазах мелькали разнообразные образы, смысл которых был мне неведом, сердце билось невообразимо быстро и казалось что оно, пробив грудину и сломав ребра, выскочит наружу, или лопнет само. Ощущая, что с минуты на минуту сознание и разум могут покинуть меня окончательно, я, в момент некоторого прояснения, попросил срочно отправить меня домой. Но, к своему ужасу, понял, что из меня изливается не человеческая речь, а что-то абсолютно невразумительное. Повторив просьбу, я не улучшил ситуацию. Собрав в кулак все свои силы, я четко попросил отвести меня к машине. Присутствующие заверили, что в лучшем виде доставят меня к моему транспортному средству.

Автомобиль не узнал моего голоса и категорически отказался воспринимать как своего хозяина, поэтому адрес пришлось вбивать вручную, подтвердив подлинность прикосновением ладони.

Все воспоминания о последующей дороге и то, как я поднялся в свою квартиру, целиком выпали из моей памяти — видимо я двигался на автопилоте. Полностью осознал себя только дома, перед своим зеркалом. Зеркало — лист идеально ровного стекла, покрытого с обратной стороны тонким слоем металла — всегда висело напротив двери. Ни рамы, ни чего-то дополнительного этот полезный предмет интерьера не имел — обычное зеркало, размером с входную дверь. Оно отражает такого меня, каков я на самом деле. Знающие люди говорят, если правильно посмотреть в него, то можно увидеть изнанку собственной души, а еще утверждают, что наличие подобного зеркала предвещает появление собственного двойника. Не знаю, может быть, но обычно я разглядываю там только свою внешность на предмет синяков под глазами да иногда проверяю качество своей одежды. В тот раз отражение мне чрезвычайно не понравилось. Глюки уже практически прошли, но что-то чужое и незнакомое было в лице, которое я привык считать своим. Сильно небритый дядька, которого я видел в зеркале — начинал полнеть и лысеть, был чем-то недоволен и на вид нездоров. Пока я его разглядывал, у меня появилось странное ощущение, что человек этот, так внешне похожий на меня, стоит не за зеркалом, где ему и полагалось находиться по логике вещей, а сразу перед ним. Я сделал шаг в сторону, чтобы мое отражение исчезло из зеркала. Но оно никуда не пропало. Это вообще было не отражение.

— Садись, поговорим, — сказал мой двойник, — дело того стоит.

Я ничего не ответил. Не смог как-то.

Я знал немало примет и слышал много легенд о зеркалах.

В китайской мифологии зеркало числилось среди предметов изгоняющих зло, ибо зло, которое глядит в зеркало и зрит свое безобразие, одолевает страх и ужас. В общественной программе человека зеркало было символом лояльности, а в духовном плане являлось атрибутом какого-нибудь Мудреца, который обнаруживал свой здравый смысл как зеркало. В Японии зеркало играло ключевую роль: оно являлось одним из императорских сокровищ наряду с троном, мечом и Тремя Жемчужинами — атрибутами трех доблестей: знания, отваги и милосердия. А еще зеркало — символ Луны: как и сама Луна, оно является косвенным отображением образа. Во времена Европейского Средневековья зеркало считалось отражением духовного слова и орудием его истолкования. Мыслить — означает располагать зеркалом, воспроизводящим духовные законы и разрешающим, таким образом, изучать их. Зеркало также было средством изучать светила, постигать законы Вселенной. Истинный человек, сообразно Винсенту де Бове — автору теологического трактате «Великое Зеркало», или «Speculum majus» — это зеркало Космоса, в котором отображается невидимое пространство. Наиболее совершенные зеркала — это творения, устремленные к Свету, а само зеркало — это отображение духовной жизни, и оно содействует нашему духовному развитию. Если разбить зеркало, то виновного ожидали семь лет несчастий: зеркало — наш двойник, и если ранить его, оно в ответ ранит и свой оригинал. Чтобы этого избежать, положено наиболее крупные осколки закрасить чем-то непрозрачным, или поместить в текущую воду. Считается, что в разбитое зеркало нельзя смотреть, потому что можно увидеть дьявола. А еще все зеркала обязательно должны быть в оправах или рамах, чтобы случайно не поранить энергетическое и физическое здоровье человека. Висеть зеркало обязано не ниже головы самого длинного жителя дома.

