У Фредерика Форсайта есть такой роман — «Мститель» («Avenger»). Главный герой — Келвин Декстер — скромный, тихий неприметный адвокат из провинциального городка где-то в штате Нью-Джерси. Ему было около пятидесяти, при этом он активно увлекался триатлоном, читал журнал «Самолеты прошлого» и вел вполне спокойное и безвредное существование, но когда надо, он превращался в Мстителя, коему становились подвластны самые крутые и неразрешимые оперативные дела. Он мастерски, непредсказуемо, изобретательно справлялся с поставленной перед ним задачей. Как всегда у Форсайта, с первых и до последних страниц сюжет держит читателя в устойчивом напряжении и оторваться от текста если и возможно, то весьма трудно — палач, жертва, спаситель, добро и зло, свет и тьма — все переплетено. Дело автора — увлечь читателя приключениями героя, а наше читательское дело — отвлечься превосходно написанным триллером — последняя страница которого стоит того, чтобы неторопливо и с наслаждением до нее добраться.

Так вот, этот самый Келвин Декстер, кроме своей адвокатской практики, дома и офиса, которые он имел в маленьком городке Пеннингтон, владел еще и другим именем, под которым и снимал в Нью-Йорке вполне неплохую квартиру.

Раздвоение личности совсем не обязательно следствие какой-то скверной душевной болезни. Имеется в виду личность как психическая, так и юридическая. Такая вот мысль. Скажете, что нечто подобное уже было и много раз? Конечно, а чего еще не было? Но ведь у нас не теорема, и здесь способ доказательства важней результата. Алекс уже давно не хотел быть привязанным к одному времени, паспорту, квартире и работе, его тяготила необходимость идти одной и той же дорожкой, не имея в своем распоряжении дополнительного выхода. Естественно, такое поведение не приветствуется очевидной логикой и не встречает должного понимания у других людей.

Однако один только гражданский паспорт всей погоды не делает, ведь нужна куча других документов, не менее, а в ряде случаев и более важных. Начнем с метрики. Без свидетельства о рождении россиянину не получить шенгенскую визу и не устроиться на работу, например, во Францию. Без трудовой книжки не возьмут в нормальную организацию или в хорошую фирму, а без военного билета могут возникнуть недоразумения не только с военкоматом, но и с той же работой. Кроме этого нужны карточки пенсионного и медицинского страхования, ИНН, и документы об образовании. Но и это еще не все! Перечисленные карточки и корочки сопровождаются целым ворохом личных дел, к каждому документу привязанных. Личное дело есть на работе, в военкомате, по месту жительства и прошлой учебы. В милиции и госбезопасности личные дела тоже имеются. В поликлинике дело также присутствует, только тут оно называется медицинской карточкой или историей болезни. Так, например, в своем медицинском деле Алекс как-то с удивлением прочел: «больной практически здоров и психически нормален». Это к тому, что то, о чем здесь пойдет речь, было в действительности и на самом деле, а не в воображении какого-нибудь больного сознания.

Кроме всего этого желательно обрасти если не близкими друзьями, то хотя бы хорошими знакомыми. Нужно прошлое — достоверная биография без пробелов. Неплохо бы завести семью, пустить корни и стать полностью своим. И самое главное — нужно хорошо знать эту свою биографию и разные ключевые события, в этой биографии происходившие.

На текущее время у Алекса было все: и семья, и корни, и биография, и паспорт, и квартира, и прописка в ней, все необходимые учеты с личными делами и соответствующие карточки и корочки. Правда — только в одном комплекте, но ему всегда хотелось пожить полноценной двойной жизнью. Одна беда — ритм современного существования настолько интенсивен и насыщен событиями, что времени не хватало даже на одну нормальную жизнь. Поэтому когда ему предложили пожить двумя жизнями сразу, но в разных временных потоках, он, конечно же, согласился. Во-первых, все происходящее казалось очень интересным, во-вторых, запасной вариант еще никому не помешал, а в-третьих, живя в своей, основной реальности он мог вполне спокойно, ничего не опасаясь, описывать действительность параллельную, позиционируя себя тем самым в качестве автора-белетриста.

А момент истины наступил для Алекса достаточно быстро, о чем он сразу же узнал… и, конечно же, согласился.

6. Пол Жданов

Уже месяц как Шеф предложил установить круглосуточное видеонаблюдение во всех помещениях моего отдела. В кабинетах, коридорах и даже в сортирах. В то же время Шеф взял меня, как руководителя подразделения, под постоянный контроль. Отныне все мои передвижения фиксировались, а о каждом внеплановом мероприятии я должен был заранее сообщать. Тогда же он озвучил свое желание забрать к себе мою секретаршу Ингрид. Все эти шефские инициативы почему-то оказались увязаны между собой. Я отказывался и саботировал эти его идеи, как мог, а сегодня он пришел ко мне самолично, в самом конце рабочего дня. Такого на моей памяти еще не случалось, чтобы наш Шеф притопал сам, да еще и к своему подчиненному! Нет, это точно предвестник какого-то глобального события. Правда что ли Конец Света близится?

Шеф не особо церемонился и прямо с порога сказал:

— Привет Пол, сиди, сиди, я на минутку. Наш сотрудник — Карл Кеттлер, знаешь его? — я кивнул, — так вот, он подал мне на тебя докладную записку с требованием о материальном возмещении в сумме пять миллионов кредитов за незаконное, по его мнению, увольнение из твоего отдела. Формально, ты его вытурил за посещение сетевых порноресурсов с рабочего места, так? Там что-то связано с детской с порнографией?

— Ничего себе! Да, но вы же сами велели… Ну, я и… да, садитесь в кресло, босс, а то когда вы стоите, я как-то неудобно себя чувствую.

— Спасибо, — Шеф сел в кресло для посетителей, по-стариковски откинулся на мягкую спинку и вытянул свои длинные ноги. — Однако Кеттлер заявляет, что болезненное пристрастие к сетевым ресурсам «для взрослых» у него развилось, якобы, на почве стресса, после того как он стал свидетелем гибели своего друга во время всем известных событий. Но не это сейчас главное.

— Да знаю я эту его историю! По уверению Кеттлера, он вроде бы проходил даже психиатрическое лечение, что дает ему право обвинять нашу контору в нарушении закона об инвалидах. Его увольняют, видите ли, не ознакомившись с историей болезни и медицинским заключением. Правда, никаких медицинских документов на эту тему он пока так и не представил. Его адвокат, ясное дело, настаивает на том, что в нашей организации с его клиентом должны были обходиться так же, как с сотрудниками, страдающими наркотической зависимостью, полученной в процессе работы. Им же полагаются восстановительные программы, льготы, всякие бонусы. Кроме того, Кеттлер обвиняет лично меня в дискриминации по возрастному признаку: он проработал в конторе в общей сложности двадцать пять лет, и давно уже должен был выйти на пенсию. И что мне теперь с этим Кеттлером делать?

— С ним? Да ничего специального не делай. Оставь пока все как есть, а я его потом на медкомиссию пошлю, вот и уволим по профнепригодности, пусть получает свою пенсию. Кстати, ты уже получил кредит на квартиру? Вернешь эти деньги, когда тебе это будет удобно, вместе с текущей квартплатой. Она возросла с начала месяца, ты в курсе?

— Что?.. — спросил я, даже встал от неожиданности. Резкий переход сбил меня с толку. То была одна из любимых шефских примочек — внезапно и резко менять тему и предмет разговора.

— Я же сказал, — невозмутимо изрек Старик, — вернешь кредит вместе с платой за квартиру, в которой ты сейчас живешь. Ты и твои бабы. Сколько их у тебя, кстати, на текущий момент?..

— Извините, но какое вам… Почему вас так заинтересовала моя квартира, и моя личная жизнь?

— Разве мистер э-э-э… разве управляющий не сказал тебе, что весь тот дом принадлежит нашей фирме? Конторе? — Старик посмотрел на меня почти добродушно. — Ты что, разве не знал? Очень жаль.

— Впервые об этом слышу… — расстроено промямлил я.

— Да, жаль, очень жаль… — повторил Шеф. — Это был большой недосмотр с его стороны.

— Вот, значит, вы как, да?! — я через силу деланно засмеялся и сел в кресло. — Ясно. Так это была такая ловушка? А сама идея принадлежит кому? Вам?

— К чему такие громкие слова, Пол… Буря эмоций… ну зачем? У меня даже в мыслях не было ничего подобного. Просто когда из бытового отдела мне сообщили, что ты живешь в стесненных условиях и находишься в несколько затруднительном финансовом положении, я дал указание предоставить тебе ту квартиру. Я к тебе очень неплохо отношусь, поэтому думаю остаться с тобой в нормальных деловых отношениях. Твоя работа не должна особо сильно страдать из-за всяких разных житейских проблем и бытовых неурядиц. Не так ли, коллега? Но коль скоро ты теперь — начальник отдела, и наши служебные отношения вступили в новую, так сказать, фазу…

— Можете дальше не продолжать, — усталым голосом сказал я. — Сколько моя квартира теперь будет стоить в месяц? Или мне придется выметаться к чертям собачьим? Переселяться оттуда?

— Я, знаешь ли, в такие мелкие бытовые детали никогда не влезал, — Шеф встал и подошел к моему столу, — это нужно уточнить у моего зама по быту сотрудников… около двух тысяч кредитов, я полагаю… Не знаю, не хочу тебе врать. Впрочем, со всем встроенным барахлом это будет несколько дороже. Не знаю, честно говоря — просто не знаю…

— Как ловко вы меня сделали, — сквозь зубы изрек я, глядя пустыми глазами в свое ложное окно. — Элегантно… впрочем, так и надо обходиться с дураками!

Я почему-то надеялся, что Старик сейчас уйдет. Однако уходить он не торопился. Заметив на моем столе бумажные книги, он взял ближайший к краю стола том, и как-то задумчиво сказал:

— Ты не дурак, Пол, совсем даже не дурак… — он рассеянно разглядывал обложку старого романа, что вертел в руках. Шеф бросил книгу обратно на стол и продолжил: — просто ты, к моему глубокому сожалению, принадлежишь к той практически вымершей людской категории, что готова искалечить жизнь как себе, так и другим ради призрачной возможности сделать один-единственный красивый жест или совершить эффектный поступок. И опять же по поводу установки у тебя видеонаблюдения. Почему тянешь? За что боишься? Чего добиваешься? Хотя в данном конкретном случае это, пожалуй, не просто красивый жест это, скорее всего, уже и в самом деле великая глупость с твоей стороны, прости за откровенность. Меня действительно удивляет, что ты, с твоими мозгами, не способен увидеть разницы между, скажем, тем, чтобы выступить посреди улицы с чтением похабных анекдотов или рассказать те же самые анекдоты веселым девочкам с глазу на глаз. Я же не предлагаю выставлять смысл и методы твоей работы для всеобщего обозрения. Понимаешь, да? Одним словом, я не теряю призрачной надежды, что по здравом размышлении ты посмотришь на это дело как-нибудь более рационально. Во всяком случае, прошу не забывать, что мое предложение пока остается в силе — Шеф интонацией подчеркнул слова «мое предложение» и выразительно кивнул на дверь, за которой сидела Ингрид, — и, зная тебя, что ты — хороший специалист, я готов предложить тебе гораздо большую зарплату. Я никогда не сорил деньгами, но никогда и не жалел их на настоящие дела… В данном случае я предлагаю пятьдесят тысяч в месяц — я увеличу твою персональную надбавку к окладу. А другую секретаршу мы тебе подберем. Мой личный номер у тебя есть, если надумаешь — сообщи.