Я много раз слышал и даже где-то читал, что появление двойника из зеркала грозит неминуемой трагедией для человека. Согласно поверью, возникновение призрака-двойника предвещает скорую смерть оригинала. И вот он стоит передо мной. Моя копия. Дубль, двойник, доппельгангер или кто там еще?

Мы проговорили с моим «отражением» до утра, причем говорило отражение, а я больше слушал. Потом двойник встал и просто ушел из комнаты, а я после так и не вспомнил, хлопнула входная дверь или нет.

11. Алекс

Как происходит постановка цели и как делается выбор задачи? Все мы, живя и существуя, как-то ведем себя, но чем мы руководствуемся в своем поведении? Насколько мы осознаем сам процесс? Что в нас происходит и как? Управляем ли этот процесс, а если да, то кем и каким образом? С другой стороны, всегда присутствует некоторое доверие своему бытию и невозможность просчитать варианты собственного пути.

Одним из самых старых и оттого привычных, как вид из домашнего окна, питерских друзей Алекса, был Илья Пухов. Илья Сергеевич, как его сейчас все называли. Последний раз друзья виделись лет пять назад. В редкие приезды Алекса в Город-на-Неве Илья практически всегда отсутствовал — он предпочитал проводить лето или на своей секретной даче под Зеленогорском, или где-нибудь на Кипре, или на Золотых Песках в объятиях очередной пассии. А вот Алекс любил приезжать в Питер именно в теплое время года. Во время же московских вояжей Ильи, Алекс всегда почему-то оказывался необыкновенно загружен делами, и встречи постоянно переносились. Поэтому общались друзья исключительно через Интернет — даже по телефону почти не звонили. Да какой там почти — не звонили вообще: считали телефон дурацким пережитком прошлого.

Вообще-то по образованию Илья был геологом, но сейчас работал колдуном. В действительности колдуном он не был, поскольку никакими экстрасенсорными способностями не обладал, колдовать не умел, но, тем не менее, колдуном работал.

Илье Алекс позвонил почти сразу, как только устроился в гостинице. На звонок долго никто не отвечал, пока москвич не догадался позвонить на мобилу.

— Это кто? — так отвечать на телефонный звонок было вполне в традициях Ильи. Хоть бы на номер посмотрел что ли. — Алло! Я слушаю?

— Привет, шаман хренов! — они вечно подкалывали друг друга. — Это Алекс! Не узнал?

— О, привет бродяга! Как жизнь? В кои веки надумал позвонить! Что, «Скайп» надоел?

— Я — здесь. В Питере! — радостным тоном заявил москвич.

— Да ну! Вот зараза, приехал все-таки! — судя по голосу, Илья действительно обрадовался.

— Питер вдохновляет. Для меня ваш город, как голая баба для художника.

— Гы-гы! А я уж и не верил, что ты все-таки выберешься. Несмотря на твои обещания — не верил вот и все!

— Не ты один. Ладно, неверующий ты наш. Приехал ведь! Встретиться бы надо.

— Еще как надо! У тебя вообще-то как со временем? Давай, ко мне… нет, погодь… сейчас нельзя пока… черт!.. А… слушай! Пошли к Швейку!

— К какому еще Швейку? Это как? — не понял Алекс.

— Ну, деревня ты московская! — засмеялся Пухов. — Такой пивной ресторан на Кирочной. «У Швейка» называется. Там пражская кухня, настоящее чешское пиво и все радости жизни. Дом восемь, кажется, прямо напротив финского консульства. Место теперь стало модным, но сейчас не сезон, да и время рабочее, поэтому будет вполне свободно. У меня там имеется хороший блат, посему столик для нас зарезервируют, не пожалеешь. Да, вот еще: денег с собой не бери — все за мой счет, у входа встретимся…

— Да? За счет — спасибо, но я ж тебя знаю — ты опоздаешь как обычно, а я так и буду там торчать, как дурак?

— Почему — как? — Пухов засмеялся. — Не, я не опоздаю. А проехать туда так: вылезаешь на Чернышевской, а потом…

— Не надо, я знаю, где Кирочная, — сказал Алекс.

— Ну, тогда — все! Часа в четыре — тебя устроит? — Спросил все еще обрадованный Пухов.

— В четыре?.. ага, нормально вроде. Давай только не опаздывай, а то если не дождусь тебя, то уйду потом, и ни к какому Швейку не попаду по твоей милости.

На Кирочную Алекс решил идти не от Чернышевской — самой близкой станции метро, а от Гостиного Двора, что на первый взгляд долго и крайне нерационально. Но Алексу тогда было плевать на рациональность, он просто хотел походить, прогуляться по любимому городу и немного пофотографировать. Свернув с Невского на набережную канала Грибоедова, Алекс обогнул Храм Спаса-на-Крови, вышел на Мойку, полюбовался Инженерным Замком, отдал должное Чижику-Пыжику, перешел по мосту на другой берег Фонтанки и медленно направился в сторону Невы. Летний сад стоял еще без листьев, на поверхности воды плавали утки-кряквы, а на другом берегу, у самой кромки воды, стройными рядами выседали черноголовые чайки. Алексу нравилось ходить вдоль рек и каналов, он вообще очень любил набережные. Время там текло спокойно, приятно и незаметно, никогда не казалось потерянным зря и бесцельно потраченным. Еще давным-давно, во времена молодости, его однокашники шутили, что свидания девушкам Алекс назначает только на набережных, а если набережных нет, то тогда он встречается исключительно с замужними женщинами.

Продолжая щелкать фотоаппаратом, Алекс свернул на улицу Чайковского, дошел до Литейного, перешел его и, миновав пару кварталов, свернул на Кирочную улицу. Ага, вот он — ресторан. И время уже четыре, даже начало пятого, и конечно, Пухов еще не появился. Не успел Алекс послать своему другу тысячу чертей, как у самого тротуара мягко затормозила «Toyota Yaris», или что-то очень похожее на нее. Дверь раскрылась — автомобиль оказался с правым рулем — и из машины, широко улыбаясь, вылез полный благообразный священник, без головного убора, но с темной окладистой бородой и в черной шелковой рясе.

Алекс не сразу осознал, что никакой это не поп, а Илья Пухов собственной персоной, и никакая на нем не ряса, а что-то вроде судейской мантии. Да, растолстел Илья за последние годы основательно. Вместо креста на животе у питерского друга болтался какой-то непонятный амулет: не то — медальон, не то — талисман. Откуда-то сбоку выскочил здоровенный рыжий кот, и оторопело замер, уставившись желтыми глазами, словно не веря в реальность происходящего.

— Ну, здорово! — Пухов поднял руку в бесконтактном приветствии. Он прекрасно помнил, что Алекс не переносил мужских рукопожатий, и не дай бог — объятий. Вот женские — другое дело. — Чего стоим? Пошли.

Рыжий кот видимо решил, что события его не касаются, и, задрав хвост, степенно направился к ближайшей подворотне.

— Это, что, твоя спецодежда? А нас так впустят? — забеспокоился Алекс.

— Не боись, меня тут знают! Да, свой фотоаппарат убери — здесь это не принято.

Ресторан Алексу действительно сразу и очень понравился. Небольшой, симпатичный и какой-то уютный. Всего на сорок-пятьдесят мест, не больше. Играла живая музыка — хороший рок-н-ролл, а люди за столиками показались приятными и спокойными. Пиво разливное — четырех сортов, а уж бутылочное — не то шести, не то — восьми разновидностей. Темное «Крушовице», например, восхитительно пахло свежим хлебом и мягко горчило, как кардамон, а разные сорта группы «Пльзеньский праздрой» в особых рекомендациях просто не нуждались.