Старик потер рукой бугристую лысину и пошел к выходу — высокий, суховатый, похожий в своем черном, чуть старомодном одеянии на учителя-пенсионера. В дверях он обернулся:

— Мне от всего сердца тебя жаль Пол, — медленно проскрипел он на пороге, почти благодушно взглянув на меня. — С твоей головой и твоими способностями ты уже через год легко смог бы стать звездой первой величины в нашей конторе, но для этого, разумеется, пришлось бы отказаться от красивых жестов и разных резких телодвижений… Дон-Кихоты сейчас уже не в моде, знаешь ли, давно не популярны как-то. Причем везде, где бы они еще ни водились — в сражениях, в работе или в политике. Или — в Службе Информационной Безопасности. В наш прагматичный век госпожа-удача расставляет ноги только для реалистов… Подумай, мне действительно очень жаль, что с тобой все получилось так нехорошо и коряво.

Шеф ушел. Я встал, запер за Стариком дверь и уселся за свой стол, нервно дыша от ярости и бессильной злости. Потом снова встал и вышел в приемную. Ингрид не было — куда-то вышла, и это хорошо, а то стала бы меня жалеть. Забавно… Чертовски все забавно в этом мире. Мы так лезем в чужие души, а в свою не пускаем. Мы грубо гоним от себя сострадание, такое унизительное сострадание, но сами удивляемся, когда нам не сожалеют. Ненавижу, когда мне сожалеют, это действительно невероятно унизительно, поэтому сам никогда этого не делаю.

— Старый пень, дерьмо собачье! — выругался я вслух и от души.

Подойдя к кулеру с водой, я наполнил стакан и заметил, как предательски дрожит моя рука. Пузырьки а стакане с шипением поднимались вверх и лопались на поверхности. Надо будет отключить газирование.

— Вот ведь сволочь! — еще раз выругался я, глядя на молчаливый кулер. — Ну и трахайся со своей удачей, старый козел…

Стакан ледяной шипучки немного меня успокоил. Я присел на край кресла и принялся грызть авторучку, стараясь не думать о Старике. На таких вот типах и держится все наше общество, черт его побери. Есть хорошее правило: если твой начальник последняя сволочь, никому об этом не говори, а лучше дождись, когда это скажет кто-нибудь другой, и сам тогда расскажи начальнику.

Я вытянулся в кресле, положив ноги на край стола. Да, надо срочно что-то придумать. Ингрид будет, мягко говоря, огорчена таким поворотом событий. Как она говорила? «Мне приятно у тебя работать, потому что ты никогда не смотришь на меня, как на дармовую публичную женщину…» А я должен поступить с ней именно как с проституткой. Девушка, безусловно, просто так не сгинет, не тот тип личности, просто пойдет по рукам, как это регулярно случается с некоторыми секретаршами, а жаль — классная она телка… С ее специальностью и при ее способностях, нужно обладать еще и огромной силой воли, ну или, разумеется, какими-то мощными связями и большим личностным капиталом. А что у нее есть, у моей Ингрид? Да ничего, кроме сексуально озабоченных мужиков на каждом шагу. Ну, получит она диплом в будущем году, закончит свою Юракадемию, а что толку? Для нее все только начнется и придется долго и упорно прогрызать себе дорогу в этой паскудной жизни. Впрочем, что об этом сейчас думать, теперь-то уж я ничего сделать не смогу. Или смогу? А вот раньше смог бы? Конечно, были бы деньги. Вот и очередная проблема морально-нравственного порядка…

Мне вдруг захотелось заснуть — здесь и сейчас, прямо сразу, причем спать как можно крепче, чтобы ни о чем не думать и ничего не чувствовать. При этом домой к жене идти не хотелось категорически. Посидев еще минут пять с закрытыми глазами, я устало поднялся, прошел в свою комнату отдыха и, не снимая обуви, повалился на диван. «Спать, спать, и еще раз — спать!», — приказал себе я. Но сон никак не желал приходить. В тишине монотонно и раздражающе шумела вентиляция — в комнату поступал охлажденный, отфильтрованный и стерилизованный воздух. Однако оставшийся после посещения Шефа запашок отравы наличествовал в атмосфере, словно некий недобрый газ, почти лишенный цвета вкуса и запаха, но легко способный довести до полного безумия.

Поняв, что заснуть сейчас мне уже не удастся, я, закинул руки за голову, и с хрустом потянулся. Надо мной блестел причудливой формы светильник, похожий в сумраке на модель инопланетной станции, как в дешевых космических сериалах прошлого столетия. Я так и не успел привести в порядок свои помещения — тут надо все модифицировать — а то это старое барахло сильно раздражало и казалось несуразным до отвращения. И это хитрое кольцеобразное сооружение из зачерненного металла, и вкрадчивая упругость анатомического матраца из неизвестного полимера, и даже едва слышный шум вентиляции. Надо вызвать бригаду, и вывезти свесь этот хлам на мусорный завод…

Или может быть вообще ничего не делать? Бросить все на фиг, взять очередной отпуск и уехать куда-нибудь в глушь, на север, жить в обществе воды и гранитных валунов, среди упрямых и низкорослых деревьев? Да, нужно, нужно уходить в отпуск, причем взять недельку отгулов и еще пару неделек за свой счет, благо счет это позволяет. Поезжу по приятным для меня краям, похожу по любимым местам, займусь чем-нибудь ненужным и бесполезным. Хотя — большая часть нас занимается на работе абсолютно бесполезными делами. Иногда — вредными даже. Главная цель и польза от работы — это получение денег для себя лично. Так думает большинство. А если это получение денег еще и приятно… почему-то, то тогда вообще кайф. А всякая там польза для других? Ну, если и есть такая, то хорошо и расчудесно, а если нет — то и фиг с ним.

Через полчаса я машинально взглянул на часы — раздался сигнал — кто-то срочно возжелал меня лицезреть. Я встал, вышел в свой кабинет, подошел к внешней двери, открыл ее и увидел перед собой старую секретаршу директора.

— Добрый день Пол, — уверенно произнесла она, — простите за беспокойство… Шеф велел передать вам вот это, только лично и без свидетелей…

Она стеснительно отдала мне исписанный корявым почерком листок и, встретившись со мной глазами, опустила руку.

Это была моя собственная записка. Вернее — ее копия с пометками и комментариями Шефа.