Алекс долго изучал меню — кухня, конечно, оказалась не вполне чешская, но хотя отдельные ненормальности все же присутствовали, основные национальные продукты тут имелись во множестве. Обязательный и вездесущий салат с курицей, гренками и беконом здесь почему-то именовался «Цезарь Рудольф II». Зато в горячем меню нашлось место для тех национальных особенностей, что поставили никогда не бывавшего в Чехии Алекса в тупик. Помимо гуся с засахаренными яблоками и картофельными «кнедликами» можно было заказать, например, «Колено вепря». Откуда-то Алекс знал, что данное колено надобно поедать вместе с поджаренной квашеной капустой. А может, он что-то перепутал — и не с капустой, а с картошкой? Другие пункты меню совсем сбивали с толку.

— Ну, а ты вообще-то как? — спросил друга Пухов. — Давай, рассказывай про свое житье-бытье. А заодно подумай, что заказываем.

— Знаешь же про меня все, — ответил Алекс, — так зачем спрашиваешь?

— Ну, одно дело — «Аська» и «Скайп», а другое — реальное общение. Давай, повествуй.

— А что рассказывать, — сдался москвич, продолжая изучать меню. — Работаю в том же институте, сисадмином и вообще главной компьютерной нянькой. Вернее — работал. Практически уволился на прошлой неделе. Пишу вот всякую хрень для души и с целью развлечения. Хотя последнее время с этим небольшие трудности — чего-то ничего не хочется писать, а вроде как надо. Похоже, у меня настроение снова начинает постепенно ухудшаться, а это — дурной признак! И ладно бы касалось меня одного. Переживу, в первый раз что ли? Беда в том, что эти мои заморочки каким-то образом отражаются на других людях и мешают им нормально жить. Ну, не то чтобы очень сильно мешают, но в какой-то мере портят им расположение духа. Неприятно это, и мне лично не нравится. На блогах вот иногда тусуюсь — это такие интернетовские дневники — всякий желающий пишет туда то, что его душа захочет. Периодически я свой дневник удаляю… потом — завожу новый. Когда я вел первый дневник, то писал туда все то, о чем думал, и что у нас на работе происходило прикольного. Просто так, чтобы негатив слить. А потом совершенно случайно узнал, что меня внимательно читает наша бухгалтерия. Это было тяжело, думал даже, что придется искать новую работу… И как они меня запалили? Не знаю даже, и видимо никогда уже не узнаю этого.

— А кто знает?

— Никто, наверное. Как мне говорил одни старый-престарый профессор: «На пятерку знает Бог, на четверку — я, а с вас и тройки достаточно!» Жаловаться не буду — не на что, хвалится тоже особо нечем. Живу — и все. Начал вот новый литературный проект, сам даже не понимаю зачем. Для отдыха? Какой уж там отдых. Для саморазрядки? Не знаю, это уже что-то сексуальное. Для удовольствия? Эта та самая пресловутая радость творчества, которую в реальности мало кто испытывает, я-то уж точно нет. Ладно, посмотрим, что там получится. Если честно, без понятия, выйдет ли что-нибудь путное из этой затеи.

— Главное — хотеть и верить, чтобы из идеи родилось нечто достойное, — мудро извергнул мысль Пухов.

— Наверное, ты прав. Слушай, а что такое — «Сметанова Полевка?» — спросил Алекс своего друга, круто меняя тему разговора.

— О, просто замечательная вещь — традиционный чешский суп-пюре из картофеля со сливками с консистенцией киселя. В этот суп нарезаны бекон и яйца, причем настолько обильно, что обед на этом вполне можно бы и закончить, — пояснял Илья, с довольным видом профессора духовной семинарии, страдающего от излишнего чревоугодия. Он просто сиял — здесь, в этом заведении, Пухов явно был частым гостем и чувствовал себя как рыба в воде. — Ничего особо изысканного в этом супе нет, но и никаких изъянов в нем тоже быть не должно. Просто хорошая еда, чтобы как следует наесться и согреться одновременно. Зимой очень полезно. Вообще — самое значительное в данном заведении — объемы порций. Вот если мы сейчас возьмем судака, обжаренного в миндале с острым тыквенным соусом, то он окажется половиной рыбины прехорошего размера. Вкусно — язык откусишь. Здесь вообще все очень качественно приготовлено, из добротных свежих продуктов и практически по-домашнему.

Пухова в ресторане действительно очень хорошо знали. Его, мягко говоря, экстравагантная внешность не вызывала удивления у персонала, да и многие посетители не реагировали сколько-нибудь отрицательно на бородача в мантии. Более того, пока друзья сидели за приготовленным для них столиком, к Илье подходили какие-то люди и уважительно здоровались. На Алекса при этом не обращали никакого внимания, будто рядом его и не существовало вовсе.

— А что значит — «шкубанки с маком и вареньем?» — продолжал интересоваться Алекс.

— Вот действительно забавное блюдо, — обрадовался Илья. — Сие есть десерт. Это такие маленькие оладьи в форме сосисок из нежной картофельной муки. Сверху они посыпаны маком, и их надо макать в сливовое варенье. Хочешь заказать? Ну, давай, а то не попробуешь, не узнаешь!

За это время Алекс уже съел полпорции гуся, приступил к «колену вепря» и приканчивал очередную кружку пива.

— Спасибо, но я — пас, а то если все это съем, то точно лопну. Но ты был прав: тут действительно приятное местечко. Очень симпатично! По-моему где-то в Москве я видел какое-то заведение с таким же названием. У них что, такая сеть ресторанов?

— Нет, этот ресторан никаких филиалов с подразделениями не имеет, он такой единственный и уникальный, — веско констатировал Пухов. — Эксклюзив. Ну, что? Потопали?

— А давай еще немножко посидим! Мне здесь чрезвычайно нравится и очень не хочется куда-то уходить.

12. Пол Жданов

Примерно через час я уже сидел в кабинете Стива и понемногу начинал возвращаться к повседневной реальности. Испуг постепенно проходил — хорошо еще, что Стив всегда меня выручал в таких и подобных случаях. Стив Дэвидсон — мой старинный приятель, осколок тех времен, когда я бессмысленно тратил молодость в Артакадемии, полагая себя великим графиком и даровитым скульптором. Реальным приобретением этого художественного периода моей биографии стало обилие полезных и бесполезных связей, несколько друзей, список которых стремительно приближался к нулю последнее время, и глубокое отвращение ко всякому изобразительному искусству.

— Ну, видишь ли, Пол, — успокаивал Стив, — чей-то двойник… это вовсе не означает, что он полностью идентичен оригиналу. Например, ты идешь по улице, и вдруг навстречу иду я. Ты подходишь и начинаешь со мной говорить, а человек не понимает в чем дело, потому, что это не я а кто-то совсем другой. Он отвечает, что ты ошибся, и только тогда ты видишь, что имеются некоторые убедительные отличия, на которые сразу и не обратил внимания. Вот это и был двойник.

— Ты что, не понял? — обозлился я. — Это был мой двойник, мой собственный, а не твой! И вышел он прямо из зеркала! И я потом долго разговаривал с ним! А после этого у меня возникло ощущение, что во мне кто-то сидит и наблюдает за происходящем изнутри. Моими глазами смотрит и моей головой думает, понимаешь?! Такое чувство, будто какой-то внутренний наблюдатель поселился в моем сознании.

— Главное утихомирься для начала, — «лечил» меня Стив, после моих сумбурных объяснений. — На-ка вот, выпей, — с этими словами он налил мне полстакана воды и дал какую-то маленькую ярко-красную таблеточку.

— Это что? — спросил я своего друга. Я почти совсем пришел в нормальное сознание, хотя все еще пребывал не в своей тарелке.

— Так, легкий седативный препарат, — спокойно ответил мне Стив. — Тебе сейчас просто необходимо — говорю как врач.

— А может лучше коньячку? — с надеждой осведомился я у своего друга. — У тебя нет?

— Есть, как не быть. Но тебе сейчас сие народное средство нежелательно. Потом можно, а сейчас нет! — веско заявил Стив. — Ничего страшного пока не происходит, уверяю тебя.