7. Алекс

Когда Михаил — ведущий менеджер фирмы ЮниКод, с которой у Алекса теперь были служебные дела, прислал очередное приглашение на встречу, то сразу предупредил — с часу у него обед, поэтому просил или не опаздывать, или приходить после двух. Время Алекс рассчитал точно — должен был успеть за полчаса до перерыва. Но тут сильно не повезло — что-то случилось на линии метро, и поезд простоял в тоннеле минут тридцать. Алекс опоздал — вышел со станции только без пяти час. Час времени нужно было чем-то занять, желательно приятным и плодотворным. Он сходил в Молодую Гвардию, купил толстенный роман Стивена Кинга — «Томминокеры», взял бесплатную газету, заглянул в пару ларьков и медленно направился на Кадашевскую набережную. Он вообще очень любил набережные, и если выдавалось время, то всегда старался посидеть у воды.

На гранитных ступеньках, что ведут к воде, никого не оказалось, он постелил бесплатную газетку, положил сверху толстую книгу и сел сам, порадовавшись, что с собой нет ничего лишнего и можно использовать том известного мастера хоррора в качестве переносного сидения.

День выдался холодный, и в середине рабочего времени никого не наблюдалось на этой части набережной. Но не успел Алекс предаться созерцанию, как рядом кто-то хрипло прочистил горло. Мужик по виду выглядел лет на сорок пять — пятьдесят. Откуда он взялся? В брезентовой полувоенной накидке с капюшоном, серой кепке и резиновых сапогах. Так обычно лет двадцать назад одевались рыбаки или грибники, а сегодня увидеть такого дядю в самом центре столицы было, по меньшей мере, странно. Алекс почти не удивился, заметив в руках у незнакомца длинный немецкий спиннинг. У самых сапог рыбака сидел здоровенный черный кот, безразлично посмотревший своими зелеными глазами с узкими вертикальными зрачками. В середине Москвы ловить рыбу? С котом? С другой стороны — чего только не бывает на этом свете! Алекс уже хотел было перейти куда-нибудь подальше — не любил он, когда нарушают уединение, но не успел:

— Извините меня, — вдруг обратился рыбак, — не одолжите мне эту книжку? Мне очень, прямо сейчас нужно! — он показал рукой на Стивена Кинга. — Я не могу отсюда отойти, а вы себе еще купите — я бы вам заплатил, да и приплатил даже за неудобство, но в данный момент у меня нет с собой денег… Может — позже?

— А что? Берите насовсем и читайте, я вам ее так подарю, — отчего-то сразу согласился Алекс, вдруг испытав неожиданный приступ альтруизма. Мужик казался вполне нормальным дядькой. Только сейчас Алекс узнал в нем того самого охранника, который встретился ему еще в первый приезд сюда, когда двое «нинзя» везли его под белы рученьки на предварительный разговор с «работодателем». — Берите.

— О, спасибо! — обрадовался рыбак. — Люблю, знаете ли, Стивена Кинга, а этот роман не читал еще. Не успел. Я у Стивена практически все прочитал, но особенно меня потрясла «Долгая прогулка». Понравилась «Буря столетия», но конец немного разочаровал — я ждал чего-то иного. Точнее я надеялся, что сущность Андре Линожа окажется другой. Так же понравилось «Безнадега», но опять же подкачал конец, у меня сложилось впечатление, что автору надоело писать и он смял концовку. А вы не пожалеете, что выручили меня. Заходите, если что.

С этими словами рыбак повернулся и растворился в воздухе. Вместе с ним пропали спиннинг, черный кот и том Стивена Кинга.

Почему Алекс тогда не упал в воду, он даже не мог потом сказать. Мог бы и упасть. Бессознательно, как лунатик, он прошелся туда-сюда по набережной, а когда настало время, отправился к своему менеджеру. Фирма ЮниКод арендовала этаж нового здания, где располагался некий коммерческий банк. Вся встреча прошла в каком-то полусне и на полном автопилоте. Подписав необходимые бумаги и получив то, что требовалось, Алекс снова бросился на набережную к гранитным ступеням. Рыбак уже сидел тут, но без удочки и без черного кота. Будто бы и не исчезал никуда. Алекс, рискуя простудить себе задницу, молча сел рядом и стал ждать. Почему-то ему казалось, что он обязательно все узнает, и этот странный мужик просто обязан заверить его, что он еще не окончательно сошел с ума. Некоторое время они молчали, глядя на серую воду, по которой плыли радужные бензиновые пятна. Сидя на набережной, Алекс впервые не почувствовал нормального для таких случаев веселого возбуждения и подъема настроения. Его раздирало любопытство.

— Вот, подложи под себя, а то заболеешь, — рыбак, перейдя на «ты», протянул Алексу деревянную дощечку — как раз, чтобы удобно сидеть. — Я — хранитель, — просто и спокойно заявил «рыбак». — Хранитель этого места. Давно уже, лет семьсот. Вот мои владения — кусок набережной от моста и до того угла. Эти дома тоже мои, до самого переулка. Хотя для нас, хранителей — семь сотен лет вообще-то не возраст. Город, правда, ставит свои правила, и хранители тут надолго не задерживаются. Вот если леший или болотник — он может тысячелетиями жить в своем месте, но если лес вырубят или болото осушат то все — беда хранителю. Мало кто сможет приспособиться к новым условиям. Я же, как в хранители попал? Было дело при блаженном князе… дай бох памяти… Юрии Данииловиче Московском, да. Москва уже давно существовала, но там, за рекой, здесь же еще диковато было, хоть и беспокойно. С юга частенько всякие лихие люди набегали: то татары наскочат, то соседние удельные князья, то обычные разбойники. Но главные торные дороги тоже на юг тянулись и здесь расходились — одна шла на Каширу и Серпухов, а вторая вела на Калугу. Прямо на этом месте, у развилки, кабак стоял, а место-то сырое было, болотистое. Вон там луга шли, а чуть дальше уже лес стеной. Я-то книжником тогда был, ученым человеком. А народ в ту пору простой жил, незатейливый. Книжников люди хоть и уважали, но побаивались, и что уж греха таить — не очень-то любили и не сильно жаловали. Так уж все приключилось, что жена у меня в тот год померла. Родами. Может — повитуха неловкая попалась, может так судьбе стало угодно, но и младенец синенький родился, так и не закричал ни разу — тут же помер: пуповиной за шейку обмотался. Схоронил я жену вместе с дитем, сделал все по-христиански, и пошел горе свое заливать — подальше за Москву-реку, в стоявший тут вот кабак. Любил я очень свою жену, и себя винил в ее смерти — надо было другую повитуху звать, говорили же мне знающие люди… Эх… Долго я пил, а когда пропил почти все, и вышел по нужде, так чуть не упал мордой в грязь. А когда немного в голове прояснилось, вижу — идет прямо на меня болотный дед. Весь светится и как-то вроде бы даже побаивается меня. Я-то болотников сызмальства знал — еще в детстве по ночам с мальчишками на болота бегал, в трясину палки кидал. Дурак был совсем. Это потом, когда меня в обучение отдали… но здесь разговор особый, к нашей теме отношения не имеющий. Так вот, подходит ко мне болотник и говорит: «Здравствуй, добрый человек. Разговор к тебе». Ну, не совсем так конечно сказал, не этими словами, но смысл такой, а сами-то слова не столь уж важны — меняются слова-то, за семь веков язык совсем иной стал. Я в ту пору уже с уважением научился к болотникам относиться. И к болотникам, и к лешим, и к полевикам, да и водяных не обижал никогда. Знал я, кто такие хранители и сколь трудна и нелегка их доля. Поздоровался я в ответ со всем почтением, и жду — что будет? А хранитель и говорит: «Вот смотрю я на тебя, и вижу — молодой ты еще, а жизнь свою потерять хоть завтра можешь». «А что моя жизнь? — отвечаю. — Без моей Евдокиюшки мне уже жизни на этом свете нет. Дом за долги отдам, и пойду по миру или к разбойникам в лес подамся. А там, сам знаешь, люди не живут долго. Или хворь какая сгноит, или добрые люди на вилы насадят, или тати[2] башку с плеч долой снесут, а то и в полон уведут». А дед мне и говорит — «подожди хоронить себя, поживешь еще. И как поживешь! Хочешь хранителем стать? Мое место занять?» Я тогда чуть не грохнулся — вовремя сел на землю. Удивился страшно. Но не желал я быть болотником — все-таки какая-никакая, а нечистая сила, что же мне — душу губить? На такое я идти не хотел. Но болотный дед не унимался: «Ты, говорит, чего от себя теряешь? Да ничего! Жизни у тебя, сам говоришь, нет уже, а если мое место займешь — то лет триста проживешь, это уж точно…» «Как триста? — говорю. — А душа как же?» «Что душа? Ты ее видел душу эту? Попов своих наслушался, а у вашего-то попа, разве ж у него душа есть? Вот то-то! А триста лет — самое малое, — говорит болотник. — Ты и много более проживешь, если, конечно, справно службу будешь нести и на рожон не полезешь. Человек ты умный, книжный, поселишься здесь, примешь облик поувереннее, и живи себе книжки читай. Ты, погоди, не перебивай меня, я тебя всему научу, все тебе растолкую, если сговоримся. А пока — подумай вот до следующей ночи. Приходи в это же время, как луна взойдет, и ответ свой дашь. А мне уже плохо тут — людей стало много, болото мое совсем загадили, всякое непотребное стали топить, скоро оно и совсем засохнет. Не могу я тут больше. Пора бы мне на покой, а ты молодой, крепкий, справишься». Вот так сказал, и растаял туманом. А на другую ночь, когда луна выползла, я пришел и согласился. А потом и хранителем стал…

Тут собеседник Алекса замолчал. Сам же Алекс тоже помалкивал, хорошо понимая, что разговор еще не закончен и паузу нельзя нарушать ни в коем случае.

— Ты хочешь спросить, почему я тебе все это рассказываю, да еще и книжку задарма выпросил? Ты тоже не так прост, если тебя к начальнику «ЮниКода» доставили. И сегодня, смотрю, снова туда ходил. Это просто так не бывает. Я же знаю, чем эти ребята там занимаются, мне все необходимо знать, что на моей земле происходит. Хорошее дело, кстати, нужное. Я бы и сам не отказался, но нельзя мне, да и не смогу — я к своему месту прикован, к своему миру. Вот и живу с тех пор здесь. Уходить с места своего не могу, не положено, запрет. Сначала я при кабаке том поселился, а как хозяин помер, то стал я вместо него, на чем и крест целовал. А место мое постепенно сжалось, как город тут строить начали. А когда канал выкопали, то и другие хранители потеснили. Но ничего — с соседями я всегда ладил, да и какие у нас с ними могут быть трудности? А я завсегда при своем деле — сейчас-то дома-то, вон какие! Новый вот еще построили, — он показал на банк, из которого Алекс не так давно вышел. — А я то дворником выгляжу, то охранником, то сторожем, то вообще никак не выгляжу. Квартира у меня здесь служебная — всегда кров над головой, и всегда я при службе. Без меня тут все в запустение придет, как все время случается у плохих хранителей. Видел же такие места? Как ступишь туда — так сразу мерзко, противно, тошно делается. Поэтому я тебе вот что посоветую, — продолжал хранитель, — если попадешь в хорошее место, а у тебя там какие-то серьезные проблемы или трудности возникнут, то сразу к местному хранителю адресуйся. Или к хранительнице, смотря кто там хозяйствует. Если правильно обратишься, то всегда поможет. А как обращаться — я тебя сейчас научу. Должен же я чем-то заплатить за Стивена Кинга…

И научил!

8. Пол Жданов

Как-то давно был период, когда я, вместе со своим тогдашним другом — психиатром Стивом Дэвидсоном, тренировался в технике нейролингвистического программирования чужого сознания. Просто так, чтобы испытать себя, ну, и для дела естественно. Надавив на нужные точки разума можно заставить всякого человека лить слезы, смеяться, уйти в депрессию; а в надлежащее мгновение принудить кричать от восторга, ненавидеть что угодно, а потом признать то, что он всю свою жизнь активно отрицал. И, что меня особенно тогда поразило, можно заставить выполнять любую чужую волю. Таким образом, я тогда подготовил ряд личных агентов, которые контактировали только со мной и ни с кем другим. Плата поступала сообразно отчетам — в зависимости от их объема, информативности и полезности.

Своих протеже я распихал в самые разные структуры в зависимости от занятий и профессий, но всегда туда, где проходят мощные информационные потоки. Техника — техникой, но старыми добрыми приемами, известными с глубокой древности, пренебрегать тоже не стоило.

Часть агентов постепенно куда-то пропала — кто погиб, кто умер по «естественным» причинам, а кто превратился в «овощи» и пополнил контингент психиатрических отделений для хроников. Но несколько человек осталось, что называется «в строю». Их я тщательно охранял и опекал, причем все они понятия не имели на кого работают — знали только, что на кого-то важного и влиятельного, а щедрая оплата их занятий спасала меня от излишней любознательности с их стороны.

На следующий день я развил бурную деятельность. В полиции ни друзей, ни хороших знакомых у меня уже не осталось, были только плохие знакомые. Всех хороших под разными предлогами уволили, или они ушли сами, а кое-кого вынесли «ногами вперед». Ну, так уж получилось — совпало так, что все мои друзья в ту пору были умными и порядочными людьми. Но один патрульный до сих пор мне был сильно благодарен за то, что я вытащил его из мутной и безобразной истории, в которую он попал по собственной глупости. Меня лично он не знал, имени моего никогда не слыхал, но понимал, что есть некто, кому он обязан всем, и периодически я мог получать от него ту информацию, что не проходила по каналам связи. Сплетни, байки и слухи, но временами — закрытые данные. Очень часто даже простой треп содержал бесценные зерна истины, что при всей нашей мощи никак не получалось добыть обычными путями. Однако этим информационным каналом я не злоупотреблял — берег его.

Подготовить сообщение для «Гаспара», как я шифровал своего человека в полиции, нужно было так, чтобы никто посторонний ничего бы не понял. «Гаспар» славился своими внебрачными детьми и никогда не принадлежал к обществу трезвенников. Кроме того, он был страшный обормот и мог по безалаберности оставить мою записку где угодно.

«Слушай, ты! Когда мне долги вернешь? Меня интересуют алименты за ТРИ последних месяца, а чека от тебя что-то не видно. Напоминаю, если ты забыл.

Паула.»

«Паулой» был я. Получив это сообщение, «Гаспар» поймет, что к чему, соберет все необычное, что слышал за последние три месяца и переправит мне. Или сообщит, кто ведет наиболее интересные дела. Это уж он сумеет сделать.

Письмо от «Гаспара» пришло через двадцать четыре часа. Это было короткая записка, содержание которой ничем не отличалась от любого такого же письма затюканного жизнью мужика давно уже не тоскующего по своей бывшей любви.

«Паула, дорогая, буэнос диас!

Рад слышать твой голосок. Как ты? Все поправляешься? Как наша малышка? А твой мачо? Все еще пьет? Привет ему от меня. Я не смог вовремя перевести деньги, уж извини. Занят был по самое это самое. То лейтенант Гибсон припашет, то сержант Димовски что-то для меня придумает. И все за два последних месяца! Извини, дорогая, но пока только часть суммы. Остаток — через две недели.

Ну, пока, моя Пышечка. Твой Птенчик.»

Ага. Значит лейтенант Крис Гибсон и сержант Грегори Димовски занимаются чем-то для меня интересным. Причем времени у первого два месяца, а у второго — всего две недели. Забавно!

Другие мои информаторы действовали кто в СМИ, кто в службе досуга, кто еще где. На тот момент интерес для меня представляли пятеро. Кроме «Гаспара» еще оставались: «Сильва», «Уллис», «Гарри», «Пейдж» и «Санх». Им всем я разослал одинаковые шифровки, в переводе выглядящие так:

«Узнай, что криминального сейчас происходит в твоей среде. Интересуют только особо скандальные дела, исключительно те, что зацеплены полицией, но еще не дошли до суда.»

«Сильва» или, как называли ее подчиненные «Мадам», заведовала крупной сетью частных предприятий службы интимных услуг, и ее авторитет в этой деликатной сфере бизнеса был непререкаем и исключительно высок. Свою репутацию, как основу личного благосостояния, мадам сама выстроила по кирпичику собственными руками и ценила необыкновенно. Ее красивые, большие, удобные и элегантные (хоть и публичные) дома всегда были полны гостей. Особенную популярность они снискали тем, что по желанию клиентов предоставляли сертификаты безопасности и качества обслуживания, а также письменную гарантию отсутствия всяких средств наблюдения и прослушивания с печатью и собственноручной подписью «Мадам». Людям это нравилось. Но никто не давал никаких обязательств, что уже потом, после посещения этого райского уголка, клиенты не станут объектом чьего-то пристального внимания и наблюдения. Посетителями дома мадам «Сильвы» были как одиночные скучающие мужчины и богатые респектабельные дамы, так и пресыщенные долгим браком супружеские пары, суетливые старички и нервные прыщавые юнцы с немытыми волосами и жадными глазами.

«Уллис» возглавлял один из престижных гламурных глянцевых журналов и года два назад часто мелькал в сводках новостей, регулярно оказываясь на разнообразных светских вечеринках и официальных приемах. Он отлично знал, кому и за что достаются должности главных редакторов, причем знал это не понаслышке. Он многое мог поведать о наркотиках и авторских правах, о том, как стать богатым и знаменитым, а также о том, сколько и на чем зарабатывают издатели, и о том, что и для кого нужно сделать, чтобы кем-то стать в этом мире. Сейчас его стало почти не видно и не слышно, но он по-прежнему главный редактор и по-прежнему его знают практически все. Ни для кого не секрет, что до того, как он отовсюду исчез, характер у него был гораздо более гадкий, чем теперь. И хотя всевозможных журналов в настоящее время развелось великое множество, существует всего несколько десятков издательских домов, у которых имеется по пять-шесть действительно популярных изданий. Их тусовка непрерывно мигрирует, люди переходят из одного издательства в другое, и тусовку эту весьма занимательно наблюдать со стороны. Их мир очень разнообразен, специфичен и изменчив, там вечно кипят африканские страсти и расползаются потрясающие слухи. Но слухи и страсти для избранных, для тех, кто в теме. Мне всегда было интересно узнавать людей из другого мира, тех, кто лично мне не известен, и «Уллис» здесь был просто незаменим. В свое время я доказательно поймал его на неоднократной продаже одного и того же материала разным изданиям. Казалось бы — чего проще? Вполне очевидное жульничество. Сами издатели должны ловить своего служащего на столь нелояльных действиях. А вот поди ж ты! «Уллис» всегда ловко подставлял кого-то вместо себя или на что-то переводил стрелки, поэтому регулярно выходил сухим из воды.

«Гарри» — лидер одной из влиятельных криминальных группировок, или, как теперь принято говорить — крупный альтернативный бизнесмен — знал много такого, что никогда не доходило до ушей федеральных служб. Даже при современных возможностях мы были бессильны, если информация изустно передавалась в лесу, или под землей, или еще в каком-нибудь глухом, скрытом от посторонних глаз и ушей месте. Официально «Гарри» являлся владельцем крупной сети супермаркетов. Ранее был судим за злостное уклонение от уплаты налогов: другие обвинения доказать так и не удалось. Его группировка через какое-то время даже снялась с учета в полиции и недавно легализовалась вполне официально, став частью истеблишмента. «Гарри» любил отдыхать в шикарных ресторанах, элитных ночных клубах и в саунах с супердорогими девочками. Коллекционировал картины, антикварные автомобили и бриллианты. Мне было хорошо известно, что всего месяц назад по его приказу взорвали загородный дом другого именитого авторитета — его конкурента. Тоже коллекционера картин и бриллиантов. «Гарри» считал, что работает ни много, ни мало, как на самого Президента, поэтому чувствовал себя довольно уверенно. Я не особенно стремился его разубеждать.

Агент «Пейдж» — старый, ушедший на покой мультимиллионер, единственный из всех, кто трудился просто так, из любви к искусству, ибо ни в деньгах, ни в тайном покровительстве особо не нуждался. Имя квартиру в пентхаусе высотного дома с круговым обзором, он мог в свой огромный телескоп, снабженный самой современной записывающей аппаратурой, заглядывать в окна и обозревать значительный сектор города. Обычно собранная им информация была малоинтересна, но иногда, очень редко, попадались презабавные и весьма ценные эпизоды.

Что касается «Санха», то он — высокопрофессиональный актер — как мифический Протей, мог принимать любой облик. «Санх» становился кем угодно и мог оказаться в любое нужное время в любом нужном месте. Ну, не совсем в любом, но в том, куда хоть теоретически способен попасть человек с улицы. «Санх» всегда отличался эксцентричным поведением, объясняя свои странности легким психическим расстройством: «С раннего детства меня преследовали удивительные вещи, что-то вроде галлюцинаций, но это все началось еще задолго до наркотиков». Помноженные на многолетнюю наркоманию, эти «галлюцинации» превратили его, одного из самых удивительных и талантливых из ныне живущих артистов, в рекордсмена по количеству арестов, судов и прерванных курсов лечения. Этим же, при желании, можно объяснить многое из его «паранормальных» способностей.

Все эти замечательные люди пока безмолвствовали, однако их молчание еще ничего не значило — хоть и не сразу, но отвечали они всегда.

9. Алекс

Алекс очень любил Петербург, но не был там уже давно. Так получилось. Все время что-то мешало: то неожиданная простуда, то перелом большого пальца на ноге, то еще нечто непреодолимое. Причем все эти форс-мажорные обстоятельства возникали уже тогда, когда билеты были давно куплены, вещи собраны, а все друзья оповещены. И вот в самый последний момент отъезд приходилось срочно отменять, билеты сдавать, а друзей информировать о безотлагательном изменении планов. Срывы следовали один за другим с банальным повторением. В этом было нечто мистическое, несоответствующее жизненной логике, что-то нарушающее привычное течение событий.

А хороших друзей в Городе-на-Неве у Алекса имелось несколько. Эти совершенно разные люди друг о друге не знали и ничего общего между собой не имели. Хотя — нет. Нечто общее все-таки наличествовало: все они были коренными петербуржцами, достаточно хорошо знали самого Алекса и сравнительно неплохо к нему относились.

На этот раз подвернулась оказия — пожить неделю в Питере в гостинице Академии Наук за счет госорганизации — кто ж от такого откажется? Правда халява предусматривала доклад и участие жены Алекса на некоей научной конференции, но это казалось обстоятельством несущественным. Да и какая-то окололитературная тусовка совпала очень кстати. Алекс получил приглашение по электронной почте и долго думал — идти туда или не идти? Решил — идти, вернее — ехать. Главное — приехать вместе с женой в Питер, а уж там — как-нибудь все и образуется. Каждый будет ходить куда хочет, заниматься своим делом, и ни в чем не станет зависеть от другого. Но некая мистическая сила, не допускавшая Алекса в Петербург последнее время, за четыре дня до отъезда снова начала напоминать о себе: у Алекса вдруг сильно заболело горло — задняя стенка глотки воспалилась, и стало больно глотать. Алекс шарахнул по своему бренному организму антибиотиками в комплексе с противовирусными препаратами и витаминами. Горло болеть перестало, но появился кашель. Алекс применил специальный спрей. Кашель стих, но возник насморк. Алекс подавил и его. Тогда охрип голос — процесс затронул голосовые связки. Решив, что это уже ерунда, и с проблемой можно справиться по ходу дела, Алекс взял все необходимые лекарства и вместе с женой поехал на вокзал.

Ночной поезд отходил в ноль пятьдесят, и носил имя хорошо известного на российской земле путешественника — Афанасия Никитина. Что было общего у этого неудачливого бизнесмена средневековой Руси с соединяющим две российские столицы маршрутом, Алекс не знал. Да и никто, вероятно, не знал.

Алекс спал в ту ночь плохо — ему снились тягучие и нелепые сны, от которых он часто просыпался.

В современной традиции считается, что человеческий сон — это отражение того, о чем спящий замышлял, что когда-то уже видел и что делал. Так ни для кого не секрет, что люди незрячие от рождения зрительных образов во сне не видят. Говоря по-другому, во сне возможно только то, что уже когда-то было, однако события видятся в абсолютно искривленном облике. Часто человек наблюдает совсем даже невообразимые сны. В мозгу спящего субъекта, как в фильме, за короткое время может проходить вся человеческая жизнь. Но какие бы удивительные зрелища ни разворачивались в сновидении, перед мысленным взором, все они кажутся спящему человеку настоящими и истинными.

Алекс не любил ночевать в поездах. И вообще поезда не любил, особенно ночные, те, где нужно спать.

Почему-то считается, что прогресс человечества невозможен без развития агрессивной техники. Однако всегда и рядом был совсем иной путь. Временами отдельные люди, или даже целые группы пытались идти по этому пути — объективная история знает много эпизодов, когда некоторым народам такое даже удавалось, но так уж сложилось, что технология забила их, вытеснила и стерла. Почти. Поэтому создание разнообразных искусственных монстров почитается за великие достижения, а эти самые монстры, встав на службу человеку, якобы помогают ему на неправедном пути искажения природной реальности.

Железные дороги — одни из таких рукотворных чудовищ.

Алекс всегда завидовал черной завистью тем счастливчикам, которые, заняв свое законное место в вагоне, почти сразу же отрубались и мирно дрыхли на своей полке до самого места назначения. Но от дневных поездов уставала пятая точка, да и весь день пропадал полностью, а самолеты теперь подорожали до такой степени, что уже мало кто из простых смертных летал на них из Москвы в Петербург.

Когда по срочному делу неожиданно и вдруг едешь в иной город, и едешь всего-то на один или два дня, и когда времени в обрез, а ресурсы крайне ограничены, то никогда толком не знаешь, сообщать кому-то или нет. С одной стороны — вроде бы надо: неприлично и неудобно перед теми, кто знаешь ты, и кто знает тебя. Вроде как скрываешь что-то, или прячешься от кого-то. А с другой стороны — зачем? Времени на общение все равно нет, все расписано по минутам, и если позвонишь, то почувствуешь некоторое неудобство — а вдруг объект твоего потенциального внимания занят, а ты сваливаешься, как снег на голову: «Привет! А я в твоем городе! Ля-ля-ля, ля-ля-ля! Как дела?» Вдруг твой знакомый не в настроении, не желает тебя сейчас видеть, у него другие дела, иные планы, в которых тебе нет места? А вдруг твой звонок или сообщение поставят твоего приятеля в крайне неудобное, сложное или двусмысленное положение?

Поэтому Алекс в таких случаях всегда молчал, друзьям не звонил, и ничего лишнего никому не говорил. Ночь туда, ночь обратно. День там.

Но поездка на неделю — дело совсем иного порядка.

На ту самую литературную тусовку, куда его собственно и приглашали, Алекс не пошел — почему-то в последний момент резко расхотелось идти туда. Было решено просто побродить по городу и повидаться с теми, кого он давно уже не видел.

Имелось и еще одно потаенное желание — в Петербурге он хотел найти себе новую работу.

В первый же день, сразу после вокзала, Алекс отзвонил почти всем своим питерским друзьям, только с одним номером вначале возникли некоторые заминки — телефон оказался полностью заблокирован. Отправив жену на ее совещание, Алекс безуспешно пытался связаться с владельцем телефона. Такому упорству существовало простое объяснение: в свое время обладатель этого номера, вернее обладательница — эффектная медноволосая девушка — пообещала Алексу всякие проклятия и беды на его голову, если по приезде в Петербург он сразу же ей не позвонит. Вот он и звонил. В конце концов, после ряда усилий, пробилась СМС-ка, связь установилась, и встреча была назначена.

На встречи с отдельными друзьями желательно приходить без жен, и вообще без дополнительных людей. И не надо думать ничего такого непристойного! Все намного проще — ведь у каждого человека своя область интересов и свой круг личного общения. Чем больше людей, тем меньше зона пересечения этих кругов и областей. И далеко не всегда можно и возможно найти темы для общих разговоров. Каждый раз кто-то быстро начинает скучать или чувствовать себя чужим и лишним, кто-то вообще не понимает смысла бесед, для кого-то недоступны употребляемые в компании шутки, а кто-то просто не знает, как себя в данном обществе принято вести. Поэтому всегда хорошо, если компания собирается неслучайная. Тусовка.

Ехать предполагалось на метро, ибо на такси тратиться не хотелось. Да и не требовалось.

Питерское метро отличается от московского очень сильно, и дело даже не в том, что сразу бросается в глаза — станции закрытого типа, другая схема, другая эмблема, другая реклама и иное ее оформление. Есть много такого, что полностью меняет ощущения пассажира, и вы никогда не забудете, что сидите именно в питерском, а не в московском метро. Кстати, в электричках этого нет. Электрички (кто еще помнит, что это такое) все примерно одинаковы.

В питерском метро нет вони и нет духоты. Нет того убийственного скопления народа, когда толпа сминает вашу личность и несет куда-то туда, куда движется сама. И дай бог, чтобы ее направление совпадало с вашими жизненными целями.

Московское метро переполнено. Люди едут в скотских условиях. Из-за тесноты все озлоблены, раздражены и страдают от всеобщего хамства. Ехать в час пик вообще невозможно — кромешный ад, люди готовы убить всякого… Личное авто проблемы не решает, поскольку на дорогах вечные пробки.