— Хорошо тебе говорить «не происходит»! — паниковал я, глотая таблетку. — У себя дома встретить собственного дубля, болтать с ним черт знает сколько времени, а ты говоришь — «ничего страшного»! Говорят, что появление двойника, это предвестник конца!

— О чем же вы говорили с ним так долго? Мне интересно, расскажи.

— Да не помню я! — я чуть ли не кричал. — Абсолютно! Как будто кто-то вырезал из памяти три часа времени! Я только и знаю, что мы обсуждали нечто важное, но вот что… Достоевщина какая-то. А потом еще вот это противное ощущение какого-то постороннего присутствия внутри…

— Ты, знаешь ли, на меня не ори. У тебя сейчас излишняя эмоциональность, что вместе с неспособностью контролировать свои мысли делается проблемой, когда человек сам становится зависимым от своих эмоций, чувств и мыслей, а не наоборот. В конце концов: кто в доме хозяин? Все эти сказочки про доппельгангера — двойника человека, появление которого предвещает смерть — обычное суеверие, и не бери себе в голову. Впрочем, даже в легендах, появление двойника не всегда значит гибель, хотя, как правило, встреча с двойником предвещает нечто не очень доброе. Но по поверьям ирландцев, если двойника увидеть с утра, то это событие предрекает долгую и хорошую жизнь.

— Но я-то не ирландец, и увидел я его не утром, а вечером, даже ночью, когда…

— Погоди! — вновь прервал меня Стив. — Поговорим серьезно и спокойно. Я немного занимался этим вопросом с чисто медицинской точки зрения. Так вот, из прошедших через мою приемную представителей творческой элиты шестеро признались, что перед появлением доппельгангера испытывали неосознанный и безотчетный страх. Из них пятеро в форме ночного кошмара, который одна из опрошенных напрямую связывает с последовавшей за этим смертью кого-то близкого, другая — в форме страшных детских фантазий, в которых ее родители заменялись чуждыми и какими-то недоброжелательными существами. Все остальные опрошенные встречали своих двойников в Темном Городе…

— Я никакой не представитель творческой элиты, да и безотчетного страха не испытывал. И я никогда не мог попадать в Темный Город, — уныло откомментировал я.

— Знаю. Ну и что с того? Ты не одинок, я вон тоже не могу, и нас таких — шестьдесят с чем-то процентов населения Земли. Не в этом дело. Мои коллеги считают, что внутренний мир человека можно узнать через его воображаемые видения. Вот в частности — через зеркало. Для меня зеркало — это не предмет, это символ, метафора. Можно сказать, что зеркало — символ контроля, оно говорит о том, каким человек видит окружающий мир. Властелин отражений, как звучит, а? Куда хочет, туда и повернет! И для меня тема Зеркала интересна прежде всего с этого ракурса. Можно сказать, что я осмысливаю два противоречивых утверждения: одно заключается в том, что мы сами являемся создателями своей судьбы, а второе гласит, что обстоятельства рулят нами и предопределяют наши помыслы. Понимаешь Пол, галлюцинации, а точнее сказать — псевдогаллюцинации, бывают не только у душевнобольных. Там они имеют очень большое значение, и сейчас нас не волнуют, поскольку ты практически здоров. Но иногда, при определенных условиях, у людей вполне психически благополучных, могут возникать подобные эффекты. Только при самом поверхностном расспросе пациента можно принять псевдогаллюцинаторные представления за настоящие галлюцинации, тем не менее, я убежден, что многое из того, что называют галлюцинациями, в сущности, принадлежит к псевдогаллюцинациям…

— Но у меня… — пытался я вставить свои возражения, но Стив продолжал вещать, как лектор перед аудиторией, и неважно, что аудитория эта состояла сейчас из меня одного. Стива уже понесло.

— …или к сновидениям. В сознании же самого субъекта, смешение этих двух родов субъективных ощущений, по крайней мере, в сфере зрения, положительно невозможно. Поэтому, имея, как в твоем случае, псевдогаллюцинацию зрения и слуха, субъект, в своем сознании, относится к ней совсем не так, как он отнесся бы к субъективному чувственному восприятию в том случае, если бы оно было только зрительной галлюцинацией…

— Слушай, а попроще никак не получится? — Похоже, таблетка начала действовать. Я успокоился, но совершенно перестал понимать Стива. — Профессор ты наш? Я сейчас не понимаю и половину того, что ты мне тут наговорил.

— Можно и попроще, — вздохнул Стив. — Вы вообще-то, что там принимали в этом своем клубе? А? Можешь передать образцы?

— Если бы! Нет, ничего нет. Какие еще образцы? Откуда? Только кровь свою могу сдать для анализа…

— Кровь сдай, — смиренно сказал Стив, — я прямо сейчас и распоряжусь. Еще мочу сдашь и пройдешь ряд процедур — мы тебя полностью обследуем, всесторонне. Полежишь у меня немного, отдохнешь. Ты мой друг, а друзей я лечу бесплатно — пущу тебя по программе Медикейт, платить ничего не придется. Но, думаю, что наркотиков или их метаболитов в твоем организме уже давно нет, все распалось и вывелось… Поищем следы, конечно, чем черт не шутит, но это так, для успокоения совести: сейчас такие быстрые препараты пошли, что все уходит в момент… Да, а твое ощущение постороннего присутствия в сознании, это просто небольшое расстройство, с этим мы умеем справляться легко и непринужденно.

Стив умолк, встал с кресла и подошел к окну. В отличие от меня, он не терпел ложных окон — все его окна были вполне настоящими. Такую роскошь он мог себе легко позволить — клиника стояла в лесу, и за стеклом круглый год зеленели сосны и ели.

Когда-то мы были неразлучной четверкой друзей-приятелей, абсолютно непохожих друг на друга парней — студентов Артакадемии им. Зураба Церетели. Медведеподобный, медлительный и спокойный Стив; энергичный, всегда что-то затевающий Алекс; флегматичный долговязый Ник и я — существо без определенного характера. Мы были бунтарями, протестовали сами не зная, против чего, лезли из кожи вон, только бы нас заметили, а власти нас не то что не замечали, а просто игнорировали или замалчивали. Но периодически наши действия запрещали официально, и это считалось крупным успехом. Вообще-то против наших акции никто ничего не имел, и запрещали так, на всякий случай, лишь бы чего не вышло. А мы продолжали «зажигать». Было всякое. Мы делали скандальные и модные выставки, организовывали какие-то дикие арт-проекты, сумасшедшие перфоменсы и акции, участвовали во флешмобах и студенческих беспорядках. Автостопом путешествовали по Европе и в трюме сухогруза пересекали океан. Неделями жили под отрытым небом или наоборот — болтались по каким-то сомнительным трущобам и притонам. С возрастом мы успокоились и занялись делом. Каждый — своим. Никто из тогдашних моих приятелей не стал ни художником, ни искусствоведом, ни арткритиком. Все, кроме Алекса, поступили потом в другие вузы, и компания практически развалилась. Время от времени мы перекидывались сообщениями и письмами, встречались, но с тех пор никогда и нигде не собрались все вместе — известно, что разные интересы не способствуют общению. Я и Ник — заделались юристами, правда — разного профиля; Стив стал врачом-психиатром; а Алекс — вообще непонятно кем.

Но это сейчас Стив уже именитый и всеми уважаемый доктор, а тогда, когда он пользовал меня в своей больнице, кроме скоропостижно полученного диплома и известного на весь психиатрический мир дяди-профессора ничего у него за душой не было. Чуть раньше, но в ту же светлую пору, он как-то подозрительно быстро получил докторскую степень, унаследовал шикарную клинику и стал ее фактическим руководителем. Персонал считал его выскочкой, все смотрели боком, а старые врачи откровенно саботировали все его начинания, поэтому моему другу тогда приходилось несладко. Вообще-то Стив парень жесткий, характер у него не злой, не подлый, особой склонности к беспричинной жестокости не наблюдается, но в случае крайней необходимости может и убить без последующих угрызений совести. Но, несмотря на такую крутую лажу, он в тот момент реально мне помог, не взяв ни единого цента.

Когда моя голова более-менее прояснилась, я спросил: